Анастасия Смирнова
Зелье от незваных рыцарей

Глава 1. О пользе заборов и вреде рыцарского металлолома.

Если вы думаете, что самое сложное в жизни лесной ведьмы — это кровавые сделки с демонами перекрестков или полеты на непокорной метле в грозу, то вы глубоко заблуждаетесь. Настоящий кошмар — это попытка пересадить брюзжащую мандрагору в семь утра во вторник, когда над влажными грядками еще стелется сизый туман, а ледяная роса безжалостно холодит голые пальцы.

— Земля слишком холодная! — пискляво возмущался корявый корешок, обильно усыпанный комьями жирного черного торфа. Его личико, похожее на сморщенную печеную картофелину, кривилось от негодования, пока я пыталась аккуратно утрамбовать почву вокруг его узловатых боков. — А компост пахнет не так, как в прошлом году! Ты меня не любишь, Агата! Признайся, ты хочешь пустить меня на салат с уксусом!

— Игнат, если ты не заткнешься, я пущу тебя не на салат, а на спиртовую настойку от облысения для старого мельника, — ласково пообещала я, поправляя испачканным запястьем съехавшую на лоб потертую соломенную шляпу с вплетенными веточками сушеной полыни.

Игнат обиженно затих, лишь напоследок возмущенно шевельнув куцым зеленым хохолком, с которого сорвалась крупная капля росы. Я с удовлетворением выдохнула, отирая лоб и оглядывая свои владения. Моя жизнь была идеальной. Уютный домик с покосившейся, но живописной крышей, поросшей бархатистым мхом; роскошный огород, на котором уже наливались бледным неоновым светом призрачные тыквы и лениво щелкали зубчатыми лепестками плотоядные ромашки. И, самое главное, — ни одной живой души на две мили вокруг, не считая моих кур.

Куры у меня были особенные. Они не несли золотых яиц, зато обладали на редкость скверным характером и критическим взглядом на мир. Вот и сейчас моя любимица, пестрая несушка по имени Генриетта с вечно нахохленными перьями, стояла на замшелом заборе и осуждающе смотрела куда-то в сторону утреннего леса.

— Ко-ко-кошмар, — отчетливо кудахтнула она, склонив голову набок.

— Что там, Генри? Местные грибники опять забрели в проклятую рощу и теперь водят хороводы с лешими? — лениво спросила я, отряхивая налипшую землю с холщового передника.

Ответить Генриетта не успела.

Сначала раздался треск. Нет, не так. Раздался ТРЕСК. Такой, словно стадо ополоумевших троллей решило прорубить просеку сквозь вековые дубы, растущие на крутом холме прямо за моим участком. Затем последовал звонкий металлический лязг, скрежет сминаемых веток, чье-то сдавленное ругательство — на удивление высокопарное, что-то про «Безразмерную горгулью» и «Свет милосердный» — и тяжелый, свистящий звук стремительного падения.

Я едва успела отскочить в сторону грядки с белладонной, когда прямо со склона, с хрустом проломив мою идеально сплетенную (и заговоренную от вредителей тройным узлом!) живую изгородь из колючего терновника, в огород рухнуло нечто.

Оно сочным звуком вспахало носом грядку с лечебной грязью, проехалось на животе по зарослям лунных кабачков, оставляя за собой борозду из переломанных стеблей, и с оглушительным звоном остановилось ровно в центре двора. Во все стороны полетели комья влажной земли, брызги грязи и ошметки листьев, распугав кудахтающих кур.

Звук был такой, словно кто-то сбросил с обрыва телегу, доверху груженную медными тазами и кастрюлями.

Я моргнула, инстинктивно сжимая в руке садовый совок с деревянной ручкой, словно это был боевой кинжал. Пыль и утренний туман медленно оседали.

