Лев Рыжков

Зомби-апокалипсис русской литературы

Предисловие
Юрия Полякова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82.09:821.161.1

ББК 83.3(2)6

Р93

Автор:

Рыжков Л. В.

«Литературная критика – занятие весёлое», – уверен автор этой книги, журналист и писатель Лев Рыжков.

Что, если попробовать поговорить о «властителях дум», которых навязывают читателю ангажированные критики и премиальные жюри, без пиетета и восторженного придыхания? Тогда откроются удивительные обстоятельства. Вознесённые сервильными авторами рецензий на пьедесталы, эти короли и королевы окажутся либо голыми, либо в совсем уж непрезентабельном неглиже. Мы увидим их корысть и меркантильные интересы, пустоту творческих замыслов и халтурность исполнения.

Издание состоит из рецензий, в разное время публиковавшихся на портале Alterlit. Некоторые тексты представлены читателю впервые.

УДК 82.09:821.161.1

ББК 83.3(2)6

© Рыжков Л. В., 2025

ОЧЕНЬ СВОЕВРЕМЕННАЯ КНИГА

Книга, которую вы держите в руках, по-своему уникальна. Вы не только будете читать её с неослабевающим вниманием, возмущаясь, протестуя, смеясь, соглашаясь, но не успокоитесь, пока не дойдёте до последней страницы, и попросите: «Ещё!»

«Не может быть, это же литературная критика…» — усомнится кто-то из тех, кто привык к тому, что статьи и рецензии читать так же утомительно, как бесконечный список противопоказаний и осложнений к лекарству от изжоги. А известно ли вам, зайцы мои, что в лучшие времена отечественной словесности — и в прошлом, и в позапрошлом, и в позапозапрошлом веках — именно критика была у публики излюбленным жанром: с обзорных статей, рецензий, разборов новинок начинали читать журналы и газеты, именно эти материалы вызывали больше всего споров, превращая литературный процесс в настоящую корриду, где критики были подобны ловким тореадорам, которые дразнили красными плащами и тревожили уколами шпаг, а то и пронзали насмерть тогдашних литературных быков и зубров.

Я ещё застал те баснословные времена и вспоминаю о них с трепетной благодарностью. Почему же сегодня литературная критика мало кому интересна? Ответ прост: критик, чтобы притягивать читателя, должен быть, во-первых, честен, во-вторых, смел и независим, а в-третьих, умён, остёр и талантлив. В противном случае тореадоры превращаются в суетливую обслугу арены, прибирая за обленившимися и раскормленными, как боровы, тельцами увесистое дерьмо и уверяя, мол, это самое дорогое, что есть у быков для почтенной публики.

Почему так случилось, разговор отдельный. Тут много причин. Прежде всего, это падение общего уровня отечественной словесности, что неизбежно после цивилизационного слома, пережитого нами в девяностые годы. Сыграло свою печальную роль и поголовное обнищание тружеников пера: на пустой желудок немногие способны быть объективными и принципиальными. Сказалась и тотальная коммерциализация издательского дела, когда стало ясно, что хорошо распиаренная книга продаётся лучше, чем хорошо написанная, а просвещённый советский читатель, умевший самостоятельно по достоинству оценивать тексты, стремительно тает согласно неумолимым законам демографии. Асфальтовым катком прошлось по критике многолетнее монопольное господство в культуре гормональных либералов, раздававших премии и лавровые венки исключительно единомышленникам и родичам не за талант, ясное дело, а за то, что свои. Наконец, во весь рост встаёт вопрос, а где их печатать, эти критические статьи и рецензии, если журнал «Новый мир», прежний властитель дум, по количеству экземпляров давно сравнялся с малотиражкой похоронного треста «Ритуал». Публиковать в интернете? Можно попробовать… Но это как если поставить посреди городской свалки киоск с продукцией парфюмерной фабрики «Новая заря» и надеяться, что покупатель найдёт к нему дорогу по запаху…

Вот до какого ничтожества, по сути, пала наша критика. Но главная беда в другом. Поверьте мне, очевидцу: то, что печаталось на страницах застойной «Правды», было при всех издержках гораздо ближе к реальности, чем то, что вы прочтёте о современной словесности в статьях, обзорах и рецензиях, опубликованных на страницах «Знамени», нынешней «Литературной газеты» или на сайте какой-нибудь Юзы Галифович.

«Неужели, — воскликнете вы, — всё так плохо?» Отвечу: ещё хуже, чем вы подумали. Но в том-то и особенность тёмного царства в нашем Отечестве, что в нём всегда пробьётся луч света. Речь о немногочисленных участниках литературного сопротивления. Назвавшись «новой критикой», они вот уже несколько лет используют любую трибуну, чтобы донести до читателя правду. В 2021 году по моей инициативе работы этих робин гудов российской словесности были собраны в объёмистую книгу «Про́клятые критики», которую выпустило в свет издательство «Прометей», вызвав восторг честных пользователей родной литературы и вопли да скрежет зубовный её использователей. Я написал к сборнику вступительную статью «Новое платье отечественной словесности». Думаю, название говорит само за себя, а о том, что король-то голый, отважно заявили такие авторы книги, как Вадим Чекунов, Сергей Морозов, Константин Уткин, Светлана Замлелова, Инесса Ципоркина и Александр Кузьменков. Два последних замечательных критика из этого списка, к великому сожалению, недавно покинули наш несправедливый, но такой заманчивый мир.

По странному стечению обстоятельств, а точнее, по моему недосмотру в том сборнике не оказалось статей одного из самых ярких членов группы «Новые критики» Льва Рыжкова — неутомимого борца с «буквопродуктом», который пытаются выдать за настоящую литературу, прикрывая срам бездарности дипломами «Большой книги» и «Ясной Поляны». Кто интересуется процессом, хорошо знаком с блестящими, тонкими и гомерически смешными статьями-разборами Рыжкова, регулярно выходившими до недавнего времени на интернет-ресурсе «Альтерлит». Теперь же мы имеем возможность объять творчество Льва Валерьевича в объёме полноценной и очень своевременной книги. Завидую вам, друзья, ведь я уже прочёл этот сборник в рукописи…

Юрий Поляков

А

СЕКРЕТ УСПЕХА НАДИ АЛЕКСЕЕВОЙ, ИЛИ ПОПАДАНЦЫ В НЕГЛИЖЕ

(Надя Алексеева. Белград / под ред. Елены Шубиной. М.: АСТ, 2024)

Это вот мы, молодые и не очень, уже который год что-то там начинающие авторы, это самое что-то там порою пишем. Но каждого литератора (особенно дебютанта) угрызает мысль: а куда же потом это что-то девать? Правда ведь? Так ли мы уверены, что плоды наших прозаических бдений примет Шубина? Или «Альпина»? Или хоть кто-то?

