Ольга Махтей
Последний рубеж

Пролог

19 августа 1991 года. Орбита: 340 километров.

Командир Станислав Руднев набрал на кнопочной панели шестнадцатизначный шифр. Светодиодные индикаторы мигнули — отсчёт сброшен. Ещё двадцать четыре часа отсрочки для механизмов, запертых за опломбированным люком отсека «К».

Руднев нажал тангенту.

— Заря, я Седьмой. Данные ушли. Жду подтверждения.

Динамик выдал короткий скрежет. Бортинженер Анна Громова придержалась за край стойки.

— Расхождение по наклону — два градуса, Станислав Викторович. Запросите корректировку.

— Заря. — Руднев надавил на клавишу. — Как слышите?

Ответ пробился не сразу. Сбивчивая, лихорадочная речь — это был кто-то из младших операторов, а не сменный руководитель.

— Седьмой это Заря. Не до наклона.

Дежурные ЦУПа никогда не позволяли себе подобного тона. Руднев придвинулся ближе к микрофону.

— Доложите обстановку.

На фоне нарастал хаос: скрип передвигаемых стульев, хлопки дверей, крики и внезапно — звуки симфонического оркестра.

— У вас там концерт? — не поняла Анна.

— Везде концерт. — Оператор глотал окончания слов. — Государственный комитет танки у Белого дома. Связь рубят.

— Дайте чёткий приказ. Код принят? Что с протоколами?

В динамике взвизгнул электрический разряд. Оператор заговорил так, словно прикрывал микрофон ладонью:

— Я не знаю, кто завтра выйдет на смену. И выйдет ли вообще. Берегите ресурсы. Ждите.

Щелчок. Резкий звук сменился пустотой. Земля перестала отвечать.

Связь не восстановилась ни через час, ни через сутки. Командир оставался в командном модуле один. Зелёные диоды на консоли отсчитывали секунды до следующего обязательного сброса таймера «Периметра».

Станислав знал протоколы наизусть. При выходе из строя основного реле подмосковный Центр управления обязан задействовать резервные мощности в Евпатории — на это регламент отводит сорок пять минут. Если южный узел обесточен, сигнал передаётся на корабли измерительного комплекса в океане. Максимальное время развёртывания — три часа.

Прошло тридцать.

Командир смотрел на молчащие шкалы трансивера. Никто не запускал резервные генераторы, никто не передавал координаты кораблям связи. Те люди, которые вчера отдавали ему приказы и контролировали орбиту, больше не сидели за своими пультами. Слово «кризис», брошенное оператором напоследок, означало не поломку оборудования, а крушение самой структуры, управляющей полётом.

Руднев понял — никто не решает их проблему. На них нет времени. Сотни инженеров и баллистиков внизу сейчас спасают свои семьи, работу или жизни на улицах, где лязгают гусеницы танков. «Родина-7» превратилась в оторванный осколок железа.

Но за его спиной всё ещё располагался опломбированный модуль с пусковыми кодами. Станислав принял решение — он будет нести эту вахту, даже если планета внизу провалится в тартарары. Главное — не дать экипажу понять, что Центр замолчал навсегда.

Глава 1. Уравнение орбиты

Борт станции «Родина-7», 18 сентября 1991 года

Бортинженер Анна Громова с раздражением отбросила гаечный ключ. Инструмент со звоном ударился о переборку и плавно закачался в невесомости.

— Вакуумные клапаны сгорели, — сообщила она, стирая пот со лба. — Скачок напряжения выжег управляющие контуры комплекса «Воздух». Электроника мертва.

Командир Станислав Руднев перехватил край люка.

— Восстановлению подлежит?

— Нет. Цеолитовые фильтры целы, они продолжают впитывать углекислоту. Но автоматический сброс за борт не работает. Я вывела ручной байпас.

Анна указала на массивный металлический вентиль.

— Теперь очистка фильтров — это ручной труд. Каждые два часа нужно проворачивать эту рукоять до упора, держать три минуты, стравливая газ в вакуум, и герметично закрывать.

— А если пропустить цикл? — Кротов вынырнул из-за спины командира.

— Концентрация CO превысит критическую отметку. Сначала боль в висках, потом потеря сознания. Задохнёмся во сне.

Из переходного люка появился врач Михаил Завьялов. Бортовой костюм сидел на нём идеально, воротник застёгнут под горло.

— Значит, установим строгий график дежурств. — Завьялов сцепил руки за спиной. — Тридцать суток без связи с Центром диктуют новые условия. На Земле кризис. Враг отрезал нас от командования, надеясь посеять хаос. Поломка оборудования — часть этого испытания. Советский человек способен преодолеть любые лишения, если соблюдает строжайшую дисциплину.