На моей любимой грядке лежал человек. Точнее, гора полированного металла с тонкой золотой гравировкой в форме человека. Даже перепачканные грязью и густо облепленные шершавыми кабачковыми листьями, эти тяжелые латы блестели так ярко, что резали глаз. Поверх массивной кирасы болтался изодранный шипами терновника бархатный плащ когда-то благородного синего цвета, а на шлеме с наглухо закрытым забралом чудом удержался белоснежный плюмаж из птичьих перьев. Сейчас плюмаж был украшен недоеденным толстым слизнем, который медленно полз по нему, оставляя блестящую дорожку.

Гора металла протяжно застонала и зашевелилась, издав звук, похожий на скрежет несмазанной тележной оси.

— Моя спина... — раздался из-под глухого шлема приглушенный, металлически искаженный, но на удивление глубокий мужской голос. — Клянусь Короной, эти дороги созданы для пыток еретиков.

Металлический гость попытался опереться на руки, закованные в латные рукавицы, но поскользнулся на раздавленном в кашу кабачке и с чавкающим звуком снова рухнул лицом прямо в целебную грязь. Генриетта, чудом удержавшаяся на уцелевшей части забора, выдала короткое, презрительное: «Ко». Я была с ней полностью солидарна.

— Эй, железный дровосек, — громко сказала я, подходя ближе, но предусмотрительно не опуская совка. — Ты мне изгородь сломал. И урожай подавил.

Рыцарь замер. Затем медленно, со скрипом суставов и доспехов, сел. Измазанными в грязи руками он нащупал застежки и стянул с головы шлем. Я невольно хмыкнула. Под слоем торфа, прилипших листьев и обрывков паутины скрывалось лицо, которое обычно рисуют на парадных витражах в столичных храмах. Волевой подбородок с легкой щетиной, прямой аристократический нос, растрепанные темные волосы, прилипшие ко лбу от пота, и глаза цвета предгрозового неба. Сейчас эти глаза смотрели на меня и мой огород с явным, совершенно искренним недоумением.

— Добрая женщина, — начал он глубоким баритоном, тоном человека, с пеленок привыкшего раздавать приказы. — Я безмерно сожалею о нанесенном ущербе. Мой боевой конь испугался мантикоры... или гигантского медведя... в общем, чего-то жуткого во мраке леса, и понес. Я щедро заплачу за ваши... э-э... овощи.

Он брезгливо подцепил пальцем и стряхнул с блестящего наплечника кусок раздавленного кабачка. Тот, коснувшись земли, тут же угрожающе зашипел, выпустил фиолетовый сок и попытался укусить рыцаря за железный сапог.

— Во имя Света! — отдернул ногу рыцарь, едва не опрокинувшись на спину. — Что это за демоническое отродье?!

— Это лунный кабачок, — холодно ответила я, наблюдая за его паникой. — И он не любит, когда его давят. Как и я. Во-первых, я тебе не «добрая женщина». Во-вторых, ты вломился на закрытую частную территорию. В-третьих, слезь с моего укропа, пока он не пустил корни в твои сапоги и не выпил из тебя все соки.

Незнакомец, тяжело дыша, наконец-то сумел подняться на ноги. В полный рост он оказался пугающе высоким — мне, со своим средним ростом, пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Он попытался отряхнуть плащ (абсолютно безуспешно, лишь размазав грязь по бархату) и выпрямился, принимая горделивую, монументальную позу.

— Прошу прощения за непреднамеренное вторжение. Я — сэр Эдриан из рода Вэлеринов, рыцарь Ордена Сияющего Щита, — торжественно провозгласил он, выпятив грудь колесом, словно находился не в центре моего унавоженного огорода, а на приеме у самого короля. — По воле Его Величества я направлен в эти отдаленные земли, чтобы вступить во владение своим новым поместьем.

Я скептически прищурилась.

— Поместьем? Здесь нет никаких поместий. До ближайшего города с каменными стенами — три дня пути на телеге, если волы не сдохнут по дороге.