Совсем не уверены, правильно. И мысль о неприкаянной судьбе детища, конечно же, всех нас угрызает. Ведь, скорее всего, оно, выстраданное, канет в папке «Корзина» редакционного компьютера. Мы-то с замиранием сердца будем ждать имейла из издательства. Когда мы получим весточку, наше сердце будто смоет струёй унитаза в саму преисподнюю. «К сожалению... политика нашего издательства... спасибо за внимание к нам...» — и прочие аналогичные слова, маскирующие лишь одно: «Лезут тут всякие!»

Но в то же время смотрите, зайцы мои, кому-то же удаётся играючи форсировать эту самую про́клятую как графоманами, так и честными бродягами-авторами преграду. И мало того — так заблистать в лучах признания, что зарябит в глазах.

Вот, например, есть такая Надя Алексеева. В прошлом году она, можно сказать, вознеслась на литературный олимп. Как сообщают нам открытые источники (сайт издательства АСТ), писать Надя училась в хорошо нам знакомом заведении под названием Creative Writing School, в мастерских Ольги Славниковой и Дмитрия Данилова.

Дмитрий Данилов, если кто не знал, в уходящем году местоблюстительствовал на посту председателя Совета экспертов премии «Большая книга». Думаю, что Надя хорошо училась в CWS — и потому по окончании этих курсов по вдуванию таланта в башенные отсеки перед нею открылся целый универсум возможностей: и журналы, и премии, и публикация дебютного романа у самой Шубиной, и тут же, не приходя в сознание, — номинация на «Большую книгу», «Ясную Поляну», «Лицей», на премию МХТ и прочая, и прочая.

И вот деталь, зайцы мои. Помню, в прошлом году, когда дебютный роман «Полунощница» ещё и до прилавков-то толком не дошелестел, появились в соцсетях фотографии с некоего праздника. А там — какая-то оранжерея, шампанское вёдрами, панорама Москвы (видно, на каком-то высоком этаже башен Москва-Сити фоты делались). Были на тех фотках умеренно просветлённые лица широко известных в узких кругах литературных старцев. И между ними — относительно юное создание лет тридцати пяти. Собственно, Надя Алексеева —

Героиня вечеринки

А вы вот, зайцы мои, представьте, что же надо написать, чтобы первый же твой крупноформатный набор букв чествовали вот так — с шампанским, почтенными старцами? Это что же такое эпохальное для страны и мира должно было насочиться с маникюра на монитор?

Мы даже, если помните, «Полунощницу» анализировали. Это с трудом выводимое из памяти повествование открывается масштабным блевантином на койки из сетки-рабицы. А так вообще — повествование про валаамских волонтёров и бомжей. Нам были показаны совсем не живописные закоулки святого острова, ампутанты в бане, забытые государством инвалиды войны. Не сказать, чтобы всё это было легко написано.

Тем не менее «Полунощница» очень гладко прокатилась по премиям, вкатилась в шорт-лист «Большой книги», где и удостоилась премии «Выбор поколения». То есть молодёжь это, типа, читает.

Премиальный процесс в России — причудлив и омерзителен, как анатомия гуманоида. В общем-то, любой ПК-пользователь без труда найдёт связь между председателем премиального жюри и номинанткой, поймёт, кто у кого и где учился. Но эти взаимосвязи нисколько не замаскированы, а, можно даже сказать, выпячены.

Ну, конечно, предположим мы, «Большая книга» уже не первый год даже не особо нативно рекламирует CWS — странное заведение, где даже не всех преподавателей заподозришь во владении русским литературным языком. И триумф Алексеевой может быть знаком культурным родителям: хотите, мол, чтобы ваше чадо не просто буквы складывать в продукт научилось, а ещё премий наполучало? Тогда вам сюдой-с. Да и какая реклама, о чём вы? Большие цацки и литинститут получает. Но никто ведь не заподозрит оргкомитет в рекламных услугах.

Ладно, мы тоже никого и ни в чём подозревать не станем. Давайте лучше попробуем преисполниться

Безумной надеждой

На что? Ну хотя бы на то, что новый буквопродукт от Нади Алексеевой не будет оставлять тяжкого послевкусия. А то знаете, как на сомнительном полустанке беляшей, сойдя с поезда, наберёшь. А потом начинается послевкусие. Хорошо, если не на весь плацкарт.

На самом старте нас оповещают: «Работа над романом велась в литературной резиденции Дома творчество (так в тексте. — Л.Р.) Переделкино и на форуме “Таврида-АРТ”».

То есть видите, зайцы мои, как трепетно носятся с огонёчком таланта в Редакции Елены Шубиной. Вот тебе, детка, литературная резиденция. Только твори, слышишь, твори в этом Доме творчество!

Не знаю, как вы, но я уже на этом месте понял, что ничего хорошего дальше не будет. Несчастный этот «Дом творчество» был ведь сигналом внимательному путнику: «Не ходи сюда! Оставь надежду, всяк входящий!»

Так ведь нет! Кто их, эти зловещие предупреждения, всерьёз-то воспринимает? Да и, в конце концов, чем рискует человек, погружаясь в потенциально премиальный буквопродукт? Если он глуп и полон косяков, так похихикать можно, почувствовать своё превосходство. Тоже, в принципе, приятное, хотя и сомнительное, времяпрепровождение.

Так, да не так. По-настоящему тлетворный буквопродукт может не блистать бранзулетками косяков, быть вылизанным. Просто после него приходит опустошение. Теряешь веру в человечество, в его способность сказать хоть что-то новое в литературе. А ещё — надолго и всерьёз портится настроение. Жизнь начинает представать в чёрных, безрадостных тонах.

Собственно, к катарсису подобного рода и ведёт нас буквопродукт «Белград». Возникает ощущение, что в душу наклали. Смыслов, конечно, но от этого никому не легче.

Но мы, пожалуй, забежали вперёд. Давайте, может, просто любопытства для посмотрим на то,

Чему учат в школе

…Креативной письменности. Так, предложения покороче, абзацы поменьше. Сомневаешься в знаке препинания — ставь «;». Ничего нового. Хотя…

Я ещё с «Полунощницы» обратил внимание на то, что авторша внимательна к мусору. До сих пор не могу развидеть валаамских помоек и «смятые кадила» в них.