Анна с откровенным недоверием уставилась на врача.

— Михаил Петрович, враг здесь ни при чём. У нас сгорел трансформатор из-за износа изоляции. Гравитации и физике безразличны наши политические взгляды.

— Износ материала — не повод для упаднических настроений, товарищ Громова. Мы организуем углекислотную вахту. Никаких поблажек. Ваша задача — составить расписание смен. Моя, как врача и парторга, — следить, чтобы истощение не привело к моральному разложению коллектива. Трудности закаляют волю. Тот, кто держит вентиль, держит оборону всей станции.

Их спор разносился по узким коридорам, достигая соседних отсеков. Станислав слышал каждое слово, но предпочёл не вмешиваться. У него была своя линия обороны, о которой идеолог и бортинженер даже не подозревали.

В командном посту низко вибрировал гул трансформаторов. Руднев сидел у главного пульта связи, спиной к открытому люку, отгораживаясь от нарастающей паники экипажа. Рука легла на кнопочный блок.

— Заря, я Седьмой. Бортовое время — четырнадцать ноль-ноль. Системы жизнеобеспечения работают в аварийном режиме. Жду корректировки. Приём.

Из динамика лилось непрерывное, монотонное шипение.

Станислав прижимал наушники к голове, пытаясь уловить не голос дежурного оператора, а звук живой планеты — эхо городов, перестук поездов на мостах, шелест радиоволн. Но Земля молчала.

Он вспомнил последний инструктаж в Главном штабе. Просторный кабинет на глубине десятков метров под землёй. Массивные дубовые столы, за которыми сидели люди с большими звёздами на погонах. Воздух там был сизым от дыма дешёвых сигарет «Прима» и отдавал кисловатым духом казённого сукна армейских шинелей. Тогда, слушая директивы о сохранении автономности в случае государственного кризиса, Станислав считал это паранойей политического руководства. Теперь бумажные инструкции стали их приговором.

Пока приёмник шипел пустотой, командир быстро набрал на нижней клавиатуре шестнадцатизначную комбинацию. Это была вторая часть его ежедневной работы, о которой не знал никто на борту. Таймер автономной системы управления объектом «К» обнулился, отсчитывая новые двадцать четыре часа до того момента, когда автоматика решит, что экипаж мёртв, и активирует протокол орбитального удара.

— Вы сжигаете энергию, Станислав Викторович.

Анна оказалась у порога отсека, зажав под мышкой планшет с графиками. Руднев убрал руку от пульта.

— Устав предписывает регулярный выход на связь до получения новых инструкций, — ответил он, глядя на шкалу заряда батарей.

— Трансивер потребляет четыреста ватт в режиме передачи, — настаивала бортинженер. — Мы уже перевели очистку воздуха на ручной привод, чтобы сэкономить эти самые ватты. Каждое ваше «Приём» в пустоту — это часы работы резервных аккумуляторов. Там некому слушать. Земля не отвечает тридцать суток.

— Мы обязаны фиксировать попытки контакта. Если ЦУП восстановит канал, они должны получить наши данные.

— ЦУП не восстановит канал. Вы слышали радиообмен в день обрыва — там танки на улицах. — Анна начинала злиться. — Аппаратура связи выедает ресурс. Я требую обесточить главный передатчик и перевести систему в режим приёма.

— Отклоняется, — Руднев перевёл рацию в режим ожидания. — Мы продолжаем попытки контакта по графику. Это приказ.

Анна развернулась к проему шлюза.

— Вы держитесь за бумажные инструкции, командир. Но бумага не даёт тока. Когда у нас сядут батареи, ваши отчёты будет читать вакуум.

Она скрылась в переходном люке. Руднев остался наедине с зелёными диодами, отсчитывающими время до следующего обязательного сброса таймера.

В отсеке жизнеобеспечения воздух был плотным и влажным. Вдоль переборки тянулись прозрачные пластиковые трубы, по которым циркулировала тёмно-зелёная биомасса. Хлорелла поглощала углекислый газ и выдавала протеин. Светлана Макарова осторожно откручивала клапан дозатора, сцеживая порцию зелёной пасты.

Завьялов держал в руках открытый блокнот и уверенно вещал, делая дидактические паузы после каждого тезиса:

— Мы обязаны исходить из наихудшего стратегического сценария. Если противник применил оружие массового поражения или вывел из строя центральные узлы связи, наше радиомолчание — это базовая безопасность. Мы не забыты. Мы — законсервированный резерв. Дестабилизация обстановки на борту — это то, на что рассчитывает враг.