Сэр Эдриан недовольно нахмурился, полез за пазуху кирасы и достал оттуда сложенный вчетверо плотный пергамент с тяжелой, надломившейся сургучной печатью.

— Уверяю вас, есть. Согласно высочайшему указу, мне даровано поместье «Темные Ивы», расположенное у излучины реки, на самом краю деревни Нижние Комарики. Это ведь Нижние Комарики?

— Они самые, — кивнула я, чувствуя, как где-то в районе солнечного сплетения зарождается холодное, нехорошее предчувствие. — А река вон там, за лесом.

— Прекрасно! — его лицо озарилось облегченной улыбкой (надо признать, весьма ослепительной, с идеально белыми зубами, что бесило еще больше). — Значит, мои владения где-то совсем рядом. Не подскажете, где именно?

Я ничего не сказала. Просто молча подняла руку с зажатым в ней грязным совком и указала прямо за его широкую спину.

Сэр Эдриан медленно обернулся. Повисла долгая, звенящая пауза, нарушаемая лишь деловитым клеванием кур.

Ровно в десяти шагах от моего забора, утопая в жгучей крапиве по самые слепые окна, стояла покосившаяся, насквозь прогнившая халупа. Почерневшая от времени соломенная крыша давно провалилась внутрь, рассохшаяся дверь сиротливо висела на одной ржавой петле, а прямо из каменной трубы росла вполне себе жизнерадостная, кудрявая береза. Местные жители обходили это место десятой дорогой, потому что в подполе там жили агрессивные мыши размером с хорошую собаку, а по ночам в щелях завывал сквозняк (а может, и неупокоенный дух прежнего хозяина-мельника, утонувшего в браге).

— Это... — голос непоколебимого сэра Эдриана дрогнул и дал петуха. Куда делась вся его столичная высокопарность? — Это, должно быть, какая-то нелепая ошибка писаря. Это сарай для скота.

— Это твое родовое гнездо, герой, — мстительно и злорадно сообщила я. — А я, значит, твоя новая ближайшая соседка. Меня зовут Агата. И я местная ведьма.

Сэр Эдриан резко, словно ужаленный, развернулся. Его рука в перчатке инстинктивно, на одних рефлексах легла на витой эфес полуторного меча. В глазах цвета грозового неба вспыхнула дикая смесь шока, праведного гнева и откровенной паники.

— Ведьма?! — выдохнул он с таким ужасом, словно я только что буднично призналась в поедании некрещеных младенцев по четвергам. — Настоящая, практикующая колдунья? Прямо в моих землях?!

— Рядомс твоими землями. Мой участок заканчивается вон у той кривой яблони, — педантично поправила я.

— Темная магия! Зло в чистом виде! Скверна! — он резким движением выхватил меч из ножен. Идеально отполированное лезвие хищно сверкнуло на утреннем солнце. — Именем Ордена Сияющего Щита, ты должна быть немедленно предана суду Инквизиции!

Я громко, с чувством закатила глаза.

— Слушай сюда, Орден. Опусти свою переросшую зубочистку, пока я не превратила ее в букет полевых ромашек. Ты сейчас стоишь по колено в лечебной грязи, от тебя на два ярда разит свежим куриным пометом, а твой парадный плащ прямо сейчас увлеченно жуют мои гусеницы-шелкопряды.

Сэр Эдриан скосил глаза вниз и с неподдельным ужасом обнаружил, что подол его дорогого синего плаща действительно плотно облепили толстые, мохнатые желтые гусеницы. Он издал задушенный писк, совершенно не подобающий рыцарю с безупречной репутацией, и начал остервенело отмахиваться от них тяжеленным мечом, едва не отрубив себе колено.

Генриетта на заборе снова ехидно закудахтала. Игнат на грядке проснулся, высунул голову из торфа и разразился тонким, дребезжащим, издевательским смехом.

Я смотрела на этого блестящего, слишком правильного, высокомерного и абсолютно бесполезного в быту мужчину, который скакал по моим грядкам, пытаясь отвоевать кусок ткани у насекомых, и с леденящей ясностью понимала одну очень страшную вещь.

