Елизавета Мальчикова
Тропа меж двух костров

Горькая роса

Часть первая.

Любовь и смерть.

Глава первая.

Горькая роса.

Босые ступни обжигает холодная роса. Я смеюсь, запрокинув голову к кронам вековых сосен, где солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь плотный полог, рисуя на земле причудливые узоры. Летнее утро пахнет влажной землёй, смолой и чем-то неуловимо сладким — то ли цветущим подмаренником, то ли самой магией леса. Артемий уже близко; я слышу треск сухой ветки под его сапогом и низкий, грудной смех, от которого по спине бегут мурашки. Не оборачиваясь, я ныряю за раскидистую берёзку, прижимаюсь спиной к её шершавому, прохладному стволу и замираю, стараясь унять дыхание.

— Настя! — его голос звучит совсем рядом, справа. Он знает эти тропы лучше меня, вырос здесь. Но он играет честно, даёт мне шанс. — Я найду тебя, рыжая!

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться снова. В этот миг утренний ветерок стихает, и лес погружается в звенящую тишину. И в этой тишине я вдруг чувствую это — лёгкую вибрацию под ладонями, которыми я упираюсь в кору. Берёза словно... дышит? По белой коже ствола пробегают едва заметные серебристые искры.

— Выходи, хитрая, — шепчет Артемий уже с другой стороны, но я не могу пошевелиться, заворожённая зрелищем.Кора на уровне моих глаз начинает темнеть, плавиться, как тёплый воск, собираясь в очертания человеческого лица. Древесные губы беззвучно шевелятся, а затем из них вырывается звук, похожий на шелест листвы и скрип старых ветвей. Это не слова, которые можно понять разумом, а скорее прямое знание, падающее в самую душу:«Он идёт. Тот, кто носит чешую. Беги от него, дитя.

Его поцелуй — вечный сон».

Видение меркнет так же внезапно, как появилось. Серебряные искры гаснут, оставляя после себя лишь запах озона и липкий страх. Я отталкиваюсь от дерева, забыв про игру. Сердце колотится где-то в горле, но не от бега, а от предчувствия беды.— Что случилось? — Артемий выходит из-за соседней берёзы, улыбка сползает с его лица, когда он видит моё бледное, испуганное лицо. Он делает шаг ко мне, протягивая руку. — Ты белая как полотно. Кто тебя напугал?

Я смотрю на его протянутую ладонь, такую родную и тёплую, но перед глазами всё ещё стоит образ древесного лица.

«Его поцелуй — вечный сон».

— Мне нужно домой, — шепчу я, отступая на шаг. — Прямо сейчас.

Артемий виновато пожимает плечами. — Ладно.

Тёплая ладонь накрыла мою руку, шершавая от мозолей, но удивительно нежная. Она осторожно потянула меня из тени берёзы на свет. Липкий страх комом застрял в горле, не давая вдохнуть полной грудью. Я подняла глаза на Артемия.Его взгляд серьёзен, без тени недавней игривости. Он смотрел так, словно видел во мне что-то большее, чем просто испуганную девушку. Что-то очень дорогое его сердцу.— Ты единственная, — его голос прозвучал низко, почти шёпотом, сплетаясь с шелестом листвы над нашими головами, — единственная, кто коснулся моего сердца.Он притянул меня к себе, и мир сузился до запаха хвои и влажной земли, исходящего от него. Его губы тёплые вопреки утренней прохладе. Поцелуй стёр последние крупицы страха, оставив лишь оглушительный стук крови в ушах. Он первый мужчина, кто поцеловал меня по-настоящему, и этот поцелуй казался обещанием защиты от всех лесных духов, навьих тварей и невзгод.

Отстранившись, он не отпустил меня, а лишь крепче сжал пальцы на моём запястье, где билась жилка.

— Пойдёшь за меня? — спросил он, и это было не требование, а вопрос, от которого зависела судьба. — Станешь моей женой перед лицом богов и людей?

В его глазах плескалась такая отчаянная надежда, что мой собственный страх показался ничтожным. Я улыбнулась краешком губ и рванула с места.

— А может и пойду! — Прокричала я, не оглядываясь.

Зайдя в избу, я едва не задохнулась: в нос ударил густой, обволакивающий дух тёмного печного дыма, обитающий под потолком. В полумраке отец сидит на широкой деревянной лавке за тяжёлым дубовым столом и сверлит меня тяжёлым взглядом. — Опять со своим смердом шлялась! — прорычал отец, и его голос подобен раскату грома. Он сжал огромные кулаки так, что побелели костяшки. Я опустила глаза и принялась отчаянно теребить грубую ткань своего кафтана, пытаясь унять дрожь в руках. — Тятя, не надо... — это всё, что я смогла выдавить из себя. Отец резко поднялся. Тяжёлая лавка с грохотом опрокинулась на земляной пол. Он шагнул ко мне, и я невольно отшатнулась, чувствуя, как меня обволакивает знакомый с детства аромат трав, с которыми мать поласкает нашу одежду.

— Не надо? — его голос стал тише и оттого ещё страшнее. — Не надо ему кружить возле моей дочери! Ты — девица из рода кузнеца! Не для того я наковальню годами гну!

— Но тятя... я люблю его... — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. Отец схватил меня за плечо и дёрнул к себе. Его пальцы как кузнечные клещи. — Одной любовью сыт не будешь! — вспыхнул он. — Если хочет добиться моего расположения, пусть научится зарабатывать монеты! А то только и умеет, что у печи греться да языком молоть!

— Владымир, отпусти сейчас же нашу дочь! — раздался властный голос. В горницу вошла мать. В её руке была зажата тяжёлая кочерга. Она встала между нами, заслоняя меня собой. — Хватит пугать её! Он хоть и беден, но руки у него золотые! Отец разжал пальцы. Я тут же кинулась в объятия матери, сглатывая горький ком обиды.

— Больше к нему не пойдёшь! — бросил отец уже от двери. Он схватил свой кожаный фартук, висевший у входа. — А коли он посмеет сюда заявиться — головы ему не сносить! Своим молотом клянусь! С этими словами отец вышел из избы, с силой хлопнув тяжёлой дверью так, что пламя в очаге испуганно колыхнулось.

— Как же так, мама — Голос мой сорвался на шёпот, и я больше не могла сдерживать слёз. Они хлынули горячим, солёным потоком, обжигая щёки. Плечи предательски затряслись, и я закрыла лицо руками, стыдясь своей слабости. Мама тут же положила тяжёлую кочергу рядом с печкой и обняла меня крепче, прижав к своей тёплой груди. От её одежды пахло сушёной малиной и дымом очага — запах дома, который сейчас казался мне клеткой. — Тише, тише, дитя. — Она гладит меня по волосам шершавой ладонью. — Ничего. Коли никто ещё свататься не приходит, время у твоего Артемия есть. Пусть он в себе силы копит. — Она отстранилась, взяла моё лицо в свои руки и заглянула прямо в глаза. В её взгляде была суровая мудрость, от которой мне стало ещё страшнее. — Пусть твой Артемий в дружину княжескую запишется. Глядишь, и златник в дом принесёт. Станет мужем не с пустыми руками. Мои глаза расширились от ужаса, словно я заглянула в бездонную пропасть. — Как это — в дружинники? — выдохнула я, чувствуя, как ледяной холод сковывает сердце. — Мама Это ж верная смерть! Стрелы печенежские, мечи хазарские... Нечисть всякая. От туда же не возвращаются! Мама качнула головой, и в её голосе зазвучала неумолимая сталь: — Это самый быстрый способ заработать на выкуп за тебя. А как свадьбу сыграем — уйдёт из дружины-то. Пойдёт к отцу твоему в кузню подмастерье Коли Перун его сбережёт.

Я безвольно осела на пол, ноги отказывались держать. Я начала рыдать навзрыд, уже не сдерживаясь. От одной лишь мысли о том, что мой Артемий, чьи руки созданы для ласки и работы с деревом, а не для убийства, будет стоять в строю под градом вражеских стрел, меня сковывал первобытный ужас. Я представила его бледное лицо на поле брани, и горло перехватило так, что я не могла вдохнуть.

— Ну а ты как хотела, дочь? — Голос матери доносится до меня словно сквозь толщу воды. — Чтоб отец тебя за смерда-примака отдал? Чтоб мы с голоду пухли? Чтоб соседи пальцами тыкали? Я рванулась из её объятий с неожиданной для самой себя силой. Мир вокруг расплылся от слёз. Я добежала до тёмного угла за печью и упала на лавку, зарывшись лицом в старый овчинный тулуп. Я не могла поверить. Моя родная мать предлагает мне отдать любимого на верную гибель ради горсти монет! В этот миг мне показалось, что весь мир ополчился против нас. Будто и мать тоже хочет избавиться от Артемия, который «недостоин» её дочери. Боль предательства смешалась со страхом за его жизнь, и эта смесь выжигала меня изнутри.

— Поплачь, Настя, коли легче станет.

Сидя у давно остывшей печи, я разглядываю свои пальцы. Слёзы всё ещё катятся по щекам, оставляя на коже солёные дорожки, но я даже не пытаюсь их утереть. Глаза, наверное, жутко покраснели и распухли, но мне наплевать. Пусть видят. Пусть весь мир видит, как мне больно.

«В дружинники...».

Это слово билось в моей голове, как пойманная в силки птица. Я видела их на торжище — молодых парней в кожаных доспехах, с горящими глазами и шрамами на лицах. Они казались мне героями из сказаний гусляров. Но теперь я знала правду. За их молодостью и силой стояла смерть. Холодная, безликая, которая не разбирает, кто прав, а кто виноват. Она просто забирает. Я представила его там. Вокруг лязг стали, крики раненых и запах крови и пота. Я видела, как вражеская стрела находит щель в его доспехе... Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, и прижала ладони к лицу, пытаясь отогнать страшное видение. Видение быстро исчезает, потому что я слышу, как со скрипом отворилась дверь в избу. До ушей доносится глухой лязг опрокинутого кувшина и жалобный звон глиняных горшков — мать в суете собирала ужин, но руки её не слушались после работы в поле.

— Где харчи, дочь? — Голос отца, низкий и налитый свинцовой тяжестью, разрезал тишину избы. В нём уже не было гнева — лишь холодная, выверенная злоба.