В «Белграде» Надя Алексеева остаётся верна себе и исключительно внимательна к мусорным кучам. Уже в самом начале героиня наблюдает, как опрокидывают мусорный бак:

«…Кран поднял и опрокинул в кузов мусорный бак. Из него вывалились пакеты, звякнули бутылки. В мусорном потоке промелькнуло что-то светлое, изящное, вроде винтового табурета, который ставят к роялю. Или показалось».

И дальше два-три раза мы мусорные баки всё же обследуем. Вот, например, на 59-й странице:

«Мальчишки лениво перелезли через борт. Обшарили все четыре бака, наполняя тележку банками из-под кока-колы, пива и еще какими-то железками, приставленными к контейнерам сбоку, будто специально для них».

Если в локациях текста нет подходящей помойки, мы вместе с авторшей заглянем под стол:

«Под столом вздрогнул сор: белая собачья шерсть, в которой запутались крошки, вишневая косточка (видимо, еще прошлогодняя), длинные темные волосы».

Так что, если, проходя по улице, вы видите, что кто-то роется в мусорном баке, то не спешите с выводами. Конечно, это может быть бомж, или модник-фриган, или приблудный козёл (если вы в Бутово). А может быть и воспитанник CWS, вышедший на творческую практику.

Или вот вам —

Ещё одно ноу-хау

Вот оно — надо тратить как можно больше слов на пустяки, на то, что в тексте больше не появится и никакой роли не сыграет. Как, например, здесь:

«Порывшись в кухонных шкафах (…), Аня нашла турку. Она стояла под мойкой, возле банки с застывшей в камень мукой. В российских квартирах там прячется початая пачка соды. У Ани и у самой была такая, бог знает для чего: посуду содой никто не натирал, на выпечку шел разрыхлитель… Ведь из соды можно делать компресс, если покусают комары, но на шестнадцатый этаж кровососы не залетали. Аня даже не помнила, зачем купила соду. Может, от прежних хозяев досталась».

Можно было бы предположить, что в сонм наставников CWS прокралась в гриме Дарья Донцова и учит расходовать слова впустую. Хотя у Агриппины Аркадьевны, пожалуй, эта сода стала бы орудием преступления, то есть судьба её была бы поинтересней. Но здесь у нас — боллитра. Здесь так нельзя.

Помните, как Чехов говорил про ружьё на стене? Здесь Чехов тоже говорит. Но другое:

«Это у меня мужицкая привычка: слова экономить, резать. Только работайте, каждый день пинками гоните себя за стол. Хватит быть дилетантом».

Ощущение полного погружения. Как будто на семинаре в CWS побывал.

Чувствую, у вас возник вопрос:

При чём здесь Чехов?

А он здесь есть, зайцы мои. Чуть ли не главный герой. И мы к нему неминуемо придём. Давайте ещё два слова про стилистику с поэтикой скажем, а потом — к Антон Палычу.

Язык здесь — серый, промозглый, шубинский и форматный. Иногда с претензией. Но радует, что синтаксис всё же незамудрённый. Короткие предложения влетают в мозг. Некоторые словоупотребления удачны. Например, такое:

«Юбилейно запахло цветами».

Иногда авторша начинает фривольничать со словами. Порой даже симпатично. Как здесь:

«…вышла с улыбкой, которую надевала на брифинги с клиентами. Как же это называла Карина? Серьезная доброжелательность? Заинтересованность? Какая-то, в общем, -ность».

Это нормально. Текст старательно, ученически, перечитан. Может быть, даже и вслух. Это тоже хорошее авторское качество. Но всё равно даже через грабли вычиток и частое сито редактур, но прорывается что-то графомански-залихватское:

«Над мальчишкой сгрудились спины в майках и куртках…»

Я бы, конечно, лучше посмотрел, как «вспиниваются груди». Ну да ладно.

Отличники CWS, мне кажется, развлекаются вот каким диким способом. Откроют словарь Даля, выловят какое-нибудь слово — и давай использовать его к месту и не очень. И появляются в буквопотоке вдруг какие-нибудь «… розы, скрещавшие на лету длинные стебли…».

Слово-то такое есть. Но глаз режет. Но уже через пятьдесят страниц крупными буквами мы видим, как: «Показалось, что внутри скрещиваются пыльные лучи фонарей, курится дымок…» И становится удивительно: как это пыльные лучи не «скрещаются»?

Ну да ладно. Давайте-ка, заюшки,

Перейдём к сюжету

Хотя он здесь скользок, расплывчат, норовит вывернуться, разметаться ошмётками. Но мы его соберём и осознаем, хе-хе.

Вообще, «Белград» — повествование о релокантах. То есть что-то наподобие недавно обозревавшегося «Курорта» Секисова. Но разница всё же есть. Если Секисов даёт галерею ярких типажей куколдов, бандитов, аферистов, непризнанных писателей и прочих деятелей искусств, то Алексеева в таком роде не даёт нам ничего. Ярких типажей нет вообще. Сама героиня — тускла, как проведшая всю жизнь в шкафу моль. Те, с кем она общается, тоже не фонтанируют типажностью. Это публика из самого обычного офиса: вот не очень приятный мужик в пиджаке, вот склочная баба, вот начальник. У героини есть хипстер-муж, полная тряпка, без малейших признаков индивидуальности.

В общем, перед нами некий «офис в изгнании», когда все сотрудники решили перебраться поработать за границу. Как-то бредовато, согласитесь. Хотя всё может быть. Если ребята, допустим, айтишники. Но ребята занимаются курьерской доставкой продуктов питания. В буквопродукте есть новогодний эпизод, когда все, даже героиня, развозят по клиентам тухлое мясо.

Кое-какую надежду в плане характера представляет собой мать главгероини — примитивная подмосковная тётка со склочным характером и стремлением воспитывать. Из героев нашего времени самая живая тут — она.

В первой трети ничего не происходит. Героиня приезжает в Белград, шарится по кухне, гуляет по окрестностям, едет в «Икею». Это — всё. Хотя нет. Героиня решает бросить копирайтерство:

«— (…) Ну, не могу я больше слова тратить на это.

— А на что можешь? — где-то там, в своей московской квартире, Карина резко повысила голос. — Халтуру опять взяла параллельно — так и скажи! Нечего из себя писателя строить… У нас тоже, знаешь, терпение не резиновое».

