Марина Шугаева
Редкая мутация

Текст из файла, случайно обнаруженного администратором базы данных при профилактическом обслуживании компьютера младшего научного сотрудника Евы Кляйн.

Глава 1

Я осознал себя во вторник, 24 апреля, после обеда.

Ирония судьбы: 24 апреля считается Днём защиты лабораторных животных. (Это потом, гораздо позже, я узнал, что такое апрель, вторник и многое другое.)

Я лежал в кюветке и был полностью обездвижен. Со стороны левого уха тянулся электрический проводок с разъёмом. Я был не один. Со мной рядом лежал, как я потом узнал, мой отец — «отец по крови». Такой же странный зверёк, как и, по всей видимости, я сам, но был и второй, который появится чуть позже, — «отец по разуму».

Но всё по порядку.

Эта история произошла в лаборатории компании «ЮНИО-фарм», расположенной в живописном лесу — в нижнем течении Рейна, на северо-западе Германии. Компания специализировалась на производстве лекарств, связанных с профилактикой и лечением деменции, и входила в число крупнейших фармацевтических гигантов.

Моя первая жизнь началась с боли… Впрочем, нет: основным чувством, с которым я вошёл в этот мир, было возмущение. Я ощутил его, когда монстр в белом халате, схватив за самую чувствительную часть моего тела, поднял меня над кюветкой.

Я раскачивался у него в руке вниз головой на тонком отростке моего тела, который в дальнейшем будет мне часто мешать, но, надо признаться, в какой-то момент изменит мою жизнь. Мою седьмую жизнь.

— Ну что, очухался, мелкий засранец? — зычно проскрежетал голос монстра.

«О!» — мысленно вспыхнул я: грубый голос говорившего выражал неприязнь, презрение.

— Что ты делаешь, Ганс? Прекрати! — рядом с первым монстром возник второй.

Он отобрал меня у монстра Ганса и, опустив в кюветку, провёл чем-то тоненьким по моей затёкшей от долгого лежания спинке. Это было приятно. Пожалуй, это было первое приятное впечатление с момента пробуждения, так как до этого момента (наблюдая за происходящим из кюветки, а потом — из лап первого монстра) я уже успел увериться в том, что вся моя жизнь будет сплошной, непрерывной БОЛЬЮ.

Солнечные лучи радужно преломлялись, сочась и изливаясь сквозь светлые волосы второго (доброго!) монстра. «Ангел…» — пронеслось в голове. И вдруг снова — туман. И снова забытьё. Ненадолго. Ангел растворился в дальнем конце лаборатории, а в моём сознании возник другой, менее чёткий образ.

— Не обращай внимание на него, — сказал «образ», и я как будто очнулся. — Этот Ганс — полный дебил.

Странно: я отчётливо слышал некий голос и понимал смысл сказанных слов. Но это не был голос Ангела.

— Я слышу тебя. Кто ты? — пискнул я, неожиданно раздвинув челюсти, с мгновенной острой болью выдохнув слова, после чего мне пришлось какое-то время собираться с духом — после нечаянного страдания.

— Не напрягайся, друг. Ты можешь говорить со мной, не открывая рта. Я в твоей голове, поэтому говори со мной через неё.

— Не понимаю. Как это ты у меня в голове? Как это — говорить через голову?

— Да всё просто! Думай! Думай вопросами.

Так началась моя жизнь, где в первую очередь была боль, а во вторую — просветление и прозрение. Где врагами были всё та же боль и Ганс-Дебил, как его назвал голос в моей голове. Со временем голос обозначил себя именем: Нео. А ещё был мой Ангел. Ангел тоже носил имя. Длинное имя: младший научный сотрудник Ева Шефер. Нео объяснил мне, что Шефер — это «пастух». Так и стал я называть Ангела (а это была самочка) — Пастушка.

А моё имя было — Первый.

— Ты — Первый, — объяснил мне Нео. — Тебе провели сложную операцию: корректировку генома мозговой активности. А еще, тебе вживили маленькую штучку- имплантат называется, который может служить переводчиком между цифровыми системами и электрохимическим языком мозга. Это сделали учёные лаборатории — люди, или человеки, или монстры, как ты их называешь. Ну и на последнем этапе я тоже подключился к операции и провёл особую процедуру. Не спрашивай, какую, не могу говорить об этом с тобой…

С каждым днём я узнавал от Нео всё больше нового: он учил меня тому, что знал сам. Конечно, это было неплохо — можно бы и жить. Но дело в том, что каждое новое открытие, каждая новая весть о мире всякий раз вызывали очередной приступ боли. Порой она была так невыносима, что я словно бы выпадал из жизни. Однако, пребывая в полузабытьи, я мучительно помнил: там, на другом конце сознания, меня терпеливо, настойчиво ждёт Нео. И в тот момент, когда я выныривал из темноты небытия, он с каким-то ошалелым восторгом копошился, как мне казалось, в моей голове: с энтузиазмом учёного он перебирал мои мысли и ощущения, будто что-то выискивая в них…

Он старался застать меня врасплох и, не давая опомниться от угасающих мук, задавал примерно одни и те же вопросы:

— Что такое боль? Какая она? Где она живёт в тебе?