— Я тебе не челядь! — Слова вырвались сами, прежде чем я успела подумать. Горечь обиды за Артемия, страх и унижение смешались в этот дерзкий выкрик.

Тяжёлые шаги сотрясли половицы. Он не шёл — он надвигался, как грозовая туча. Отец грубо схватил меня за косу и рванул вверх, вытаскивая из-за печи. Боль обожгла кожу головы, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало впереди. Он поволок меня через горницу к выходу, и мои ноги безвольно волочились по земляному полу.

— Отпусти! — Крик матери был похож на вой раненого зверя. Из её ослабевших рук выпал глиняный горшок, наполненный капустой и пшеном, рассыпав по полу неприготовленный ужин.

Отец швырнул меня на широкую лавку во дворе так, что воздух выбило из лёгких. — Челядь бы я убил за такие дерзкие слова, — прохрипел он, нависая надо мной тёмной громадой. Лицо его исказилось, утратив человеческие черты. — А тебя... тебя я просто выпарю. Чтоб дурь выбить. Мать бросилась ему в ноги, пытаясь обхватить колени, остановить, но было поздно. Тугая плеть со свистом рассекла вечерний воздух. Первый удар ожёг спину раскалённым железом. Я закричала, но тут же сжала зубы, давясь собственным криком, чтобы не доставить ему удовольствия слышать мою слабость. Боль была ослепляющей, белой вспышкой перед глазами. Секунды длились как вечность часы Второй удар пришёлся ниже, вспарывая ткань рубахи и впиваясь в плоть. Я судорожно хватанула ртом летний воздух, чувствуя металлический привкус крови на губах от того, что прикусила язык. Раздался третий удар. Огненный хлыст прошёлся вдоль позвоночника, и я умоляла Великого Волоса, чтобы этот удар стал последним, иначе моё сердце просто разорвётся от муки. Отец тяжело дышит и с видимым усилием отбрасывает окровавленную плеть в сторону. — Завтра пойдёшь вместо матери в поле, — бросил он, даже не глядя на меня. — Хватит бока отлёживать. Он развернулся и, грубо оттолкнув рыдающую жену, скрылся в избе. Мать осталась стоять на коленях посреди двора, раскачиваясь из стороны в сторону. Я безвольно сползла с лавки на землю, падая лицом в пыль и тёплую летнюю траву. Сил кричать больше не было. Осталась только пульсирующая, всепоглощающая боль и липкая, горячая кровь, пропитывающая одежду.

Этой ночью я не спала. Не могла. Пульсирующая боль в спине, отдавала во всё тело. Я села на лавке, свесив босые ноги, и хотела зевнуть, но адская боль в губе не дала мне этого сделать. Видимо плеть задела лицо. Пусть. Крадясь по избе, я тихо надела свою одежду, взяла с крюка серп и отправилась в поле.

Ветер шевелит выбившиеся из косы пряди, бросая кудряшки мне в лицо, но у меня не было сил даже поднять руку, чтобы убрать их. Я чувствовала себя сломанной куклой, брошенной в углу за ненадобностью.

— Рыжая! — Окликает меня знакомый радостный голос. Я останавливаюсь у кромки поля, но не оборачиваюсь. Спина горит огнём под грубой тканью рубахи, а разбитая губа пульсирует в такт бешено бьющемуся сердцу. Я слышу его шаги по мягкой земле — лёгкие, почти неслышные. Когда Артемий подходит ближе, я ещё ниже опускаю голову, пряча лицо за завесой выбившихся кудряшек. Он уже слишком близко. Я чувствую тепло его тела и лёгкое касание воздуха от его движения.

— Ты чего, Настя? — голос его звучит глухо, с нотками тревоги. Артемий поднимает моё лицо за подбородок. Его пальцы нежны, но настойчивы. Мне приходится встретиться с ним взглядом. Вижу, как его добрые голубые глаза, обычно полные света, мгновенно наливаются тёмной, грозовой злостью. Он всё понял без слов. Смотрит на мою распухшую губу, потом переводит взгляд куда-то поверх моего плеча, словно видя там, во дворе нашего дома, сцену расправы. Не говоря больше ни слова, он разжимает руку, позволяя мне отстраниться, и с грохотом бросает свои инструменты на мягкую траву. — Раньше он тебя не бил! — рычит Артемий, разворачиваясь к деревне. Голос его дрожит от ярости. — Ненавидеть меня — это одно, но за то, что поднял руку на тебя...

Страх за него пронзает меня острее плети. Я знаю эту ярость. Она слепа и ведёт только к беде. Забыв про собственную боль, я обгоняю его, преграждая путь. Его рука сжата в кулак так сильно, что белеют костяшки пальцев. Я беру эту родную, мозолистую ладонь, горячую от гнева, и кладу себе на грудь, туда, где под рёбрами испуганно трепещет сердце.

— Мать тоже не отставала — мой шёпот едва слышен.

— Била тебя? — его голос срывается.

Я качаю головой, чувствуя, как новая волна стыда заливает щёки румянцем. — Предложила тебе пойти в дружинники. Злость в его глазах медленно тает, уступая место тяжёлой задумчивости. Он отводит взгляд, смотрит вдаль, на темнеющий лес.

— Даже не думай, — шепчу я умоляюще, сжимая его пальцы на своей груди. — Прошу тебя. Мгновение тишины кажется вечностью. Наконец, напряжение покидает его плечи. Кулак разжимается, ладонь ложится на мою спину, осторожно, боясь причинить боль. Злость перешла в горькую усталость. Он притягивает меня к себе, его губы касаются моего лба, макушки, пахнущей летним ветром.

— Глупая, — выдыхает он, и в этом слове столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. Мы молча поднимаем брошенные им инструменты и, плечо к плечу, отправляемся в поле. Впереди нас ждал долгий день тяжкого труда, но сейчас, в его объятиях, даже эта боль казалась терпимой.

Вернувшись домой в нос ударил притягательный аромат печёных пирогов. Мать пытается извиниться.

— Садись, давай, Настя, небось, весь день и маковой росинки в рот не взяла.

Молча скрываясь за печью, я ложусь на лавку, чувствуя как, глаза наливаются тяжестью. Сквозь сон я слышу голоса отца и матери, но уже не могу разобрать слова, потому что погружаюсь в обволакивающий сон.

Проснувшись с первыми петухами, я нехотя встаю. Сон ещё цепляется за веки липкими пальцами, но тело помнит о делах. В избе душно, пахнет остывшей золой и сушёным зверобоем. Я накидываю на плечи старый платок матери — он пропитан её запахом, который теперь приносит не утешение, а глухую тоску.

Во дворе прохладно, роса лежит на траве тяжёлым серебром. Солнце только-только тронуло золотом верхушки сосен на опушке леса. Мир просыпается медленно, лениво. Я беру плетёную корзину, чтобы собрать свежие яйца, и направляюсь к низкой двери курятника. Внутри царит полумрак и густой, тёплый запах соломы и птичьего пера. Куры уже копошатся в пыли, недовольно квохча при моём появлении. Я привычно шарю рукой под насестом, там, где несушки любят прятать свои кладки. Пальцы натыкаются на тёплую скорлупу, и вот первое яйцо уютно ложится в ладонь. Но тут же что-то другое царапает кожу. Не камень, не щепка... Это гладкая, прохладная поверхность. Я достаю руку и щурюсь, пытаясь разглядеть находку в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели. Это был небольшой свёрток из бересты, туго перетянутый льняной нитью. Моё сердце пропустило удар. Никто, кроме него, не оставлял мне вестей таким образом. Дрожащими пальцами я развязала узелок. Береста была гладкой, без единого сучка, а на ней — нацарапанные углём, слегка кривые буквы. Почерк был торопливым, словно писавший спешил или рука его дрожала от волнения.

«Рыжая, моя, нежная, я ухожу сегодня на заре. Мать твоя права: иного пути нет. Отец твой никогда не примет меня иначе, чем воина с мечом у пояса. Я должен принести выкуп за тебя, чтобы ты не знала нужды. Должен стать кем-то, кто достоин твоей красоты. Я записался в княжескую дружину. Они ушли по тракту на север, к заставам. Сказали, вернусь с добычей или не вернусь вовсе. Прости, что не сказал тебе сам. Ты бы плакала, а я слаб перед твоими слезами. Помни мой обет. Я вернусь, коли сильно ждать будешь. Твой Артемий.»

Буквы поплыли перед глазами. Строчка «не вернусь вовсе» обожгла хуже калёного железа. Он ушёл. Бросил всё. Оставил меня одну разбираться с гневом отца и пустыми обещаниями матери. Воздух в тесном курятнике вдруг стал невыносимо горячим и спёртым. Я привалилась спиной к шершавому бревну стены, сжимая в руке проклятую записку так сильно, что края бересты впились в ладонь. Курица рядом испуганно шарахнулась в сторону, но я даже не заметила этого. Весь мир сузился до этих нескольких строк, написанных углём.

Зов

Зов.

Солнце ещё не успело выкатиться из-за кромки леса, чьи деревья шептались на древнем языке с первыми ветрами, а я уже на ногах. Воздух густой и плотный, пахнет росой, влажной землёй, в которой спали корни-обереги, и горьковатой полынью у плетня. Ноги сами несут меня к полю по прохладной траве, усыпанной алмазами росы.

Выйдя на наш клин, я замерла на миг. Рожь стоит стеной — высокая, выше моего роста. Колосья уже налились золотом, напитавшись силой земли, склонились к земле под своей тяжестью. Мне казалось, они шепчутся о чём-то с ветром, передавая ему вести из Нави.

Я сжала рукоять серпа так сильно, что костяшки пальцев побелели. Холодное железо привычно легло в ладонь. Но сегодня серп кажется мне неподъёмным.Оставил меня. Здесь. Одну.Мысль обожгла хуже крапивы. Я сделала первый широкий замах. Лезвие с тихим шелестом срезало горсть стеблей. В нос ударил густой, сладкий аромат лета — запах свежескошенной травы и созревшего зерна, смешанный с запахом железа.Замахнулась снова. И ещё раз. Я резала с остервенением, вкладывая в каждый удар всю свою злость и тоску.

Срезала стебли снова и снова, тяжело дыша.