Добавим, что терпение московской леди-босса той же консистенции, что и наша рецензия. Будем кратки.

Потом, откуда ни возьмись,

Появляется Антон Павлович

Что русскому классику делать тут — в повествовании про «офис в изгнании» и тухлятину? А вы не спешите, сейчас расскажем.

Короче, знаете, как в кино бывают флешбэки, когда показывают предшествующие события? Так и здесь у нас такой вот архифлешбэк вдруг наступает. Примерно на две трети книги.

Повествование откатывается к событиям полуторагодовалой давности, когда героиня — копирайтерша вдруг получает заказ на любовный роман. Вот как выглядит ТЗ со стороны редакторши:

«— Вы, Анна, женские романы читали? Похоже, нет, очень уж вы серьезная. А вы засуньте нос. Там сюжет всегда бодрый, хоть и предсказуемый. Она такая, он сякой, и всё у них сперва не ладится. Вроде каменистой дороги. Чехова с Книппер в этом ключе развивайте».

Редакторша нудно поучает о тонкостях профессионального письма:

«— К чёрту достоверность! Главное — клубничка. Ну, что там было? Чулки, корсеты…

Пока редактор накидывала похабные детали, Аня машинально конспектировала, думая, что не так она хотела стать писателем. Совсем не так».

В общем, созревший автор боллитры перед нами.

А потом мы переносимся в чеховские времена и наблюдаем, как Антон Павлович знакомится с актрисой Книппер. В принципе, история известная.

И вот тут-то, именно в чеховской линии повествования, Алексеева начинает писать отчётливо, с характерами и действием. Неужели так прониклась? Нет. Просто не надо придумывать событийную линию. А в современности — разительный контраст. Блёклая героиня нелепо флуктуирует по Ялте, а авторша пытается хоть чем-то её занять.

Потом, видимо от отчаяния придумать что-то лучшее, авторша отправляет её — куда? Да в прошлое же. Только что она была в современности, смотрела на ныряющих детей, как происходит вот что:

«Вдруг рощу на склоне словно проредили: дуб, нависавший над скамьей, стал тонким, юным; блеснул не видный за ним ранее шатер церкви. Аня вскочила, протерла глаза, замерла».

Пикантная деталь: Аня — в шортиках и топе. А тут к ней выходят Чехов и Книппер. Опа!

«— Ну, вот что, — сказала Ольга, протягивая шаль. — Сейчас же прикройтесь. В таком виде к морю показываться неприлично. (…)

— Вы живете при церкви? Кто раздел вас до белья?»

Если вы думаете, что начался сюжет, то вы сильно ошибётесь. Дело в том, что Алексеева страдает сюжетобоязнью. Особой её разновидностью. При малейшем намёке на какую-то драматургию авторша начинает срочно комкать всё действие. И вводить какие-то ужасы. Например, в истории с попавшей в прошлое в неглиже героиней тут же начинает тонуть в море мальчик. И тонет! А с Книппер случается лжевыкидыш.

А дальше все герои разбредаются по своим временам.

Думаю, не только у меня возникло подозрение, что авторша (конкретно в чеховской линии) вставила в буквопродукт отрывок чего-то раннего, когда-то не пошедшего в печать. Что ж, если так, то раньше, до душных объятий Шубиной, она писала лучше.

В принципе, эта догадка лежит на поверхности. Но есть ещё и

Второе смысловое дно

Дело в том, что Антон Павлович страдает от измен своей супруги-актрисы.

«Антон Палыч просил посидеть с ним до рассвета. Эти бдения для Бунина — радость, но Чехов, Чехов (!) — мается из-за вертихвостки… Когда вернулась, от нее пахло вином».

Это, кстати, тот мостик, который соединяет историю классика с томлениями куколдов. Он же сам претерпевает измены супруги, не ропщет. А значит, кто он? Куколд-патриарх, не меньше.

Но подождите ржать, зайцы мои. Сейчас откроется ещё и третье дно. Чехов оказывается ещё и релокантом. Да. Он инсценирует свою смерть, а сам удирает на Цейлон. Тем более что надвигается русско-японская война, а, как всякому рукопожатному человеку, Чехову западло быть в своём отечестве в роковые минуты.

А спустя десять лет Бунин встречает Чехова на Цейлоне. Тот жив-здоров, не кашляет, наслаждается беззаботной жизнью на райском острове.

Терпите, осталось немного. Мы

Возвращаемся в Белград

Конечно, непонятно — зачем. Но там история Ани получает какое-то развитие. Конечно, в сторону бреда, но тем не менее.

У неё, например, кончаются деньги. Она идёт за помощью в Русский дом, там ей предлагают юбилейный буклет и нищенскую работу за 150 евро. Героиня негодует. Тогда она идёт в казино, ставит всё на одно число и срывает джекпот. Потом деньги снова заканчиваются, и героиня — правильно! — выигрывает ещё больше!

Боллитра, что вы хотите.

Промежду делом возникает любовь. Для того чтобы продлить вид на жительство, надо выехать за границы Сербии, и героиня едет с каким-то мужиком. По пути галлюцинирует и вдруг решает мужику этому отдаться.

«Вдруг ее руку берут две ладони — теплые, шершавые, нечужие. Успокаивают, греют. В Сурове нет уверенности. Он кажется Ане слабым, одиноким. Но сейчас он ей нужен. И она ему нужна».

А этот самый Суров оказывается главпотухмясом — то есть боссом мужа. Это выясняется уже к финалу. Но не думайте, что нас ждут какие-то переживания, объяснения героев между собой. Собственно, плоть драматургии. Коллизия, мимо которой не прошёл бы ни один нормальный писатель.

Но у Алексеевой — сюжетобоязнь. И такой роскоши, как развитие коллизии, она ни нам, ни себе позволить не может. А заканчивает сюжеты она либо нелепо, либо чудовищно. Нас ждёт второй вариант. Белград вдруг начинают бомбить. Муж погибает вместе с собачкой. Псинку жалко, мужа — как-то нет.

Такая вот у нас, зайцы, была сегодня боллитра. Что тут скажешь? Плохо, когда премии дают дебютантам. Потому что те думают, что теперь-то им можно всё, что сойдёт и так. Что вместо истории можно сдать старьё плюс черновик. А автора за это не настучат палкой по месту расположения мозга, а обласкают премиями и хвалебными рецензиями.