Моя идеальная, размеренная и спокойная жизнь закончилась.

Королевская опала занесла в мою тихую глушь ходячую, бряцающую железом катастрофу. И если я хочу сохранить свой огород — и свои нервы — в целости, мне придется сварить самое мощное отворотное зелье из всех, что записаны в моем гримуаре. Зелье от незваных рыцарей-идиотов.

Вопрос был лишь в том, где достать достаточно свежей лягушачьей слизи до того, как этот параноик попытается сжечь мой дом во имя Света милосердного.

Сэр Эдриан, гроза нечисти и защитник угнетенных, тем временем продолжал неравный бой. Его двуручный клинок, выкованный, вероятно, лучшими столичными мастерами из валирийской стали, со свистом рассекал воздух, чудом не задевая мои лодыжки. Гусеницы-шелкопряды, обладавшие зачатками коллективного разума и отменным, поистине магическим аппетитом, сдаваться просто так не собирались и намертво вцепились жвалами в синий бархат.

— Хватит! — рявкнула я, не выдержав этого циркового издевательства над здравым смыслом и моим кропотливым трудом.

Я звонко щелкнула пальцами. Мелкая, обжигающая искра сорвалась с ногтя, по дуге пролетела по воздуху, с легким статическим хлопком ударилась о металлический нагрудник рыцаря и рассыпалась снопом безобидных золотистых брызг, пахнущих лавандой. Гусеницы, смертельно оскорбленные таким беспардонным магическим вмешательством в их утреннюю трапезу, синхронно разжали челюсти и влажно шлепнулись обратно в грязь, после чего торопливо, смешно извиваясь, поползли в сторону капустных грядок.

Сэр Эдриан замер как вкопанный, тяжело дыша. Грудь под кирасой ходила ходуном. Его глаза расширились до размеров медных монет.

— Ты... ты применила ко мне колдовство! — он выставил перед собой меч на вытянутых руках, словно я собиралась наброситься на него, порвать зубами горло и высосать его благочестивую душу. — Я почувствовал это! Жгучее прикосновение Бездны!

— Это было простейшее бытовое заклинание «Антимоль», придурок, — тяжело вздохнула я, массируя кончиками пальцев начинающие ныть виски. День обещал быть катастрофически долгим. — А теперь слушай меня внимательно, герой. Твои земли — там.

Я красноречиво, с размахом указала испачканным совком на пролом в изгороди, за которым уныло возвышалась гниющая развалюха.

— Мои земли — здесь. Если ты еще раз, хотя бы одним железным сапогом потопчешь мои кабачки, я превращу твои сверкающие латы в ржавое дырявое ведро, а самого тебя отправлю пугать ворон вместо огородного пугала. И поверь мне на слово, твоя инквизиция не успеет приехать на помощь. Они сюда просто физически не доберутся: застрянут вместе со своими телегами в бездонных болотах у Кривой Пади еще на подступах к деревне.

Рыцарь медленно выпрямился, громко бряцнув доспехами. Несмотря на грязные подтеки на носу и жалкий, пожеванный плащ, в его широкой осанке вдруг проступило столько непоколебимого, врожденного благородства, что мне захотелось кинуть в него самым большим комком земли, который я только смогу найти.

— Мне не нужна помощь целой армии, чтобы справиться с одной деревенской ведьмой, — холодно и надменно процедил он, убирая меч в ножны с показательно громким, угрожающим лязгом. — Я — рыцарь Ордена. Мой священный долг — искоренять тьму во всех ее проявлениях. Но, будучи человеком чести, я не нападаю на женщин без должного, всестороннего расследования.

— Какое потрясающее благородство, — саркастично хмыкнула я. — И что же ты будешь делать, о светлейший? Расследовать химический состав моего компоста? Допрашивать кур?