Пот, едкий и солёный, струится по лбу, заливая глаза, падает каплями на губы. Льняная рубаха на спине промокла насквозь. Глаза жжёт до боли, слезы катятся по щекам, мешаясь с потом. Я не могла их остановить.— Да пощадит твоего Артемия Перун. Вернётся твой сокол, — раздался рядом глухой голос матери. Её слова должны были утешить, но прозвучали как заклинание, которое она твердила уже сотню раз.Мать положила мне на плечо свою широкую, мозолистую ладонь. Я дёрнула плечом, сбрасывая её руку. Прикосновение отозвалось глухой болью в сердце. Я не смотрела на неё, но знала, что она качает головой, беззвучно шепча молитву Волосу.

К полудню солнце стало безжалостным, выжигая последние остатки утренней прохлады. Воздух над полем дрожит маревом, в нём тонет и наша весь, и священная река за ней. Рубаха прилипла к телу, сковывая движения.

К обеду руки налились свинцом, пальцы немеют на горячей рукояти серпа.

Когда наконец с поля донёсся протяжный крик мальчишки-пастуха — сигнал к отдыху — я почувствовала себя выжатой досуха.

Я безвольно плетусь за матерью к тени старой берёзы на краю поля, где уже собрались остальные. Мужики уже разложили небольшой костёр из сушняка, дым которого должен был отпугивать мошку. Аромат парного молока с краюхой ржаного хлеба сейчас стал бы слаще любого мёда, но не для меня.Я с омерзением наблюдаю, как Гореслав, пьёт прямо из глиняного кувшина, и белая струйка стекает на его потную рубаху. Мать сидит прямо на земле, вытянув уставшие ноги, и улыбаясь, отрывает кусок хлеба. Ладонь сама по себе сжалась в кулак так, что ногти впились в кожу.— Вы набиваете здесь животы, пока мой Артемий, голодный и злой, защищает ваши спины от кочевников на границе! — выплюнула я, ненавидя их всей душой.Гореслав перестал пить, удивлённо посмотрел на меня и почесал затылок.— Чего это ты, Наська... Обидел кто?Его непонимание взбесило меня пуще прежнего.

Он сидит тут, целый и невредимый, пока мой любимый, защищает род людской.

Я резко разворачиваюсь и иду прочь от этих лицемеров. Я пытаюсь разглядеть ряд готовых снопов, уходящих к горизонту, но горячие слёзы застилают всё вокруг. Моя спина горит огнём, ладони стёрты в кровь, но боль физическая была ничем по сравнению с той, что терзала душу. Я запустила руку за пазуху и достала единственное, что грело моё сердце. Последнее послание от любимого. Береста, сухая и тёплая, мягко коснулась моей мокрой щеки, словно это сам Артемий погладил меня по лицу.

Воздух, мгновение назад пахнущий прелой землёй и листвой деревьев, сделался тяжёлым, густым, словно перед грозой. И в этой неестественной, звенящей тишине, прямо у моего уха, раздался он.

— Анасссстасия...

Это был не звук, а скорее липкая, холодная мысль, вползшая мне прямо в голову. Шёпот не имел источника. Он не доносился из-за спины или из веток берёз. Он был везде и нигде одновременно.

Мрачный, как безлунная ночь в топких болотах, и таинственный, как древние знаки на валунах у капища. Этот голос не произносил моё имя — он смаковал его, перекатывая во рту, растягивая согласные до бесконечности, и называя его как-то по-заморски.

«Анасссстасия...».

Шёпот обволакивает меня со всех сторон. Он проникает под кожу ледяными иглами, сковывая движения, и путает мысли. Он давит на сознание невыносимой тяжестью, пытаясь выдавить из него остатки воли и света, оставляя лишь пустоту и липкое, первобытное желание подчиниться.

— Я Настя! — Выкрикиваю я, собрав остатки воли, но ответом мне лишь омерзительный смех.

Очнулась я резко, словно вынырнув из ледяной воды. Грудь тяжело вздымается, сердце колотится где-то в горле. Я лежу на своей лавке, укрытая лишь тонкой тканью ночной рубахи. Как я здесь оказалась?

Последнее, что я помню — это липкий, обволакивающий шёпот и смех, от которого подкосились ноги. Должно быть, я пришла в себя и добралась до избы, сама того не осознавая.

Глубокая ночь окутывает избу. Тишина давит на уши. В панике я шарю ладонями по подушке, по простыне. Пусто. Неужели потеряла? Но пальцы нащупывают что-то гладкое и прохладное под подушкой. Береста. Прижав её к груди, где всё ещё гулко бьётся сердце, я медленно выдыхаю. Она здесь.

Прижимая к себе единственное, что оставил мой любимый, я проваливаюсь обратно в небытие.

Солнце бьёт прямо в глаза, заставляя щуриться. Воздух пахнет свежескошенной травой и мёдом.

— Хватит тебе, Рыжая! — смеётся Артемий.

Он сидит на траве, скрестив ноги, и с закрытыми глазами пытается нащупать мою руку. На его лбу косо сидит венок из одуванчиков, съехавший набок. — А я говорю — надо! — сквозь смех возражаю я.

Стоя позади него и, пританцовывая, я пытаюсь аккуратно водрузить венок ему на голову.

Вдруг он резко вскакивает на ноги и разворачивается. Он оказался так близко, что я невольно отступила на шаг и упёрлась спиной в ствол старой берёзы. Взгляд его голубых глаз пристальный, жадно разглядывает моё лицо, от чего щёки мгновенно заливаются жарким румянцем.

Тёплые пальцы касаются моего лица. Он аккуратно убрал непослушную рыжую прядь, выбившуюся из косы. Затем его ладонь ложится мне на подбородок, мягко, но настойчиво заставляя поднять голову и заглянуть ему прямо в глаза.

И мир изменился.

Голубизна его радужки начала таять, растворяясь в ядовитой зелени. Глаза сузились, превращаясь в узкие вертикальные щели с пульсирующими змеиными зрачками. Изумрудно-зелёные, нечеловеческие глаза завораживают, лишая воли и приказывая забыть обо всём на свете. Я попыталась отшатнуться, закричать, но тело перестало меня слушаться. Я не могла двинуть и пальцем.

Артемий наклонил голову чуть набок, изучая добычу. Его губы искривились в жуткой пародии на улыбку и приоткрылись.

— Анасссстасия... — прошипел он мне прямо в лицо.

— Я Настя! — С трудом выкрикиваю я.

Тело Артемия медленно покрывается зеленовато-голубыми чешуйками, с красным отливом. Он наклоняется к моему уху, и я чувствую, как кожи касается горячий язык.

— Моя прекрасная королева не может носссить имя челяди и простолюдинки, ты моя Анассстасия — королева, твоя красссссота ослепительна, а изгибы манят меня.

От облика Артемия нет уже ничего, вместо него передо мной извивается огромный змей. Чешуйки переливаются на солнце, я не могу оторвать от них взгляд. С трудом я заставляю себя закрыть глаза.

— Нет нет нет — Шепча одно единственное слово, оно превращается в мантру.

Я рванулась изо всех сил и... проснулась.

В избе всё так же темно. Липкий холодный пот покрывает всё тело. Я сажусь на лавке, прижав колени к груди и дрожа всем телом. Сон. Это был всего лишь сон... Но ощущение чужого присутствия ни как не отпускает меня.

Пробуждение было похоже на выныривание из вязкой, чёрной смолы. В нос ударил густой, успокаивающий запах горячего молока и разваренной репы. Убирая с лица спутанные медные кудри, я почувствовала, как голова наливается невыносимой тяжестью, словно внутрь черепа залили расплавленный свинец.

Я попыталась приподняться на локте, но мир вокруг опасно качнулся. Перед глазами заплясали цветные пятна, желудок скрутило спазмом, и голова без сил упала обратно на подушку. Сухие губы, покрылись шершавой корочкой, и каждое движение ими причиняло боль. Я тяжело сглотнула, пытаясь протолкнуть горький ком, застрявший в горле.

Сквозь туманную пелену я увидела мать. Её лицо, обычно строгое, сейчас выражало лишь тревогу и усталость. Она поставила глиняный кувшин рядом с лавкой, и по избе поплыл пар. — На вот, дочка, выпей... Сегодня не ходи в поле, а то ты совсем плоха. — Её голос доносится будто издалека, глухо и искажённо. Она села на край лавки и положила мне на лоб мокрую, приятно-холодную тряпицу. Прохлада принесла мимолётное облегчение. — Где ж тебя так угораздило-то Ещё и летом, в самую жару

Её последние слова я уже слышала отдалённым эхом. Тяжёлая входная дверь скрипнула, закрываясь за ней, отсекая звуки внешнего мира. Я снова провалилась в глубокий, лихорадочный сон.

По коже пробежали мурашки. Я почувствовала чьё-то ледяное, неземное прикосновение к своему плечу — словно сама могильная сырость коснулась кожи сквозь тонкую ткань рубахи.

Я резко открыла глаза, и прямо перед моим лицом, в полумраке избы, горят два ярко-зелёных, нечеловеческих глаза с вертикальными щелями зрачков. Они огромны и источали холодное, гнилостное свечение, от которого воздух вокруг становился вязким и тяжёлым. В них не было ни капли тепла, лишь древний, хищный голод.

А затем существо подалось вперёд, заполняя собой всё пространство над моей лавкой. Из темноты проступили очертания гигантской змеиной головы, чешуя которой казалась чёрной и влажной, как речная тина. Его морда искажена жуткой кривой ухмылкой, за которой виднеются острые, игольчатые зубы.

В нос ударил запах болотной воды, прелых листьев и чего-то приторно-сладкого, тошнотворного.

Змей склонился ещё ниже, его горячее, смрадное дыхание обожгло мне лицо. — Анасссстасия... — прошипел он, и звук этого голоса вибрировал прямо у меня в черепе, вытесняя все мысли и оставляя лишь парализующий страх. Он больше не говорил через образы Артемия. Теперь он явился в своём истинном, чудовищном обличье, чтобы забрать то, что считал своим по праву — мою сломленную душу.

Я хотела закричать, позвать хоть кого-то, но горло перехватило спазмом. Я могла лишь беспомощно смотреть в эти гипнотические зелёные огни, чувствуя, как хвост создания медленно извивается на моём теле.

В ужасе я наблюдаю, как хвост змея сползает с моего живота ниже, поднимая рубаху и оголяя моё тело. Мышцы инстинктивно напряглись.