— Ваш главный враг, Михаил Петрович, сейчас в этих трубках. — Анна указала на биореактор. — Если водяной насос даст сбой, стратегический резерв погибнет от истощения через четырнадцать суток. Неприкосновенный запас расходуется слишком быстро. Мы перешли на хлореллу ради выживания, а не ради проверки на прочность.

— Пища — это лишь топливо для физического носителя, — возразил врач. — Без правильной установки психика разрушится раньше, чем кончатся углеводы. Я требую, чтобы политинформации стали ежедневными. Это структурирует график и возвращает коллективу цель.

Светлана молча передала Анне наполненную тубу. Биолог выглядела измотанной — под глазами залегли тёмные круги. Вся её работа свелась к бесконечному контролю температуры и кислотности воды в трубах.

— Вы пытаетесь купировать панику параграфами из устава, — заметила Анна, взвешивая тубу в руке. — Экипаж боится не идеологического поражения. Люди боятся, что завтра эта слизь перестанет расти. Оставьте им право на нормальные человеческие реакции.

— Честные реакции в замкнутом пространстве ведут к саботажу, товарищ Громова.

— К саботажу ведёт отказ признавать факты. Мы отрезаны. Помощи нет. И мы живы только потому, что законы механики пока на нашей стороне.

Бортовая ночь отмерялась щелчками таймера. Алексей навалился всем весом на неподатливую рукоять сброса углекислоты. Металл со скрежетом поддался, открывая вакуумный байпас. Триста секунд удержания — иначе фильтры захлебнутся.

Мышцы плечевого пояса горели от напряжения. Чтобы не уснуть от избытка углекислоты, Кротов установил рядом с клапаном широкополосный приёмник. Аппарат он собрал заранее, в часы, отведённые на сон, тайком выпотрошив детали списанного пеленгатора. Инструментов не хватало, поэтому провода он зачищал лезвием скальпеля, одолженного в медблоке. Для антенны, способной поймать отражённые сигналы коротких волн, Кротов демонтировал часть медной оплётки с кабеля запасного осветителя и виток за витком намотал грубую проволоку на пластиковый тубус из-под чертежей.

Теперь кустарный прибор, запитанный в обход основных систем от спарки ручных фонарей, лежал на столешнице. Штатная радиостанция комплекса была заблокирована на частотах правительственной связи — искать там гражданский эфир не имело смысла.

Свободной рукой он крутил ручку настройки, искал военные частоты, аварийные маяки — хоть что-то, подтверждающее теорию Завьялова о глобальном конфликте. Ничего.

Двести секунд до закрытия клапана.

Алексей сдвинул диапазон на короткие волны — и услышал. Женский голос, английский язык, калифорнийский акцент, бодрая интонация без малейшего намёка на тревогу.

«sunny weather across the Bay Area today, high of seventy-five. Coming up next, the new track from»

Затем послышался ритмичный бас, зазвучала поп-музыка.

Алексей забыл о боли в руках. Он разжал пальцы, и рукоять, которую он держал, поплыла в сторону. Музыка. Прогноз погоды. Семьдесят пять градусов по Фаренгейту. Солнечно.

Никаких кодов ядерного запуска. Никакого пепла.

Алексей смотрел на самодельный приёмник, как на оживший труп. Планета, которую они считали мёртвой или умирающей, слушала утренние шоу. Планета, по которой — он был уверен — прошли танки и ударные волны, сейчас радовалась солнцу и заказывала песни по радио.

У Алексея вырвался короткий, рваный смешок. Все эти месяцы затворничества, экономии каждого грамма, надежды на спасение — всё это происходило над равнодушной, цветущей планетой, которая не вспоминала о пяти людях, застрявших на орбите.

Он едва не забыл закрыть клапан. Спохватившись, рванул рукоять на себя, завернул до упора. В ушах всё ещё звенела поп-музыка — лёгкая и беззаботная, как пляжный волейбол.

Алексей выхватил кассету из приёмника и бросился в командный модуль.

Станислав и Анна обсуждали график дежурств, когда в отсек буквально ввалился Кротов — бледный, с бешеными глазами, сжимая в одной руке кассету, а другой судорожно цепляясь за поручень.

— Кротов, что с тобой? — Анна осеклась на полуслове. — Ты весь дрожишь.

Он ничего не ответил. Просто воткнул кассету в деку и нажал воспроизведение прежде, чем кто-либо успел его остановить.

Зазвучал жизнерадостный женский голос, говорящий по-английски, а следом — ритмичный поп-мотив.

— Что это? — Руднев придвинулся к пульту.

— Тише! — рявкнул Кротов.

Дослушали до конца. Магнитофон щёлкнул, кассета остановилась.