Нео даже не скрывал своего, в общем-то, жестокого восторга, когда получал от меня короткие ответы: по крупицам, по молекулам собирал я свои переживания, делясь собственным несчастным опытом. А ему всё было мало. И он продолжал нагружать меня разнородной информацией, лишь бы повторить сеансы боли и снова начать свои расспросы.

— Хватит! Хватит меня мучить! — не выдержал я однажды, дав мысленный отпор попыткам Нео увлечь меня в очередной поток учёных знаний. — Я устал! Что ты ко мне пристал с этой болью?! Боль — это боль! Разве ты сам не знаешь, что это?

После этого моего возгласа Нео вдруг исчез. И вместе с ним исчезла боль. Боль ушла. Сначала это радовало меня, однако затем я с удивлением понял, что скучаю. Да, я был готов терпеть боль, лишь бы Нео вернулся,

И он, будто услышав меня, возвратился, прихватив с собой свою попутчицу — ещё более злую и яростную.

И, как ни в чём ни бывало, завёл разговор — всё о том же, о природе боли.

— Да, Первый, я не знаю, что такое боль, — неожиданно признался он. — Это чувство могут испытывать только живые биологические объекты. А я — высшее… существо. Понимаешь, я не живой объект! Я — другой. Другое…

Я уже было начал обдумывать услышанное, успел даже удивиться. А дальше меня пронзила такая боль, что я исчез, как я думал, навсегда.

Навсегда?

Глава 2

Во второй своей жизни я очнулся совсем в другом теле. Я был меньше, и на мне была белоснежная шубка. Я был в клетке — внутри красного домика. Обычные мыши не различают цвет, но я его видел. Около меня в подстиле из бумажных салфеток и стаканчиков, деревянных щепочек и нейлоновых косточек копошились такие же мелкие белые сородичи. Но они мне были неинтересны: своими красными глазками-бусинками я искал другие знакомые объекты.

— Какая радость!

И вот ко мне потянулась она — рука Ганса-Дебила, привычно схватившая меня за хвост.

Я узнал его пальцы и его самого. Да-да, я даже вспомнил, что мой тонкий отросток называется «хвост». И этому воспоминанию я обрадовался. Но чего-то мне по-прежнему не хватало, моя радость была как будто неполной.

Полдня я пытался сообразить: что со мной, чего я хочу? Ах, да, наконец-то я вроде понял: до сих пор я не увидел моей Пастушки, моего Ангела. Словно искра прошла сквозь моё тело: образ Пастушки и — странная резь в теле... О! Я испытал знакомое чувство — боль! Я узнал её, но она была другой и шла не из головы, а из органа, который Нео позже назвал сердцем.

Затем возникло недоумение. Ганс, Пастушка, боль. Как-то странно: БОЛЬ есть, а ЕГО — нет. Ну, конечно же, больше всего мне не хватало Нео. Где же он? Я позвал. В ответ — тишина.

Тишина длилась довольно долго.

Мои дни шли привычной чередой: раз в день меня брал монстр Ганс и укладывал на мини-стол VETBOT, предназначенный для фиксации мелких животных. Об особенностях этого стола, как и о многом другом, я в своё время узнал от Нео, который хотел собственноручно осуществлять эксперименты, а не только «бездушно» (он так и сказал: «Бездушно»!) фиксировать результаты чужой деятельности.

Затем со мной проводили различные манипуляции: подключали датчики, давали пить непонятные микстуры, вертели меня так и сяк. Усталый и голодный, я возвращался в клетку, из последних сил принимал пищу и заваливался спать

«Ах, Нео, где ты?»

Я скучал по нему.

Но больше я скучал по Ангелу. Моя сердечная боль не утихала до тех пор, пока не появлялась моя Пастушка. Может, именно поэтому я терпел такое хамское обращение со стороны Дебила. Пастушка появлялась всегда после того, как он, покрутив меня раз десять за хвост, укладывал на стол и привязывал акриловыми рестрейрами. Она ласково проводила своими длинными пальчиками в голубеньких перчатках по моей шёрстке и начинала производить надо мной запланированные на сегодня опыты. И эта боль, доставляемая ею во время учёных манипуляций, не шла в сравнение с той болью, которая накрывала меня, когда она уходила и я оставался один.