Холодный хвост касается моей груди, огромная голова наклоняется, и я вижу, как раздвоенный язык оставляет паутинку слюны прямо на соске. Хвост змея опускается ещё ниже. Я тяжело дышу, и моё тело предательски изнывает от нового порочного желания.

— Не сссссопротивляйся, любовь моя, — шепчет он.

Я закрываю глаза, не желая видеть, что это существо делает со мной, но тело всё равно ощущает.

Вдруг его прикосновения больше не кажутся мне омерзительными; наоборот, я желаю почувствовать его холодные чешуйки.

Извиваясь гибким телом, змей срывает с меня рубаху, а его язык касается моей шеи.

— Оставь меня — тихо шепчу я.

Змей ухмыляется, обнажив игольчатые зубы, и растворяется в полумраке избы.

Я проснулась с необъяснимой, всепоглощающей слабостью в теле.

Оно не слушается меня, становясь чужим, и наливаясь свинцовой тяжестью. Кажется, что даже поднять руку, чтобы отогнать муху, — непосильный труд. Голова наливается пульсирующей болью, словно в виски кто-то методично вбивает тупые гвозди.

— Анассстасия Анассстасия Анассстасия.

Мучительное шипение снова и снова рождается где-то в самой глубине моего нутра, и медленно, ползёт по жилам, сковывая мышцы.

Я потеряла счёт времени и почувствовала, как зубы выбивают частую, неконтролируемую дробь.

В промежутках, сознание возвращалась ко мне и я обрывками чувствовала, как мама кутает меня во все шкуры и овчины, что есть в избе, но согреться невозможно. Холод этот не снаружи, он внутри.

Всё моё существо чувствовало, как стынет кровь, превращаясь в вязкую, ледяную патоку.

Жар сменился на озноб внезапно и жестоко. Словно кто-то плеснул на меня кипятком. Кожа вспыхивает огнём, становится сухой и горячей на ощупь.

— Да, помоги же мне, Волос, я горю изнутри! — Выкрикиваю я, не своим голосом.

В голове мутится. Реальность искажается, смешиваясь с бредом. Внезапно, потолок избы превращается в иссиня-чёрное небо, а тени от лучины — пляшущее пламя красного костра.

Босые ноги касаются мокрой травы. Шаг за шагом я иду через дым от костров. Сквозь пелену дыма мне удаётся разглядеть мёртвых соседей. Чьих-то ушедших сынов и возлюбленных. Они склоняются передо мной, их лица то яснеют, то снова расплываются в зыбком мареве.

Они шепчут моё имя, и протягивают ко мне ледяные руки.

В мареве я замечаю Артемия, и мне так хочется верить, что он вернулся, что всё было лишь страшным сном. Но что-то в нём не так. Взгляд слишком пристальный, голодный. Он пытается встать, но его движения рванные, механические.

— Любимый мой. — Шепчу я, но он исчезает в недрах дыма.

Вдруг костры разгораются пуще прежнего, искры разлетаются в разные стороны, мёртвые склоняют головы и из дыма приближается высокая мужская фигура.

Навий жених.

Навий жених.

Мир возвращается рывками. Сначала — ощущение собственного, непослушного тела, налитого свинцовой тяжестью. Затем — звук. Тихий, монотонный шепот, похожий на шелест листвы или журчание ручья. И, наконец, свет, такой невыносимо яркий, режет глаз даже сквозь сомкнутые веки. Я с трудом разлепляю ресницы.

Вынырнув на поверхность сознания, я судорожно, со всхлипом, хватаю ртом воздух. Легкие обожгло. Я лежу на лавке, мокрая от пота, и дрожу, хотя в избе тепло.

Мать сидит рядом на низкой скамеечке. Она быстро смахнула с щеки слезу тыльной стороной ладони и тут же натянула на лицо маску спокойствия. Её рука, огрубевшая от работы, легла на мой лоб — прохладная и живая. — Всё, всё уже прошло, — приговаривала она шёпотом, раскачиваясь из стороны в сторону, словно убаюкивая не меня, а свой собственный страх. — Слава богам...

Я с трудом повернула гудящую голову. Оглядываясь по сторонам, я пытаюсь привыкнуть к солнечному свету, который золотым потоком льётся из окон избы. Всё казалось нереальным, словно я смотрю на мир сквозь мутную воду. — Сколько я спала? — Мой голос кажется мне хриплым и чужим.

Мать переглянулась с кем-то за моей спиной. Я с усилием скосила глаза и увидела отца. Он осторожно вышел из-за печи, где обычно хранились травы и сушились грибы. Его огромная фигура заслонила свет. Взгляд его был по-прежнему суров, но в нём появилось что-то новое — раскаяние и робкая радость. — Пять дней, милая. Пять дней ты металась в жару и бредила.

Стыд горячей волной окатил меня, смывая остатки лихорадки. Я вспомнила всё: плеть, боль, уход Артемия. — Прости, тятя, — быстро выпалила я, боясь, что он снова разозлится. Слова давались с трудом.

Отец крякнул и подошёл ближе. Он навис надо мной, как скала, но его движения были на удивление осторожными. — Это ты прости меня, дочь, — глухо произнёс он. Его тяжёлый взгляд опустился на пол. Он долго молчал, собираясь с мыслями, подбирая слова. Наконец он поднял глаза. В них больше не было гнева. — Коли вернётся твой сокол... — он сделал паузу, словно сам не верил в то, что говорит, — свадьбу сыграем с размахом!

Я радостно улыбнулась. Слабая, но искренняя улыбка тронула мои пересохшие губы. Я сжала в руке под одеялом заветный свёрток — гладкую бересту. «Он вернётся...» — прошептала я одними губами.

И в этот миг я приняла решение. Я никогда не расскажу родителям об этом страшном наваждении в лесу и о ледяном прикосновении демона в бреду. Это будет моей тайной. Я должна быть сильной ради Артемия и ради нашей будущей свадьбы. Я должна верить только в его любовь, чтобы Огненный змей не нашёл пути к моему разуму снова.

Ранним утром я, накинув на плечи старую свитку, вышла из горницы в общую избу. Воздух густой и тёплый, пропитанный упоительным ароматом печёного капустного пирога, чей румяный бок ещё светился жаром в печи.

Отец уже сидит за столом. Он пьёт парное молоко из глиняной кружки и, откусывая добрый кусок пирога, лишь молча кивнул мне на лавку напротив. Я проследила за его взглядом и увидела там небольшой, аккуратно сложенный свёрток из чистой холстины.

Сердце пропустило удар. Дрожащими пальцами я развязала тесьму и развернула ткань. Внутри лежала она — праздничная рубаха. Длинная, из тончайшего выбеленного льна, который казался мягче лебяжьего пуха. Горловина собрана в идеальные, мелкие складки и прошита ярким, витым руликом алого цвета. Широкие рукава у запястья присборивались нарядными зарукавьями. Но главным чудом была вышивка: по всему подолу и по краю рукавов вилась алая нить, складываясь в сложный, древний узор из ромбов — символов земли и плодородия — и солнечных, огненных знаков.

Не помня себя от радости, я быстро сбросила с плеч домашнюю одежду и через голову надела обнову. Ткань холодила кожу, а вышивка приятно царапала ладони. Я подскочила к отцу и крепко, порывисто обняла его, уткнувшись носом в его ещё крепкое плечо. — Спасибо, тятя, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Отец, не привыкший к таким проявлениям нежности, смущённо крякнул и пригладил свою густую бороду огромной ладонью. — Да будет тебе, — буркнул он в кружку с молоком, но я видела, как дрогнули в улыбке уголки его глаз.

В этот момент дверь в избу отворилась со скрипом, и в проёме показалась вихрастая голова моей подруги Фиски. — Наська! — громким шёпотом позвала она. — Пошли скорее в лес! Пока роса не сошла, травы собирать!

Я вопросительно посмотрела на отца. Он дожевал пирог, вытер усы тыльной стороной ладони и строго глянул на меня. — Идите. Только к вечеру возвращайся, пока не стемнело. Лес нынче не шутит.

Я лишь кивнула в ответ. Радость от подарка переполняла меня, требуя выхода. Я схватила Фиску за руку, и мы, смеясь и толкаясь, выбежали из душной избы на свежий утренний воздух.

Наклонившись, я втянула носом густой, пряный аромат зверобоя, напоенного утренней росой. Осторожно, чтобы не повредить стебель, я коснулась его кончиками пальцев, а губы сами зашептали древнюю, впитанную с молоком матери молитву: — Благодарю тебя, Мать Сыра Земля, за травы дикие, что лечат тело, за хлеб на столе, что кормит душу, и за тех, кто вернулся с поля бранного живым...

Слова молитвы оборвались. Память — предательница — тут же унесла меня в другую ночь, такую же полную тайн, пропитанную пряным ароматом ночного разнотравья. Я вспомнила, как мы с Артемием уходили в лес искать цветок папоротника. Конечно, нам не нужны были никакие цветы. Это был лишь красивый, освящённый веками повод уединиться в шепчущей чаще.

Лес в ту ночь жил своей, дикой жизнью. Над головой ухал филин, в кустах шуршала невидимая мелкая живность, а под ногами то и дело вспыхивали холодным светом гнилушки. Воздух был густым и сладким. Именно там, в сердце тьмы, под сенью вековых дубов, Артемий впервые поцеловал меня. Нежно, почти невесомо, будто боялся, что я могу взмахнуть невидимыми крыльями и раствориться в чаще навсегда.

— Ну что, Наська, чего насобирала? — резкий, звонкий голос подруги вырвал меня из сладкого плена воспоминаний.

Я вздрогнула и тяжело выдохнула. В моей руке сиротливо красовался всего один стебель зверобоя. — Тю... Не густо, подруга! — Фиска фыркнула и махнула своей полной корзиной. — Ничего, я с тобой поделюсь. Она бесцеремонно схватила меня за запястье и потащила через луг.

Мы бежим, смеясь и визжа, когда холодная земля обжигает босые ступни. Солнце уже припекает, и тяжёлый аромат полевых цветов кружит голову. На мгновение мне удалось заглушить тоску по Артемию.

Вдруг я замерла, и предчувствие ледяной иглой кольнуло в самое сердце. По просёлочной дороге, у самой кромицы деревни, где пыльная трава уступала место утоптанной земле, катит экипаж. Он, кажется, чужим здесь, как золотой перстень на руке землепашца. Мы с Фисой остановились, невольно залюбовавшись, но не красотой самой повозки, а мощью и статью четвёрки вороных скакунов. Их чёрные бока лоснились на солнце, а гривы заплетены в сложные косы с вплетёнными алыми лентами. Копыта, подкованные серебром, выбивают из сухой земли глухую, мерную дробь.