— Это — начала Анна. — Это Сан-Франциско. Прогноз погоды. У них там солнечно.

Алексей кивнул.

— Никакой радиоактивной зимы. Никаких орбитальных глушилок. — Он перевёл дыхание, пытаясь унять дрожь в руках. — По крайней мере, Калифорния точно жива.

— Значит, ядерной войны нет. — Анна пыталась выстроить логическую цепочку. — То, что говорил оператор в день обрыва — танки у Белого дома, ГКЧП — это, видимо, внутренний конфликт. Не глобальный.

— Но связь молчит. — Руднев указал на молчащую приборную доску. — Если мир цел, почему Центр не выходит на контакт? Почему молчат военные частоты?

Алексей дёрнул плечом.

— Может, не могут. Может, идёт борьба за узлы связи. Может, им пока не до нас.

Анна испытала странное чувство облегчения, смешанного со страхом. Облегчение от того, что мир не погиб в ядерном огне. Страх от того, что они по-прежнему отрезаны и брошены, — только теперь это выглядело не как трагедия вселенского масштаба, а как их личная беда.

— Нужно сообщить остальным, — сказала она. — Светлана места себе не находит, думает, что везде пепел. А тут — прогноз погоды, музыка. Это даст ей надежду.

Руднев колебался.

— А Завьялов? Как он воспримет?

— Как обычно. — Анна забрала кассету у Алексея. — Скажет, что это вражеская дезинформация, призванная усыпить нашу бдительность. Но Светлана имеет право знать. Она мать, она с ума сходит.

Алексей облегчённо выдохнул.

— Я думал, вы скажете — стереть. Я думал, вы испугаетесь.

— Чего? — спросил Руднев.

— Правды. — Кротов убрал кассету в карман. — Того, что экипаж узнает: внизу не ад. Внизу просто жизнь. Которая идёт без нас.

Станислав покачал головой.

— Мы не будем ничего скрывать. Но и выводов пока делать не станем. Одна американская радиостанция — не доказательство того, что на нашей территории всё спокойно. Возможно, конфликт локализован. Возможно, связь восстановится завтра. Мы не знаем. Поэтому скажем так: есть основания полагать, что глобальной катастрофы не произошло. Подробности — по мере поступления.

Анна кивнула.

— Я позову Светлану.

Через несколько минут в командном отсеке собрались все. Светлана появилась, вытирая руки от питательного раствора, и остановилась, увидев лица товарищей. Завьялов, как всегда, вытянулся по стойке смирно, готовый внимать.

Руднев включил диктофон.

Когда запись отзвучала, в отсеке повисла полная тишина.

Светлана прижала ладони к губам.

— Они живы — прошептала она. — Там, внизу они живы. Моя девочка

— Это ничего не доказывает! — резко оборвал её Завьялов. — Одна гражданская частота на территории вероятного противника. Это может быть специально запущенная запись, рассчитанная на перехват. Психологическая операция. Враг хочет, чтобы мы поверили в безопасность, расслабились и выдали себя в эфир. Я требую занести данный факт в журнал как возможную провокацию.

— Да замолчите вы, Михаил Петрович, — не выдержала Анна. — Дайте людям порадоваться.

Завьялов упрямо сцепил руки за спиной, но промолчал.

Светлана бросилась к Алексею и, не спрашивая разрешения, обняла его. Он стоял, неловко опустив руки, не зная, куда девать внезапную благодарность.

— Спасибо, — шепнула она. — Спасибо тебе.

— Это только запись, — пробормотал он. — Это ещё не спасение.

— Но это надежда, — возразила она. — А надежда — это уже спасение.

Руднев смотрел на свой экипаж: на плачущую Светлану, на растерянного Алексея, на Завьялова, который уже что-то строчил в своём блокноте, и на Анну, чьи плечи едва заметно дрожали. Он понимал — эта запись ничего не решает. Они всё ещё заперты в трёхстах сорока километрах над планетой. Они всё ещё не знают, что случилось с их страной. Но теперь у них появилось то, чего не было тридцать дней — крошечный повод верить, что за них ещё будут бороться.

— Все свободны, — сказал командир. — Завтра продолжаем по графику.

Когда все разошлись, Руднев приблизился к пульту «Периметра» и набрал очередной шестнадцатизначный шифр. Таймер обнулился. Ещё двадцать четыре часа отсрочки для механизмов, запертых за опломбированным люком отсека «К».

Только теперь, после всего услышанного, этот ежедневный ритуал обрёл новый смысл. Раньше он боялся, что автоматика запустит ракеты по мёртвой планете. Теперь он боялся, что она запустит их по живой.

И этот страх был почему-то гораздо сильнее.