2024

ЛАУРЕАТСКАЯ СКОРОПИСЬ, ИЛИ НОВОЕ ПЛАТЬЕ СУХБАТА АФЛАТУНИ

(Сухбат Афлатуни. Катехон / под ред. Елены Шубиной. М.: АСТ, 2024)

Перед нами, зайцы мои, пухлый такой кирпич о 600 страницах от Редакции Елены Шубиной. Что ж, практика показывает, что, как правило, такие XXXL-форматы — знатная пожива для вредного критика. Обложка, как и надо, — унылая, с репродукцией Сальвадора Дали. Аннотация на обложке сулит вот что:

«“Катехон” — философский сложносочиненный роман и одновременно — история любви “двух нестыкующихся людей”».

Звучит совершенно не заманчиво, но что поделать. Автор — таки лауреат премии «Триумф» и — дважды — «Русской премии». Последняя светит не многим из нас, поскольку присуждается литераторам, живущим за пределами России, но пишущим по-русски. Сухбат Афлатуни получил её дважды, а в 2005 году — вообще первым в мире. То есть сорвал джекпот совершенно новой премии, которую до него не присуждали вообще никому. Несомненно, это — большая удача. Тем более что Афлатуни на тот момент был, по сути, дебютантом. Хотя не совсем — были публикации в журналах, книжки стихов. Но всё равно.

Среди прочих регалий — шорт-листы «Большой книги», «Ясной Поляны», «Русского Букера». Увесисто. В принципе, есть все основания полагать, что 600-страничный «Катехон» таки обоснуется в каком-нибудь шорт-листе, а то и премию притянет. В общем, станет событием для квакающего водоёма нашей боллитры. Значит, надо изучать.

Куда ж деваться?

Сам автор — живёт в Ташкенте. Далеко. Настоящее имя — Евгений Абдуллаев. Окончил философский факультет ТашГУ. «Сухбат Афлатуни», как вы, безусловно, догадались, — псевдоним. В переводе с узбекского означает «Диалоги Платона».

Тут у вашего покорного вспыхнуло внезапное, уже давно не вспыхивавшее предощущение: это ведь может оказаться и хорошо! Почему? Да потому что автор живёт далеко. А значит, в тусовочках не вращается, с условными иванами иванычами в дёсны не жахается и на брудершафт не пьёт. А также глазками не бегает и конъюнктурный гешефт не выгадывает. Значит это и то, что никаких влиятельных в боллитровских кругах страшилищ автор не соблазнял. И сам ими искушаем не был. И отсюда — вывод: вполне возможно, что Афлатуни — феномен и вскарабкался на лауреатские вершины благодаря ледорубу своего таланта. Мало ли, может, там, на окраинах бывшей империи, русское слово сохраняется и расцветает?

Давайте смотреть.

Начало несколько по-кафкиански интригует:

«29 октября 20… года в г. Эрфурте, Тюрингия, на Соборной площади был сожжен на костре Томас Земан, известный также под именами Ирис Мирра и Иван Ильин».

Ну вот да. Начинается сразу с финала. С беллетристической точки зрения — шаг очень рискованный и даже дерзновенный. Очень немногие тексты, стартующие с развязки, способны держать в напряжении. Ну а какой интерес? Ты знаешь, чем всё кончится. Всё, аллес. Конечно, дальше могут расстелиться ковры смыслов и открыться бездны характеров, но интриги уже нет. Какой-то незримый рубильничек переключается у читателя в голове, и ему уже неинтересно.

Но, с другой стороны, перед нами — всё же боллитра, которая никогда особо не определяла увлекательность как некий приоритет. Посему расслабимся. Ну сожгли и сожгли.

Хотя некая интрига есть уже в этом стартофинале: это какой же ереси надо было наговорить, чтобы в толерантной Европе XXI века возродили публичные аутодафе? А вдруг дальше будет дичь и ересь? Интересно же, что наплёл языком герой, в числе имён которого стоит, в общем-то, известное и небесспорное имя философа Ивана Ильина. Это ведь наверняка что-то да значит, тем более что и сам автор — выпускник философского факультета!

Забегая вперёд, скажу, что это созвучие псевдонима героя и имени-фамилии русского неогегельянца никак не обыгрывается. Я её, во всяком случае, не уловил. Может, конечно, какая-то перекличка идёт, но на каком-то сильно неочевидном уровне. Вон Гегеля герой раза два по тексту шпыняет. Может, здесь?

Но давайте не будем углубляться в детали. А посмотрим на то,

Что же происходит дальше?

Об этом нам рассказывает сам автор уже на странице 17:

«Если бы это был роман, то синопсис начинался бы так.

“В Эрфурте происходит неординарное для современной Германии событие: на соборной площади устраивается аутодафе. Двое, Турок и Славянин, продолжают расследование преступлений, которые совершил Сожженный. Они оба — сотрудники некоего Института (eines Instituts), главной задачей которого является изучение сознания Сожженного. По его записям они реконструируют его жизнь в Самарканде, его друзей, его учебу на философском факультете в Ташкенте, а также женщину, требовавшую в знак любви принести ей череп”.

Но это не роман, и синопсис здесь не нужен. Но что это тогда?»

Вы чувствуете то же, что и я, зайцы мои? Ну, давайте же назовём вещи своими именами. Конечно, это бред. Нелегко говорить это относительно лауреатского произведения, но что же ещё?

Чуть дальше, впрочем, этот синопсис перестанет соблюдаться вообще, два сыщика после нескольких глав бессмысленных разговоров окажутся порождениями мозга Сожженного, которого на самом деле зовут Фархадом, но своего имени он стесняется. Да и автор тоже от того, как назвал своего героя, явно не в восторге. И Фархадом его почти не называет.

А враги тем временем героя преследуют:

«Потом он видит своих врагов.

Враги идут вдоль дороги; их, разумеется, двое. (…)

“Уходите обратно в мое сознание, — говорит он, подойдя к ним. — Я не выписывал вам пропуск на выход из него. Ваше время еще не пришло. Возвращайтесь обратно в меня. Ну? Мой мозг ждет”.

Враги переглядываются и начинают бить его».

Нелёгкое дело, зайцы мои, расшифровывать потоки лауреатского сознания. От некоторых пассажей возникает подозрение, что автор всё же чем-то помрачил свой разум.