— Пойдём скорей! — выдохнула подруга, её глаза горели любопытством. Она метнулась обратно в деревню, петляя между домами, а я еле шла за ней, с каждым шагом чувствуя, как тяжелеют ноги.

Когда мы вышли к центру деревни, гомон толпы стал оглушительным. Простые селяне, оторвавшиеся от своих повседневных забот и подготовки к празднику, сбились в кучу и перешёптывались, провожая взглядами незваных гостей. — Кто же это? — доносилось со всех сторон. — Каков богач! Гляди, какие кони! — А красавец-то! Видать, из самой княжьей семьи!

Озираясь по сторонам, я наконец подошла к своей избе. И там, прямо напротив нашего крыльца, где отец обычно колол дрова, стоит она.

Карета — тяжёлая, приземистая, выкрашенная в глубокий, почти чёрный цвет индиго. Дерево отполировано до такого блеска, что в нём, как в тёмном зеркале, отражаются соломенные крыши изб и испуганные лица селян.

Но больше всего меня поразили слуги. Их было двое. Они стоят по обе стороны от кареты, словно безмолвные каменные идолы. Одеты они в одинаковые тёмно-синие ливреи с серебряным шитьём, которое стоило, наверное, как вся наша деревня за год. На головах у них сидят небольшие нелепые бархатные шапочки с перьями цапли.

Один из них, заметив мой взгляд, медленно и с достоинством опустил подножку, покрытую ковровой дорожкой. Он даже не посмотрел на толпу — его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. В руках у него короткий жезл, больше для вида, чем для дела. Эти люди не были воинами; они были частью декораций, дорогим обрамлением для того, кто сидел внутри этой роскошной клетки на колёсах.

Дверца кареты, инкрустированная перламутром, распахнулась. Первым на землю спрыгнул один из слуг, и лишь после этого из тёмного нутра экипажа вышел он.

Мужчина. Высок, статен и двигается он с грацией хищного зверя. Длинные, чёрные волосы, собранные в тугой хвост на затылке, открывают высокий лоб и подчёркивают резкие, словно высеченные из камня черты лица. Он гладко выбрит, что само по себе было редкостью и говорило о его высоком статусе и следовании иноземной моде. Но больше всего поражали его глаза — холодные, оценивающие, цвета тёмного изумруда.

Длинная свита из византийского сукна глубокого, почти чёрного цвета, мягко струится по земле, до самых щиколоток, подчёркивая его поджарую фигуру. Свита распахнута на груди, открывая вид на нижнюю рубаху из тончайшего, белоснежного шёлка.

Ворот и края рукавов этой рубахи богато украшены вышивкой золотой нитью, изображавшей сложные меандровые узоры.

Поверх свиты на плечах лежит корзно. Оно скроено из алого, как кровь, аксамита. Ткань переливается на солнце, играя бликами. Плащ не был застёгнут фибулой на плече, как у воинов, а свободно ниспадает, удерживаемый лишь на груди массивной золотой гривной. Его пояс широкий, из выделанной кожи оленя, и сплошь покрыт серебряными бляхами с чернью.

На поясе красуется небольшой кинжал в ножнах, рукоять которого инкрустирована бирюзой.

На ногах его сафьяновые сапожки алого цвета в тон плащу, с загнутыми вверх носками и тончайшей вышивкой по голенищу. Он сделал шаг вперёд, и я заметила на его пальцах несколько тяжёлых перстней с самоцветами.

Он медленно обвёл взглядом толпу селян, и его взор остановился на моём отце, который вышел на крыльцо.

Отец сложил руки на груди и произнёс. — Чему обязан?

Мужчина сделал шаг к моему отцу и надменно бросил. — Желаю в жёны взять вашу дочь, Анастасию.

Вся толпа разом обернулась на меня. Фиса и вовсе застыла с открытым ртом, а её глаза расширились настолько, что, казалось, ещё немного — и они выпадут из орбит, покатившись по пыльной земле.

Минута напряжённого молчания была прервана появлением матери. Она выбежала на крыльцо, сдвинув брови у переносицы, и удивлённо спросила: — Нашу Наську, что ль?

— Вашу. — Подтвердил глубокий бархатистый бас незнакомца.

Толпа ахнула. Женские взгляды, полные недовольства и осуждения, тут же устремились на меня. — Ишь, Наська-то какова скромница — донеслось из-за спин. — Да она и мизинца не стоит такого красавца — вторил другой голос.

— Ну, заходите, коли праздничный пирог отведаете. — Мать, кажется, уже оправилась от первого шока.

Отец немного отошёл в сторону, открывая дверь перед гостем. Когда они оба скрылись в полутьме избы, мать жестом подозвала меня. Я шла сквозь строй косых взглядов, сжимая кулак за спиной так сильно, что ногти впивались в ладонь.

— Не серчайте уж, — начал отец, когда мы расселись. — Мы богатством не славимся, но монетой не обижены.

Он сел на лавку и жестом пригласил гостя сесть напротив. Мать засуетилась на кухне: достала с полки братину, разложила на широкое блюдо капустный пирог. Разложив всё на столе, она присела рядом с отцом, накидывая на плечо полотенчико.

Мужчина сложил руки на столе в замок. — У меня много дел, милейшие, поэтому я перехожу сразу к делу. Будучи год назад в ваших краях, Анастасия мне приглянулась сразу. Поймите, я занятой человек, поэтому тогда у меня не было возможности подарить вам своё время. Сегодня же... — он хищно оглядел меня с ног до головы, и я почувствовала, как на щеках вспыхнул предательский румянец, — ...я с удовольствием предлагаю вам пять мешков золотых и своё обещание любить Анастасию и обеспечивать её.

Отец открыл рот, чтобы что-то спросить, но мужчина перебил его: — Анастасия будет жить в моём огромном замке — фамильной реликвии. Слуги уже готовят для неё комнату. Одежда для неё будет пошита по меркам изысканной моде Европы

— Европы — эхом повторила мама и вытаращила на гостя глаза.

Мужчина кивнул, и на его лице появилась полуулыбка — та самая, которой он явно заманивал девушек в свои сети. — Или она сможет купить всё, что пожелается, в Мироградской швейной лавке.

— Мироградской — опять повторила мама. Её рот сам собой открылся от удивления. Я мягко коснулась её плеча, и она вздрогнула, махнув на меня рукой, но рот прикрыла.

— Так же у меня есть конюшня, участок в несколько гектаров, сад с плодородными деревьями — Зелёные глаза посмотрели на меня исподлобья. — Только вот нет нежной ручки, которая бы этим всем управляла.

— Ваши речи сладки, но чем докажете? — голос отца стал твёрже.

Мужчина поднял руку, приказывая слуге подойти. Один из них тут же подскочил к столу и бросил на него два тяжёлых мешка. Одна золотая монетка выпала из мешочка и со звоном покатилась по деревянному столу. Мужчина ловко поймал её двумя пальцами и принялся рассматривать. Она манила своими переливами в тусклом свете лучины. Отец и мать невольно засмотрелись на монету, но гость резко убрал её в карман.

Отец будто очнулся от морока и мотнул головой. — Как фамилия-то ваша, господин?

Мужчина встал, поправляя корзно. — А фамилия моя, милейший, Алексеев.

Отец с подозрением уставился на него, разглядывая лицо гостя. — Что-то я не припомню, чтобы у Владимира Алексеева был сын.

Мужчина усмехнулся. Его глаза начали странно переливаться. Чем дольше отец всматривался в его лицо, тем сильнее его притягивал взгляд этих изумрудных глаз. Мне невольно вспомнился гипнотический и похотливый взгляд змея.

— Я внебрачный сын. Кириллом меня зовут. И отец оставил мне всё его состояние, не имея больше наследников мужского пола.

Отец медленно кивнул. Только тогда Кирилл отвёл взгляд и достал из кармана небольшие часы на золотой цепочке. — Что ж — начал он. В этот момент слуги быстро поставили на стол небольшой сундук. — Мне уже пора, а вот это вам.

Крышка сундука со скрипом отворилась. Господин Алексеев достал небольшой свёрток. — В этой купчей подробно написаны все условия сделки.

От слова «сделка» меня передёрнуло. — То есть вы покупаете меня, господин Алексеев?

Кирилл лишь на секунду задержался в дверном проёме. Затем уверенным шагом подошёл ко мне и взял за подбородок. В нос ударил резкий запах дорогих иноземных ароматов — лимонной цедры и чего-то ещё, сладкого и ядовитого одновременно. Я с омерзением дёрнулась, заглядывая в его бездонные зелёные глаза. Они манили меня против воли, и каждая клеточка моего тела возжелала его сильных прикосновений. Мне всё вдруг стало до боли ясно. Передо мной стоит, вырвавшийся из самой преисподней, Огненный змей.

Просьба.

Просьба.

— У всего есть цена, моя прекрасная королева, — сказал змей. Его голос бархатный и холодный одновременно. Он медленно убрал руку от моего лица, и я наконец смогла вдохнуть.

— Сроку вам три дня, — бросил он напоследок, словно речь шла о пустяковой сделке, и вышел из избы.

Я стою как вкопанная, не в силах пошевелиться. Воздух всё ещё пропитан тяжёлым, сладковатым ароматом его иноземных духов. Ощущение его прикосновения жгло кожу, оставляя невидимый след. Казалось, мы — я, отец и мать — потеряли счёт времени. Молчание затянулось, став густым и вязким, и каждый думал об иноземном богатом господине по-своему.

Я прекрасно понимала своё положение. Не будет никакой свадьбы с Артемием. Жизни здесь, в родном доме, тоже уже не будет — отец всё решил. Это было написано у него на лице: холодное, непреклонное удовлетворение от заключённой сделки. А мать... Мать, казалось, летала где-то в облаках. Её взгляд был затуманен сладкими речами о Мироградских швейных лавках и той роскоши, что сулил мне господин Алексеев.

— Собирайся, дочь. Скоро будешь знатной госпожой, — отчеканил отец, когда его глаза оторвались от строк купчей.