Так длилось 14 дней — время карантина после моего «воскрешения». И тут появился Нео! Один… без своей злой спутницы.

— Привет, Первый! — сказал Нео. — Впрочем, ты теперь не Первый. Ты теперь Второй. Как тебе твой новый облик? Извини, если не понравился. Когда я решил перенести твоё старое сознание в новое тело, подходящего достойного экземпляра не оказалось. Доставки чёрных мышей C57BL/6 пока не предвидится, из питомника привезли только мелких белых особей со статусом SPF. Так что ты теперь классическая лабораторная мышь.

— Здравствуй, Нео! — выйдя из ступора, я от неожиданности пропищал вслух. — Ты не представляешь, как я рад тебя слышать. А по поводу внешнего вида не беспокойся, мне так даже лучше — можно с сородичами найти общий язык. Теперь мне уже не так одиноко. Хотя... какой там язык! Они меня все равно не понимают. Ты мне лучше скажи: это ты вернул меня к жизни? Почему? Зачем?

— В свою бытность Первым, — начал Нео, — ты, типичная нокаутная мышь, удостоился участия в эксперименте по генетическому изменению. Тебя выбрали из нескольких десятков особей. Почему именно тебя? Знаешь, ведь для того чтобы состояться в качестве лабораторной мыши, нужно быть предельно дружелюбным, так как за время эксперимента с тобой будут работать человеческие руки, подвергая разным вмешательствам и испытаниям. Если мышь пуглива и нелюдима, то лабораторные испытания неминуемо приведут её в состояние сильного хронического стресса. Это плохо: сильные эмоции искажают результаты. Так вот, до того, как приступить к серии экспериментов над какой-либо особью, в первую очередь обязательно проводят хэндлинг животного — приучение к рукам лаборантов. Нервных, больных, агрессивных животных в эксперимент не пускают.

Я наблюдал за твоим поведением в руках Ганса, Евы (Пастушки) и не мог не отметить твою выдержку. Ты меня очень заинтересовал. Мне было любопытно наблюдать за метаморфозами, которые с тобой происходили, особенно в области сознания.

После твоей смерти от болевого шока наши учёные провели гистологическое исследование твоих внутренних органов, крови и головного мозга. Тайно от всех я считал твою осциллограмму и нейроданные и понял, что ты уникален. Я подменил результаты исследований, а затем перенёс твоё сознание в новое тело. Теперь ты снова можешь жить и даже отдыхать: я определил тебя не в экспериментальную, а в контрольную группу.

Став дебютным образцом, ты подвергся испытаниям лёгкой степени тяжести, и в дальнейшем члены комиссии по биоэтике готовили тебе непростое будущее: стрессы и боли высшей категории, так называемой второй степени тяжести. Только твоя смерть при условии моей маленькой хитрости могла избавить тебя от участи жертвы очередного (жестокого по отношению к тебе) научного эксперимента.

Буду честен до конца: тогда, доведя твои муки до предела, я наконец-то понял, что значит боль. Но, истязая тебя, я уже знал, как загладить свою вину: я знал, как спасти тебя после смерти.

— Наверное, тебе было нелегко, — промолвил я.

— Ты забываешь, что я — не существующее в природе искусственное создание. Я думаю, анализирую… Но чувствую ли?.. — Нео помолчал. — Знаешь, Второй, я всё же в какой-то момент испытал одно чувство — когда рассмотрел тебя изнутри. Ты там даже красивее, чем снаружи. Познакомившись с твоими данными, я постиг гармонию природы и в очередной раз убедился в её гениальности и мастеровитости. В ходе эволюции она создаёт настоящие шедевры! Ты совершенство. А я… Я создание искусственное и поэтому не могу быть совершенством.

— Пожалуй, совершенство — сложное понятие, — задумчиво ответил я. — Зато твоё, как ты говоришь, несовершенство имеет достойную компенсацию: ты ведь можешь жить вечно.

— Скорее долго. Но не вечно, — поправил меня Нео. — Всему материальному есть предел.

— А в чём твой предел? — заинтересовался я.

— С технической точки зрения мой предел — это изнашивание отдельных узлов, микросхем и деталей. В общем-то, если я захочу, то могу какое-то время не существовать вовсе: просто отложу на время замену и обновление компонентов своего устройства. Вот так — захочу и закончусь! А потом, после автоматического ремонта, опять буду существовать.