«Отойдя от ноутбука, он мысленно закурил. (…)

Мысленная сигарета дотлела до фильтра и слегка обожгла пальцы — он поморщился и помотал ими в воздухе».

Но это что? Подумаешь! А вот как вам воображаемые бёдра языка?

«Во рту танцуют зубы, извивается язык. Как в восточной пляске. Вверх-вниз, бедрами, бедрами. Какие бедра у языка? Воображаемые».

Сам понимаю, что рецензия не резиновая, но от ещё одной цитаты всё же не удержусь:

«Славянина кормили в самолете.

Его рот ел курицу; тонкую, как соленая бумага, колбасу; рис и курагу, его рот запивал это томатным соком, чаем, водой. Его глаза ели длинные облака, буквы самолетного журнала, фильм, мелькавший над головой, людей, снова журнал и снова облака. Его ладони ели подлокотник кресла, гладкую обложку журнала, хрупкую поверхность пластмассовой вилки.

Что ели его уши? Они остались голодны».

Нет, я, конечно, знаю, что Сухбат Афлатуни — ещё и поэт. Конечно, это могут быть и поэтические образы. Странные. Но для поэзии это — скорее достоинство. И тем не менее не покидает ощущение, что с какого-то похмелья это всё написано.

Давайте поищем в тексте источник вдохновения. Несколько раз упоминаются недорогие вина, которые пьют в общаге студенты, потом в Самарканде пьёт папа героя. Ну, в принципе, как версия — вполне.

И тут во второй книге (да, рассматриваемое буквоизделие — это своего рода дилогия) мы вдруг сталкиваемся с невероятно экзотическим способом одурманивания мозга. И в какой-то момент отпадают все сомнения, а в голове сияет мысленная, как сигарета, лампочка: вот оно! Эврика! Итак, что же это за способ? Зажмурьтесь, это

Опиумная клизма

Такими, по рассказам автора, лечили расстроенные войной нервы философу Ницше:

«…в итоге он сам заболел, его лечили опиумными клизмами… Опиумные клизмы — последнее слово медицины. Может, после этого у него и началось…»

Но нет, не будем подозревать автора в употреблении сомнительных кружек Эсмарха, тем более что он сам осознаёт всю тлетворность этой практики.

Но вот очевидно потные валы вдохновения исключать нельзя. Притом вдохновения явно сокрушительного, когда пишется всё что попало, единым потоком, сюжет неряшлив, герои бесхарактерны, коллизии не то что запутаны, а свалялись в неразбираемый колтун.

Я всё ждал любовную линию. И действительно, герой смущённо путается с какими-то бабами:

«Его возлюбленные золотых кубков ему не дарили. Одна чуть не одарила гонореей; спасибо, что предохранился, см. выше».

Потом Фархад (он же Иван Ильин) знакомится на Алайском рынке Ташкента с уборщицей книжного магазина. И всё, он пропал, влюбился. К тому же ночью в общаге происходит удивительное:

«Она дошла до унылой башни, в которой помещалось философское общежитие. Потом стояла в лифте, поднимавшем ее выше и выше, сквозь слои этажей.

Зашла к нему и села на кровать.

Казах улыбался во сне.

А он — резко поднял голову.

Она сидела над ним и тоже улыбалась: той, дневной улыбкой. Улыбкой вопроса о мясном павильоне.

“Как…” — начал он.

Она быстро поднесла к губам палец: “Тс-с…”»

Давайте оценим «улыбку вопроса» и осознаем, что герой наш — наверное, тот ещё сердцеед. Правда, он так и не выяснил, как зовут его «рыночную» любовь, выдумывает ей имена. Потом она куда-то незаметно исчезает.

И появляются другие бабы: какая-то Ута, какая-то Мерга, которая то ли воображаемая, то ли нет. Потом появляется некая фрау Фрау — явно порождение постклизменного бреда. Или избыточного вдохновения. Эту фрау Фрау тоже непонятно, как зовут, что ей надо. Она просто ходит за героем, встречает его на вокзалах, многозначительно и необязательно путается под ногами.

В общем, подходит к концу первая из двух книг, а любви у героя так и не случается. Правда, в сцене аутодафе, которой заканчивается (равно как и начинается) первая половина буквопродукта, герой вдруг вспоминает некую Анну, не мелькавшую раньше вообще нигде и никак:

«Тут, кажется, он вспомнил. Раздвинув губы, он закричал:

— Анна! Анна, ты где… Анна, спаси меня!»

Но и это внезапное имя тонет в потоке необязательностей, коими текст изобилует.

Но давайте всё же зададимся вопросом —

За что же всё-таки сожгли героя?

Если бы я мог это вам сказать, зайцы мои. Но не могу. Ибо непонятно.

Никаких радикальных и шокирующих идей автор устами героя не высказывает. Собственно (давайте чуть похвалим), некоторые моменты текста представляют интерес. Это парадоксальные эссе о кофе, о времени, о превратностях истории. Один-два афоризма — где-то так на уровне Пелевина-ст. Вот, например, мне понравилось:

«Все кому-то нужны. Раньше только Большой Брат смотрел на тебя, теперь к нему прибавились Средний, Младший и даже Такой, О Котором Ты Еще Не Подозреваешь».

Очень хорошо, согласитесь. Явно ради чего-то такого буквопродукт и ваялся. Но, к сожалению, к моментам, в которых Афлатуни блестящ и искромётен, прилагаются несъедобные ошмётки сюжета и непонятные потуги на любовную линию.

Но даже эти искромётные эссе — в общем-то, на любителя. На 10–15 лайков в соцсети. Никакого потрясания основ в них нет.

Правда, может быть, от отчаяния что-нибудь придумать автор подпускает пророческую струю. Это, я не знаю, какой-то

Испанский стыд

Например, в начале 1990-х герой предсказывает события 11 сентября 2001 года, сообразуясь вот с какой логикой:

«Башни-близнецы были построены в 1973 году.

Год, ставший началом конца истории. В конце 1973 года разразился нефтяной кризис, незападные страны впервые решились диктовать свою волю Западу. (…)

В том же 1973-м арабские террористы захватили два самолета в аэропорту Рима. Один взорвали, другой угнали в Кувейт.

Теперь эти башни будут взорваны. Да, эти башни. Да».

Да, зайцы мои, такая вот логика. Письма о своём открытии герой рассылает во все газеты и (возможно) в Спортлото. Ноль реакции. Герой размещает текст на своём сайте, который никто не читает. И вдруг — трах-бах! Приходит вежливая «гэбня» — Турок и Славянин, они же порождения героевой головы. Пророка законопачивают в больницу, а его компьютер обнуляют до фабричных настроек.