Сердце пропустило удар, хотя разум уже предчувствовал этот ответ. Но боль настигла быстро и ударила глубоко в самую душу. — Как же так, отец? Как же так... — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает спазм.

Не дождавшись ответа, я вылетела из избы. Толпа на улице всё ещё глазела вслед уходящей богатой карете, обсуждая невиданное событие. Я обогнула дом, не желая ни с кем встречаться взглядом, и быстро пошла в лес. Туда, где густые кроны вековых елей могли скрыть мои слёзы и заглушить крик отчаяния.

Я иду, не разбирая дороги. Слёзы застилали глаза, а ноги сами несут меня прочь от дома, ставшего мне клеткой. Но вдруг я резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Из леса выходит толпа дружинников.

Это были они — опытные воины, чьи лица были испещрены шрамами, и новоиспечённые мужи, ушедшие по доброй воле, чтобы вернуться с честью. В одно мгновение всё остальное потеряло значение: и сделка отца, и взгляды Змея, и наваждение тайных пороков. Я жадно всматриваюсь в каждое лицо, выискивая в плотном потоке единственно родные черты.

Мимо меня прошёл Лаврентий, выходя первым из толпы. Он лишь на секунду скользнул по мне взглядом и тут же отвёл глаза, словно ему было стыдно. Я не обратила внимания, и шагнула навстречу толпе, почти побежала. Мне нужно было скорее увидеть его, обнять, поцеловать — пусть у всех на виду, плевать! В этой массе лиц я узнала Игнатия и его сына. Но где же он? Где Артемий?

«Он должен быть здесь», — стучит в висках. Я должна ему всё рассказать, и тогда мы сбежим. Вместе. Только вдвоём.

Толпа редела. С каждым прошедшим мимо воином моё тело начинает бить мелкая дрожь. Я сглотнула горький ком, застрявший в горле, и ускорила шаг. Вот прошёл Иван... А за ним... За ним больше никого не было. Лесная тропа опустела, и лишь белые стволы берёз склонили свои длинные ветви в немом сострадании.

— Пожалуйста... — сорвался с моих губ отчаянный шёпот.

Быстрый шаг перешёл в бег. Я ворвалась под сень деревьев, но меня встретила лишь оглушительная пустота. Лес был мёртв и безмолвен. Только где-то вдалеке одиноко и тоскливо каркает ворона.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, но трясёт всё тело. Я осталась одна. Одно мне осталось — утопиться. Слёзы иссякли, оставив после себя лишь горькое оцепенение, на их место пришла ярость. Жгучая, безумная. Не дамся змею, клянусь Триединой богиней, не дамся.

Дом встретил меня тёмными окнами и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь тихим скрипом половиц под моими ногами.

Уже далеко за полночь, но я знаю, что отец не спит. Из-под двери горницы пробивается тонкая полоска света и доносился тяжёлый, кисловатый запах хмельного. Он празднует. Празднует на руинах моей жизни.

Я тихо прошла к своей лавке, мечтая лишь о том, чтобы проскользнуть незамеченной и рухнуть в спасительную темноту. Но не успела я сделать и пары шагов, как его голос, низкий и хриплый от выпитого, остановил меня: — Сядь, дочь.

Приказ не обсуждался. Я медленно подошла к столу и опустилась на лавку напротив него. Отец сидит, ссутулившись, и в тусклом свете лучины его лицо кажется высеченным из камня.

Он молча протягивает мне тяжелую деревянную братину.

— Сегодня можно — его голос глух. — Оплакивай своего сокола сегодня.

Я взяла сосуд дрожащими руками. Терпкий запах мёда и трав ударил в нос. Я сделала глоток, почти не чувствуя вкуса. Отец смотрит на меня тяжёлым, изучающим взглядом.

— ...А завтра готовься к свадьбе. Надеюсь, господин Алексеев станет хоть когда-то тебе мил... — он замолчал, почёсывая бороду, словно обдумывая следующую фразу. Воздух в избе сгустился от напряжения. Через мгновение он добавил, и в его голосе не было ни капли сочувствия, лишь грубая констатация факта: — Аки его деньги

Это было окончательное решение. Не просьба, не совет, а приговор. Он не просто продал меня — он думает, что купил для себя статус и богатство, и цена моей любви и свободы его совершенно не волнует. Я смотрю на мутную жидкость в братине, и горький ком в горле стал ещё больше.

Но способен ли Змей делиться? Думаю, отец не хотел бы знать ответ.

Я должна оплакать свою любовь сегодня, потому что завтра у меня отнимут даже право на слёзы.

Очнувшись от ледяного прикосновения мокрой травы к спине, я с трудом разлепляю веки. Воздух здесь густой и вязкий, словно кисель из гнили и сырой земли. Он не наполнял лёгкие, а лишь оседал на языке горькой металлической пылью. Я села, озираясь по сторонам. Туман нависает надо мной непроницаемым саваном, скрывая горизонт и пожирая любые звуки, кроме тихого шелеста босых ног по влажной почве.

Вокруг меня снуют души умерших. Сегодня их гораздо больше: полупрозрачные, сотканные из серой дымки силуэты бродят в никуда, сталкиваясь друг с другом без единого звука. Их глаза пусты, но в глубине зрачков тлеет вечный голод или невысказанная мука. Они не замечают ни меня, ни друг друга, слепо подчиняясь неумолимому течению этого проклятого места.

Единственными ориентирами во всепоглощающем тумане служат костры. Огромные, сложенные из чёрных костей и гнилого дерева, они чадят жирным, смолянистым пламенем, которое не даёт тепла, а лишь окрашивает мир в багровые тона отчаяния. От них исходит удушливый запах горелой плоти и жжёного металла, заставляя слезиться глаза.

Щурясь от едкого дыма, я поднялась на ноги и пошла по едва заметной тропе, утопающей в грязи. Каждый шаг отзывается мерзким хлюпаньем под подошвами. Я знаю, что Змей где-то здесь. Я ускоряю шаг, чувствуя затылком чей-то тяжёлый, незрячий взгляд, провожающий меня в глубины Нави.

— Время истекает, моя прекрасная Анасссстасия... — Шипящий шёпот не прозвучал в воздухе; он родился прямо внутри моего черепа, пробирая до костей вибрацией чуждой, нечеловеческой воли.

Я собрала остатки сил, чувствуя, как реальность Нави пытается растворить мою сущность.

— Ты не заберёшь меня! — Мой выкрик был отчаянным вызовом, брошенным в недра клубящегося тумана. Он эхом ударился о невидимые стены и затих, поглощённый вязкой мглой.

И вдруг туман дрогнул. Он начал стремительно рассеиваться, словно отдернули тяжелый бархатный полог, обнажив истинное лицо этого царства мертвых. Души, бесцельно блуждавшие вокруг, с глухим стуком падают ниц, распластываясь на сырой земле перед своим господином.

Передо мной возвышается трон, чудовищная конструкция из переплетенных человеческих ребер и выбеленных временем черепов. На нем восседает Змей. Его человеческая оболочка была лишь маской: под личиной Кирилла угадывается древняя, непостижимая мощь. Чешуя проступает сквозь кожу, а вертикальные зрачки горят изумрудным огнем безумия.

— Конечно же нет, любовь моя, — его голос подобен медленному яду, растекающемуся по венам. Надменная полуулыбка исказила тонкие губы, становясь шире, обнажая кончик раздвоенного языка. — Ты сама будешь умолять меня забрать тебя всю. Без остатка.

— Никогда! — Слово само слетело с губ, но прозвучало жалко и неуверенно даже для моих собственных ушей.

Змей наклонил торс вперед, подаваясь ко мне всем телом. В этом движении больше звериного, чем человеческого. Хищный оскал обнажил клыки.

— Уверена?

Его слова перестали быть звуком. Они превратились в ментальный таран, который с сокрушительной силой врезался в мое сознание. Это ласка и пытка одновременно. Голос ласкает извилины мозга раскаленной плетью, выжигая волю и заставляя подчиниться. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, отказываясь держать вес тела. С глухим ударом я рухнула на колени, упираясь ладонями в грязь, не в силах сопротивляться этому всепроникающему влиянию.

От безграничного усилия поднять голову мышцы шеи свело судорогой, зубы сжались до скрежета. Но я сделала это. Сквозь пелену боли и чужой воли я заглянула ему прямо в глаза.

— Да, — громко и четко произнесла я, вкладывая в одно короткое слово всю свою оставшуюся силу.

— Да будет так!

Мир содрогнулся. Всё вдруг начало исчезать. Реальность Нави трещит по швам, отпуская меня. Сознание возвращалось, перетягивая меня обратно в мир живых. И только сквозь рваный край сна, уже теряя связь с этим кошмаром, я слышу жуткий, сотрясающий небеса хохот змея, полный злобы и предвкушения.

Сон наконец оборвался. Я распахнула глаза, и первое, что я услышала, был мамин всхлип — тихий, полный безысходной тоски.

— Просыпайся, Свет мой, ну... — её голос сорвался, и тихие всхлипы переросли в глухие, надрывные рыдания.

Я вскочила с лавки, ещё не понимая, что происходит, и бросилась на звук. Мама сидит на полу, склонившись над чем-то. Я обогнула печь и замерла.

Она трясла отца за плечи, словно пытаясь разбудить спящего, но его тело безвольно заваливалось набок. И тогда я увидела его. На груди отца, словно жуткое и безобразное украшение, покоилась огромная, покрытая чешуей голова Огненного Змея.

Гнев и ужас смешались во мне, вытесняя остатки сна. Я с криком бросилась на пол, готовая вцепиться в чудовище, отогнать его от тела отца. Но Змей оказался быстрее. Одним неуловимым движением он оказался прямо напротив моего лица. Я ощутила холод его чешуи и горячее, смрадное дыхание.

— Следующщщая... будет твоя мать... — прошипел он, и его раздвоенный язык мелькнул у моей щеки. А в следующий миг он просто растворился в воздухе, будто его здесь никогда и не было. Остался лишь запах гари и смерти.

Мама уже не кричала. Она обессиленно легла рядом с отцовским телом, положив голову ему на грудь, словно пытаясь услышать стук сердца. Её плечи беззвучно тряслись.

Слёзы сами покатились по моим щекам. Я опустилась на колени и легла рядом с ними, заключив мать в объятия. Мы стали единым целым в нашем горе.