— Я буду неусыпно наблюдать, — многозначительно, понизив голос, ответил сэр Эдриан. — И если я замечу хоть малейшее проявление черной магии, направленной во вред честным людям, я лично предам тебя суду и костру. А до тех пор... — он бросил брезгливый взгляд на мой двор, на Генриетту, которая уже с интересом присматривалась к его брошенному в грязь шлему, пытаясь клюнуть плюмаж, и на меня. — До тех пор я требую, чтобы мы держались друг от друга на строгом расстоянии.

— На каком именно? — деловито уточнила я, скрестив руки на груди.

Сэр Эдриан прищурился, прикидывая в уме, и окинул взглядом разделявшее нас перепаханное пространство.

— На расстоянии вытянутого боевого копья. Этого вполне достаточно, чтобы избежать твоего тлетворного влияния, ведьма.

— Идет, — легко согласилась я, пожимая плечами. — Только копье будем мерить твое. У меня в хозяйстве из длинных палок только метлы. А теперь — вон с моего огорода, пока я не передумала.

Сэр Эдриан гордо вздернул подбородок и, стараясь чеканить шаг (что было архисложно, учитывая чавкающую, скользкую глину под тяжелыми сапогами), направился к пролому в изгороди. Я молча наблюдала, как он, путаясь в плаще, перешагивает через поваленные кусты колючей ежевики, выходит на нейтральную территорию и торжественно, словно восходя на эшафот, приближается к своему новому «поместью».

Он остановился перед покосившейся, заросшей паутиной дверью. Глубоко вздохнул и занес руку в латной перчатке, чтобы по-хозяйски, с достоинством толкнуть ее.

Скрип. Треск. Бум.

Дверь, не выдержав напора благородной рыцарской силы и окончательно сдавших гнилых досок, жалобно крякнула и сорвалась с последней проржавевшей петли. Она с грохотом рухнула прямо внутрь дома, подняв густое, удушливое облако многолетней серой пыли и трухи. Из образовавшегося темного зева проема, недовольно пища, выбежала черная мышь размером с хорошо откормленного поросенка. Она остановилась, пренебрежительно посмотрела снизу вверх на замершего в шоке рыцаря, брезгливо дернула длинными усами и неспешно, виляя голым хвостом, удалилась в густые заросли крапивы.

Сэр Эдриан стоял абсолютно неподвижно, ссутулившись, словно окаменев, и молча заглядывая в черную пасть своего нового, безрадостного жилища. Белоснежный плюмаж на его шлеме, который он так и оставил лежать на моей грядке рядом с раздавленным кабачком, сиротливо трепал утренний ветер.

— Эй, сосед! — крикнула я в спину неподвижному рыцарю, сложив руки рупором. — Если надумаешь разводить костер прямо на полу, чтобы согреться, окна сначала выбей! Угарный газ — штука коварная, никакая аура Света от удушья не спасет!

Он не ответил. Лишь его широкие плечи в тяжелых, украшенных львами наплечниках как-то безнадежно, обреченно опустились.

Я с удовлетворением кивнула самой себе, развернулась на каблуках и пошла к своему теплому крыльцу. Нужно было срочно спасать раздавленный лунный кабачок, успокаивать раскудахтавшихся кур и, главное, провести полную ревизию запасов ингредиентов в прохладном погребе. «Расстояние вытянутого копья» — это, конечно, звучит надежно и солидно.

Но что-то мне подсказывало, что в Нижних Комариках словесные договоры работают так же криво и непредсказуемо, как и местные проклятия.

«А лягушачью слизь все-таки надо пойти на болота и собрать,» — практично подумала я, со скрипом закрывая за собой крепкую, дубовую дверь своей идеальной, уютной лачуги, пахнущей сушеными травами и уютом. «Она точно пригодится. В крайнем случае, ночью прокрадусь и смажу ею ему петли на доспехах, а то он лязгает при ходьбе на всю деревню — так и распугать мне всех полезных духов-помощников в лесу недолго».

Г