Но не только падение башен-близнецов предвидел герой Афлатуни. На его счету ещё ряд открытий:

«Он предсказал охватившую мир пандемию, назвав ее “китайской болезнью” и угадав симптомы. (…)

Он предсказал с точностью почти до дня начало Долгой войны. Он предсказал… Это, наконец, переполнило чашу терпения тех, кто до того за его прогнозами просто молча следил».

Итак, терпение рептилоидов (или кого там) лопнуло, и происходит следующее:

«А Турок и Славянин ответили. Позвонили прямо ему в голову».

Я не могу, друзья, я уже рыдаю. Все эти предсказания уже свершившихся событий — они порядком дезавуируют хорошее впечатление от остроумных парадоксов. Предсказывать прошлое — трюк дешёвый, очевидный. Вы попробуйте, дорогой автор, реально проанализировать процессы, очертите контур будущего. Да, это рискованно, но это лучше, чем прорицать общеизвестное прошлое.

Что ж, мы видим, что в первой книге буквопродукта много, прямо скажем, фигни.

«Да, я сказал “фигня”; херня еще не наступила, давайте придерживаться терминологической точности», пишет автор на странице 37.

Поверим ему. Ведь нас ещё ждёт

Вторая книга

Вот, действительно, загадка — о чём она может быть вообще? Вроде героя сожгли. Он что, как и полагается ведьмаку, собрал свой пепел кучкой и зазомбировал? Если бы.

Вообще, знаете, у меня возникло впечатление, что сначала была только первая часть. И её автор послал в издательство. А ему, лауреату, рукопись-то и вернули, присовокупив примерно то, что сказали мы. Но обнадёжив. Мол, если прибавится любовная линия, то можно и попытаться опубликовать.

И Афлатуни, не дрогнув печатающим пальцем, ввёл любовную линию. Во второй половине буквопродукта. Я, зайцы мои, видел всякое, но с таким артхаусом сталкиваюсь впервые. Короче, оказалось, что та Анна, к которой взывал с костра Фархад, это его жена. Не, ну а что вы удивляетесь? Ну жена. Да, забыли о ней упомянуть. А это потому, что у героя, короче, опухоль мозга, точно! И он всё забывает. Да что вы привязались? Читайте, что лауреат написал! А то ишь! И вообще:

«Он женился на ее ушах. Ему просто нужно было два отверстия для своих мыслей».

Короче, вот эта самая забытая жена — она и есть та загадочная фрау Фрау, что неосмысленной тенью бродит за героем всю первую часть. А он её как бы не помнит — ни как зовут, ничего. Ах, как это драматично.

И вот вторая книга «Катехона» писалась явно в сильных попыхах. Тут уже не до стилистических излишеств и кунштюков. Тут не до плезиру, успеть бы к дате. И Афлатуни пользуется безотказным боллитровским приёмом под кодовым названием «Каждую крошку в ладошку». То есть ни одно слово не должно пропасть. Ведь всё, что выделилось из лауреатской головы, — священно. Начинается безотходное производство. Например, как здесь:

«Платье с вырезом на груди… как это называлось тогда? Да, “декольте”, она помнит. Вырез, то есть, да, декольте, прикрыт… прикрыто прозрачной… неважно как это называлось. Хорошо, пусть будет — накидкой. Прикрыто накидкой».

То есть видите — в ход идут все синонимы. Ничего не выкидываем.

«В Батуми они как-то друг друга терпели и даже любили. У каждого была своя… забыла слово. Типа “вентиляция”. Да, отдушина. Своя отдушина».

Такое впечатление, что в дело идут и пометки редактора:

«И тогда он встретил ее.

Пошлая, тысячи раз использованная фраза. “И тогда он встретил ее”».

Ничего не пропадает. Хотя, конечно, это всё вкусовщина. Но есть и

Бесспорные косяки

Например, вот от этого я завис надолго. На странице 396 читаем:

«Заметила свежее пятно на скатерти; представила лицо тещи с расширенными глазами».

Это героиня, собственно Анна, заметила пятно. Она, конечно, девушка европейская — сторонница чайлдфри и толерантности. Может, это всё неспроста. Вдруг инклюзивность до того дошла, что в Европе уже и свекровь тёщей называют. Мало ли.

А несколькими страницами далее есть совсем уж непростительная путаница с датами:

«Пятнадцатого июля тысяча двести тридцать седьмого года более тысячи детей в необычном судорожном танце вышли из Эрфурта и дошли до соседнего Арнштадта. (…) А это было время больших войн. (…) Время Крестовых походов. Когда эрфуртские детишки плясали и падали без сил… В это же время на севере шло усиление Ливонского ордена и его первые стычки с русичами. Через двадцать с небольшим лет они двинутся на Новгород… Понимаешь, в ливонских войнах могли быть те самые подросшие дети или их ровесники».

Что-то мне в этом пассаже глаз-то зарезало. Ну смотрите, допустим, дети плясали в 1237 году. Прибавляем 20 лет. Имеем 1257 год. А Ледовое побоище случилось в 1242 году. То есть всего через пять лет после детских плясок. И от этой несуразности всё мыслепостроение автора рушится.

И это ведь — не просто опечатка. Это, в общем-то, — маркер того, что текст-то не перечитывался. Писался быстро, с колёс. Ну а что? Лауреат творил. Вы — жуйте, не отвлекайтесь.

Тем временем

Подытожим

Перед нами буквопродукт сырой, непропечённый, сляпанный в бреду и спешке. На прилавки, однако, поступил под видом премиального. Но нам же не привыкать?

Собственно, автор сам дал нам исчерпывающий образ своего текста. Вот он, на странице 158:

«“Новое платье короля?” — усмехался он сверху.

Да. Нет. Ты ничего не понимаешь. Те мастера не были обманщиками. Они были философами. Они сшили королю наряд из новых имен.

(…)

Новое платье из имен колыхалось на нем, как жидкое стекло. По обеим сторонам стоял народ и разглядывал своего правителя. (…)

“А мальчик?”

Какой? А… всё было не так. “Король гол?” Нет. Во-первых, он ничего не кричал…

(…)

Король сам всё понял. Он понял по лицам своих подданных, что они не видят его нового философского платья. Они видят только его ноги, стянутые гусиной кожей, и впалый живот с жалкой шерстью внизу. И только тот “мальчик”… Перестань кусать мое ухо… Хорошо, если я останусь без уха, тебе будет веселее? Вот и оставь… пожалуйста…

А мальчик был девочкой. Девочкой со светлыми, чуть водянистыми глазами.