— Выходи, Наська... за Алексеева... — прошептала мама сквозь рыдания, её голос хриплый и чужой. — Исполни последнюю просьбу отца...

Я была не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё онемело. Я лишь горько кивнула, чувствуя, как этот кивок окончательно хоронит мою собственную волю и мою жизнь.

Сладкий яд.

Я и мать обмыли тело отца ключевой водой, облачили его в чистую рубаху и порты — лучшую одежду, что у него была. На груди у него оставили лишь один оберег: маленький медвежий клык на кожаном ремешке. Затем, мужики помогли уложить тело на полати, подложив под голову подушку из душистого сена. Рядом поставили плошку с солью и краюху хлеба — для последнего пути.

Тризна началась с приходом сумерек. В центре двора разложили огромный костёр. Запах жареного мяса и хмельного мёда смешивался с ароматами трав.

Сегодня ни кто не плакал — мы пели. Пели протяжные, заунывные песни о славных деяниях отца, о его силе и мудрости. Это было нужно, чтобы указать его душе дорогу.

Я сижу рядом с телом, и в моей руке чаша с хмельным мёдом. Я должна была отгонять злых духов, которые могли бы попытаться украсть душу отца раньше времени. Но разве его душа уже не украдена?

Каждый, кто подходил проститься, кладёт в ладонь покойному монетку — плату перевозчику через реку Смородину.

На рассвете мужчины вернулись. Они соорудили из брёвен высокий помост и уложили на него тело отца. Рядом с ним положили его любимый нож с костяной рукоятью.

Сверху помост завалили сухим хворостом.

Старейшина взял в руки факел, но не сказал ни слова. Все замерли. В этой тишине треск разгорающегося пламени кажется мне оглушительным. Огонь жадно набросился на дерево и хворост. Столб чёрного, едкого дыма поднялся к небу, унося с собой всё, что осталось от отца.

Когда костёр прогорел дотла, на этом месте начали насыпать курган. Мужчины передавали друг другу шапки с землёй, и с каждым часом холм становился всё выше и выше.

— Ты бы ещё пожил — Кто-то тихо прошептал.

На вершине готового кургана установили деревянное изваяние Перуна-громовержца. А у подножия кургана устроили ритуальные состязания: мужики сходились в кулачных боях и боролись. Это была последняя тризна — пир для мёртвых, устроенный живыми в их честь.

Я беру под руку мать, и тихонько веду её в избу.

— Пойдём, мама, тебе надо отдохнуть.

Мама вся скрючилась, будто уже превратилась в старушку, но я знаю, что сейчас на спине у неё сидит Змей. Он наблюдает за мной, и ждёт, как бы забрать ещё одну ни в чём не повинную душу.

На третий день, отведённой мне свободы, я проснулась с первыми петухами. Дом ещё спал в серой предрассветной дымке, и даже печь не дышала теплом. Я села на лавке, глядя на спящую мать — её лицо осунулось за эти дни, а дыхание было едва слышным. Сон больше не шёл.

В груди стоит глухая, тяжёлая пустота. Слова Змея жгли память: «Следующей будет твоя мать». Страх за неё оказался сильнее моего собственного горя. Если я стану женой Алексеева, он оставит маму в покое.

Я должна была сделать это. Должна была дать ей хоть каплю тепла перед тем, как мой мир рухнет окончательно.

Тесто я ставлю в полной тишине, двигаясь по избе как тень. В квашне уже плескается вчерашняя закваска — кислый запах жизни. Я добавляю ключевой воды из ведра, щепоть соли, собранной прошлым летом на берегу озера, и начинаю месить. Мои руки механически мнут упругую массу, но мысли далеко. Каждый нажим ладоней отдаётся болью в сердце. Этот пирог станет прощанием. Последним «люблю».

Когда тесто подошло, я занялась начинкой. Нашинковываю тугие вилки капусты тонкими полосками прямо на выскобленном дубовом столе. Руки действуют сами собой. Капусту нужно обязательно перетереть с крупной солью, чтобы она дала сок. Я солю щедро, крупинками, представляя, как этот вкус вернёт матери силы.

На сковороде растопилось душистое льняное масло. Я бросаю туда горсть семян укропа и мелко нарезанный лук. Как любит мама.

Когда они зашкворчали, кухню наполнил густой, домашний аромат. Я вываливаю капусту на сковороду, накрываю крышкой и оставляю томиться на углях. Пусть потомится, станет мягкой и сладкой.

Раскатав тесто, я застилаю им широкую глиняную миску. Выкладываю горячую, дымящуюся начинку, сверху положив несколько кусочков холодного сливочного масла, которое берегли к празднику. Накрываю всё вторым пластом теста, тщательно защипнув края, сплетая их красивым узором-косичкой — так всегда делает мама. В центре я проковыряла маленькую дырочку, чтобы духам пара было куда выйти.

Я сунула пирог в уже остывающую печь, подальше от прямого жара, где тепло сохранялось долго. И присела рядом на низкую скамейку, слушая тихое потрескивание углей и ожидая.

Запах выпекающегося пирога начал медленно заполнять избу, вытесняя запахи гари и хмеля. Он пах домом. Пах безопасностью. Пах мамой. Я сижу, обхватив колени руками, и смотрю на огонь. Это был последний раз, когда я готовила для неё вот так, свободно. Завтра за мной приедут, и эта жизнь закончится навсегда. Но сейчас, в этой предрассветной тишине, я просто пеку капустный пирог, вкладывая в него всю свою любовь и молчаливую просьбу о памяти.

— Повезло Алексееву, ай повезло. — Мама стоит гордая, наконец, широко улыбаясь.

Я выудила пирог и разрезала его на части. От капустной начинки сладко идёт пар. Мама засовывает добрый кусок в рот.

— Осторожно, — ласково говорю я.

— Угу

Мне будет тебя не хватать. Проносится жгучая мысль в голове, но лучше порознь, зато живая.

Острые шпили, пронзающие свинцовое небо, соседствовали с массивными, приземистыми башнями без единого окна. Стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, испещрены глубокими трещинами и покрыты пятнами лишайника, который кажется не зелёным, а болезненно-серым. В некоторых местах камень оплавился и застыл чёрными потёками, словно замок когда-то пытались сжечь изнутри.

Вместо приветливых окон — узкие, как бойницы, прорези, забранные мутным, толстым стеклом или вовсе закрытые ставнями. Лишь изредка на самом верху, в башне-бельведере, можно увидеть витражное окно, но его яркие краски — кроваво-красные и иссиня-фиолетовые — не радуют глаз, а лишь подчёркивали общую мрачность.

Я вышла из кареты, шагнув на узкую тропинку.

Главный вход представляет собой огромную арку, увенчанную жуткой горгульей с разинутой в беззвучном крике пастью. Тяжёлые дубовые ворота, окованные почерневшим от времени железом, наверное, никогда не выглядят гостеприимно. Да, и гостям здесь не место. Лишь таким же нечестивым тварям, как мой мучитель, потому что они приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить заблудшую душу, но никогда — выпустить её обратно.

Внутренний двор вымощен неровными плитами, между которыми пробивается чахлая, пожухлая трава. В центре возвышается пересохший фонтан со статуей плачущего ангела, чьё мраморное лицо изъедено временем и тоской. Воздух здесь неподвижный и холодный, пропитанный запахом сырого камня и гнили.

Я оглядываюсь, но сзади уже нет ни кареты, ни слуг, прибывших со мной, и лишь массивная дверь само по себе открывается передо мной.

Переступив порог, я не слышу ни завывания ветра в бойницах, ни пения птиц, ни далёкого эха шагов. Звук моих собственных шагов тонет в толстых коврах из чёрной шерсти с высоким ворсом, которые полностью скрывают каменные плиты пола. Каждый шаг звучит глухо, словно я иду по могильной земле.

Солнечный свет практически не проникает сквозь узкие окна-бойницы. Пространство заливает тусклый, колеблющийся свет от сотен свечей в массивных серебряных канделябрах. Но их пламя горит холодным, синевато-белым светом, не давая тепла и отбрасывая на стены длинные, уродливые тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью.

Стены сложены из того же чёрного камня, что и снаружи, но здесь они отполированы до зеркального блеска. В них отражаются огни свечей, создавая бесконечный лабиринт из мерцающих огоньков, который сбивает с толку и вызывает головокружение.

Я иду дальше, и пальцы касаются высоченного шкафа из морёного дуба. В огромной комнате стоят столы с резными ножками, изображающими когтистые лапы, кресла с высокими спинками, напоминающими троны.

Воздух здесь особенный: неподвижный, сухой и пахнущий пылью, старым пергаментом и дорогими, пряными иноземными благовониями, чей тяжёлый аромат не освежал, а скорее душил, вызывая лёгкую тошноту. Это его запах. Кирилл, словно по - волшебству появляется в середине комнаты, сложив руки на груди. Он делает размашистый шаг ко мне, и его губы впиваются в мои. Страстный, властный, не терпящий отказа поцелуй, будит во мне зловещее желание. Я пытаюсь отстраниться, но широкая ладонь лишь притягивает меня сильнее. Ладонь скользит по моей спине, изучая изгибы тела, и я, не давая себе отчёт, повинуюсь его касаниям.

Вдруг поцелуй прерывается, и Кирилл заглядывает мне прямо в глаза. Щёки наливаются жарким румянцем. От этого на лице Кирилла появляется хищная полуулыбка.

Холодные пальцы тянут за шнуровку кафтана. Грудь становится нагой, и я пытаюсь прикрыть её, но рука Кирилла ложится на моё тело. Он обхватывает мою грудь, изучая пальцами сосок, то вдавливая его, то аккуратно тянет его двумя пальцами на себя.

Грудь ноет от желания, а соски мгновенно твердеют. Умелые руки скользят дальше по телу, и лямки кафтана падают с плеч.

— Снимай, — приказывает он.

Я отрицательно мотаю головой, не в силах выдавить и слова.

Чёрная бровь чуть приподнимается на его лице, и он поднимает мой кафтан. Зелёные глаза прожигают меня взглядом, и я чувствую, как его пальцы нашли самую чувствительную точку на моём теле. Я невольно ахнула, а Кирил начинает ласкать меня, круговыми движениями. Таз вторит им, желая большего. Разум ненавидит его, а тело предательски подчиняется.

— Снимай. — Настойчиво повторяет хриплый голос.