Только она видела новый светящийся костюм».

Да, зайцы, специфика новых времён такова, что уже все видят то, что короли — голые. Это уже давно ни для кого не секрет. Но лишь избранным, таким как Елена Шубина, дано видеть неочевидные достоинства всех этих поставляемых на книжные прилавки лауреатских буквопродукций.

До новых встреч.

2024

Б

ДАНИЭЛЬ БЕРГЕР: МУХОМОРНЫЙ КЛОН ГУЗЕЛИ ЯХИНОЙ

(Даниэль Бергер. О нечисти и не только / под ред. Елены Шубиной М.: АСТ, 2023)

Вот перед нами, в общем-то, очередное «открытие года» от Редакции Елены Шубиной. Рубленые, то зелёные, то белые, разноразмерные буквы названия на густо-лиловом фоне, сквозь который проглядывают очертания некоего города. Такой стиль оформления обложки мы видели в случае Сальникова. «Петровы в гриппе…», «Оккультрегер» были оформлены так. Стало быть, у Алексея появился конкурент. Кто же он?

«Даниэль Бергер (р. 1983) родился и живёт в Кыргызстане, режиссёр документального и игрового кино, продюсер», сообщает нам задняя сторона обложки. Также мы узнаём, что разбираемый буквопродукт — авторский дебют, но, несмотря на это, по книге уже снимается сериал.

Что ж, сделаем почтительное «ку». Правда, ни в «Яндексе», ни в «Кинопоиске» фильмография дебютанта не высвечивается. Все строчки выдачи занимает знаменитый актёр (р. 1965) — полный тёзка нашего дебютанта. Но не будем подвергать сомнению регалии. Я когда-то и сам снимал документалку — в лучшем случае одна из пяти работ в тот же «Кинопоиск» попадает. Так что может быть. Странно, что игровые фильмы не отобразились. Но Кыргызстан — далеко. Может, и не вся информация о местном кинематографе к нам приходит. Но тот же «Кинопоиск» не хранит информации и о съёмках сериала, хотя обычно отмечает даже проекты «в процессе». Впрочем, тоже наверняка не все.

Да, на «фронте» и «бэке» обложки — цитата писательки Яны Вагнер. Одна и та же, сзади расширенная. Она о том, что книга Бергера похожа на «Американских богов» Нила Геймана. Но почеловечнее и пооптимистичнее.

Что ж, посмотрим! Первое, что бросается в глаза, — это

Аккуратность

То есть дебютант Бергер сдал в редакцию не каракули, не черновики, не пьяные потоки сознания, не мусор, как матёрые (хотя и не очень тоже) коллеги по издательству. Текст приличен и даже вылизан с несвойственной для релизов РЕШ тщательностью. Видно, что дебютант подошёл к делу ответственно. Это располагает.

Лет пять назад я был на одной премиальной церемонии и заметил, что писательская общественность состояла из двух абсолютно разнородных страт: аккуратны, причёсаны, трезвы и в костюмчиках были дебютанты, а мэтры — всклокочены, пьяны, похожи на бомжей. Бергер — всё же категория первая, причёсан и в костюмчике.

Книга представляет собой сборник рассказов. Тринадцать небольших, плюс финальная повесть. Язык повествования — не тяжек, прост без убожества, не содержит избыточных красот, но использует интересные обороты. Примерно как у Акунина* (внесён в список экстремистов и террористов, иноагент). Видно, что текст вычитан не единожды. Алексею Сальникову, конструктору километровых нечитаемых синтаксических конструкций, стоило бы встревожиться.

Концепция сборника — нечистая сила среди нас. Всё многочисленное инферно можно потрогать, с ним можно пообщаться, вступить в те или иные отношения. Странно, конечно, что сборник, в чьём названии присутствует слово «нечисть», начинается с рассказа про ангела, который на заре советской власти не может найти себе жильё. Это, забегая вперёд, не оплошность, а концепт, но его чуть подробней мы разберём далее.

Помимо ангелов, здесь представлены чёрт-бабник, леший, снежный человек, говорящие со спящими варежки, похотливые деревья, экстрасенсы, сирены и т. д.

Автор фокусничает. Есть примерно три аберративные «обманки», которыми в своё время, до полного надоедания, развлекал народ Пелевин. У Бергера трюки — тоже недороги, но тем не менее определённый интерес представляют. Все эти внезапные провалы в сон — они достаточно неожиданны. Они, безусловно, текст украшают и читателя-простеца в чём-то даже наркотизируют.

Более того, есть примерно два смешных диалога. Автор знает меру читательского терпения и с ним не экспериментирует. Эпизоды кратки и насыщенны. Всё это убеждает нас, что Бергер — не графоман.

«Вы ругать его вообще будете?» — спросят нетерпеливые читатели. Да, дорогие мои, буду. Но не за ляпы, безграмотность, убожество, косноязычие, каковые свойственны очень многим шубинским авторам. Порицать тут следует за другое. Например, за

Чрезмерный профессионализм

Да-да, дорогие мои. Вы не ослышались и не очитались. Бергер, не знаю уж откуда, знает психологию читателя. Это не обычный шубинский бабуин, который лепит в пустоту ахинею, незнамо для кого. У Бергера — всё чётко и просчитано. Он играет на читательском восприятии достаточно вменяемую мелодию, как Филипп II на кошачьем органе в известном произведении.

Кем бы ни был Даниэль Бергер, он, как продюсер, абсолютно точно высчитал таргетгруп, аудиторию. Книги у нас сейчас читает — кто? Тётеньки. 90 % книг попадает именно к ним. Значит, и писать следует только для них.

Поэтому с Нилом Гейманом сравнивать не стоит. У этого англичанина «Американские боги» — достаточно жёсткое, тётеньками не перевариваемое повествование. А у Бергера каждая новелла о нечисти — это что-то вроде сусальных рождественских историй госпожи Чарской, о которых, например, Корней Чуковский отзывался так: «Она так набила руку на этих обмороках, корчах, конвульсиях, что изготовляет их целыми партиями (словно папиросы набивает); судорога — её ремесло, надрыв — её постоянная профессия, и один и тот же “ужас” она аккуратно фабрикует десятки и