Я безвольно подчиняюсь, и остаюсь абсолютно нагая. По телу пробегает мелкая дрожь, я сглатываю.

Другой рукой Кирилл ласково касается моей щеки, проводит пальцами по подбородку, и чуть приподнимает его вверх.

Я чувствую на губах короткий поцелуй, но мой мучитель резко отстраняется. — Пожалуйста — Шепчу я, не в силах совладать с собой.

— Да.

Он нарочно больше не касается меня, ожидая, что я буду делать дальше. Я падаю на колени, тело сотрясается от желания. Мне противно от самой себя. — Пожалуйста, коснись меня. — Выпаливаю я, но комната оказывается пустой.

Коридор кажется бесконечным, сводчатый потолок давит своей массой, а я просто стою на коленях, под его необъятной массой, тяжело дыша.

Кто-то накидывает на мои плечи, цветное, лоскутное покрывало, и я поднимаю голову.

— Вставай, дитя. — Пожилая женщина берёт меня под локоток, помогая подняться.

— Кто вы? — Не в силах поверить, что здесь есть ещё хоть одна живая душа, спрашиваю я.

Женщина ведёт меня на второй этаж, держа в руках позолоченный канделябр. — Я прислуга, единственная, в этом адском месте, Мари моё имя.

— Мари? — Переспрашиваю я.

Женщина кивает и открывает очередную массивную дверь. — Очень давно господин привез меня из – за моря.

Когда дверь распахнулась, я ожидала увидеть продолжение того ледяного, безжизненного склепа, каким был нижний этаж замка. Но комната, в которую меня проводили, на первый взгляд показалась почти уютной. Здесь было немного светлее, чем внизу, будто сам Волос, по какой-то своей прихоти разрешил одарить это место крошечным кусочком тепла.

Однако это была лишь жестокая иллюзия.

Десятки, сотни толстых восковых свечей в тяжелых серебряных шандалах и канделябрах горят повсюду. Они стоят на каминной полке, на низких столиках, на подоконниках узких окон-бойниц. Их пламя не даёт тепла — лишь пляшущие, уродливые тени, которые мечутся по стенам, словно насмехаясь над попыткой создать подобие уюта. Воздух тяжелый, пропитанный запахом горячего воска и тех же пряных, чужеземных благовоний, что оставлял после себя хозяин замка. Этот аромат здесь был гуще, он лип к коже и одежде, становясь тюремным запахом этой комнаты.

Центр покоев занимала огромная лавка? Я подошла ближе, и коснулась чёрной ткани тяжёлого балдахина. Мягкая ткань расшита серебряной нитью, изображавшей сцены охоты на фоне ночного леса. Это красиво, но пугающе. Казалось, что стоит задернуть полог, и ты окажешься в ловушке внутри этой мрачной картины. На этой огромной лавке лежит несколько перин и гора подушек, но я знаю, что сон здесь будет приносить с собой лишь кошмары.

— Что ж, Анастасия, располагайся. — Горько сказала Мари и вышла из моих покоев.

Я лишь кивнула, заворожённая увиденным: в углу стоит массивный сундук для одежды. Я открыла его и увидела то, что ждало меня взамен моих простых льняных рубах.

Платья из тяжелого шелка и парчи, темных, насыщенных цветов — винного, сапфирового, изумрудного. Ткань холодит пальцы. Рядом на специальной подставке покоились украшения: ожерелья с черными опалами, которые, казалось, поглощают свет, тяжелые серьги с камнями цвета венозной крови, изумрудные браслеты, серебряные заколки, кики из речного жемчуга, и всевозможные украшения для волос. Я взяла в руку одну серьгу. На отблесках от свечей камень переливается алым, пурпурным, иссиня – красным. Мне показалось, что из украшения начнёт сачиться кровь. В ужасе отбросив его, я поспешила закрыть крышку сундука.

У стены притаился столик с зеркалом в резной раме из черного дерева. Зеркальная гладь идеально чистая, и в ней отражается вся комната — бесконечное множество свечей и хрупкая девичья фигурка посреди этого холодного великолепия.

Тишину покоев, нарушаемую лишь потрескиванием свечей, внезапно разорвал резкий, оглушительный скрип дверных петель. Я вздрогнула всем телом, сердце ухнуло куда-то в пятки. В первую секунду я была уверена, что это он — мой мучитель пришёл насладиться своим триумфом.

Но в комнату ворвался единым, живым вихрем, тёмный клубок из множества крошечных тел. Существа были не больше моей ладони, пузатенькие и юркие. Их чёрная шерсть стояла дыбом, как у испуганных котят, а на лохматых головках красовались маленькие, загнутые назад рожки. Они кричали тонкими, писклявыми голосами, и этот гомон обрушился на меня волной.

Быстро они облепили меня со всех сторон: карабкались по покрывалу, цеплялись за цветные лоскутки, пытались заглянуть в лицо. Я стояла, парализованная этим внезапным нашествием.

— Хозяйка! Хозяйка прибыла! — вторили они друг за другом, словно заученную молитву.

Под каким-то необъяснимым порывом я протянула руку и осторожно взяла одно из этих созданий. К моему удивлению, оно не стало вырываться. Напротив, доверчиво прижалось к ладони и, как маленький котёнок, начало ластиться мордочкой о мои пальцы.

— Хозяйка... — благоговейно прошептал он.

Я поднесла его к лицу. Существо было удивительно лёгким и тёплым. Его мягкая, бархатистая шерсть коснулась моей щеки, и от этого прикосновения по телу разлилось странное, успокаивающее тепло. Я посадила его себе на плечо.

Вдруг одно из причудливых созданий, отчаянно тряся маленькими кожистыми крылышками, с жужжанием поднялось в воздух. Оно зависло прямо напротив моего лица. Существо смотрело на меня с безграничным восторгом, его крошечный мокрый нос смешно подёргивался. Глядя на эту нелепую, но такую искреннюю радость, я не смогла сдержаться — уголки моих губ дрогнули и поползли вверх.

Оно улыбнулось мне в ответ. Осторожно, почти не дыша, я подняла указательный палец и нежно дотронулась до его мокрого носа. Существо тут же зажмурилось от удовольствия и, паря в воздухе передо мной, принялось по-щенячьи вилять своим коротким хвостиком.

Страх отступил. Впервые с того момента, как я переступила порог этого замка, мне не было одиноко.

Трепещущие тельца исчезли так же стремительно, как и появились — просто растворились в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах сажи. Я не успела даже моргнуть, как причина их бегства стала очевидна: дверь распахнулась.

В комнату вошёл Кирилл.

Я с горечью выдохнула, словно воздух из проколотого пузыря. Всякое подобие уюта испарилось, уступив место ледяному ужасу. — Пришёл снова мучить меня? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела прикусить язык.

Он улыбнулся одними уголками губ, медленно приближаясь. В его движениях была ленивая грация хищника, уверенного в своей добыче. — Отнюдь, моя королева. Я пришёл одарить тебя любовью.

В один широкий шаг он преодолел разделявшее нас расстояние. Тяжёлая дубовая дверь за его спиной захлопнулась сама собой, отрезая путь к отступлению с глухим, окончательным стуком. Прежде чем я успела осознать происходящее, одним резким движением он смахнул на пол стёганое покрывало с моего тела. Я осталась стоять совершенно нагая перед ним, чувствуя, как краска стыда заливает лицо и шею.

Его взгляд осязаем. Жадный, раздевающий донага во второй раз, он скользил по моему телу, заставляя кожу покрываться мурашками отвращения. Под этим взглядом я не знала, куда деть руки, как спрятать свою уязвимость. Опустив голову, я уставилась на носы его дорогих иноземных сапог, ненавидя себя за эту слабость.

Кирилл коснулся моего подбородка длинными холодными пальцами, властно приподнимая его. Он заставлял меня смотреть ему в глаза, и я подчинилась этому безмолвному приказу, потому что сопротивление было бесполезно.

— Хочу тебе кое-что показать, — прошептал он, и его голос вибрировал где-то внутри моей головы.

Мир померк. На одно тошнотворное мгновение всё вокруг превратилось в сплошную тьму, а затем мы оказались в мрачном, но до боли знакомом месте.

Холодный, промозглый ветер ударил в лицо. Мы стояли на узкой тропе, виляющей меж гигантских, ревущих костров, пламя которых лизало свинцовое небо. Души — серые, полупрозрачные тени — сновали мимо нас бесконечным потоком, не обращая никакого внимания ни на меня, ни на мою наготу. Я стояла босиком в грязи, хлюпая холодной жижей.

Кирилл крепко держит меня за руку и ведёт вперёд, сквозь этот адский карнавал. Впереди, в дымной дали, я увидела уже два исполинских трона, высеченных из пожелтевших костей. А ещё дальше, над бурлящей огненной рекой, проступали очертания Калинова моста.

Он остановился внезапно. Его серьёзное, красивое лицо казалось темнее обычного, почти чёрным на фоне багрового зарева. Зелёные глаза впились в мои. Сейчас он не пытался подчинить мой разум грубой силой, но слёзы всё равно катились по моим щекам сами собой. Мы стояли так, глядя друг другу в глаза, целую вечность, измеряемую ударами моего обезумевшего сердца.

— Займи своё место, Анастасия, — произнёс его бархатный голос. Это не был приказ. Это была мольба.

На долю секунды мне показалось, что в глубине этих нечеловеческих изумрудных глаз проскользнуло что-то... человеческое. Какая-то древняя тоска или боль. Но иллюзия длилась недолго. Через несколько секунд я ощутила это снова — мягкое, обволакивающее воздействие на разум. Нежное, как шёлковая удавка.

Я отчаянно замотала головой, пытаясь сбросить наваждение, и сделала крошечный шаг назад. Меня тут же остановила невидимая стена, упругая и непреодолимая. Губы Кирилла искривились в высокомерной усмешке, чёрная бровь издевательски изогнулась дугой. Маскарад закончился.

Воздух вокруг него задрожал, пошёл рябью, как вода от брошенного камня. И вот уже передо мной стоял не человек. Истинное обличье Огненного Змея заполонило пространство, подавляя волю и последние остатки надежды.

— Я могу быть очень жессстоким, Анассстасия, — прошипел Змей, и от его голоса, казалось, задрожало само пламя адских костров вокруг.

— Да, я понимаю, — слова сорвались с моих губ неожиданно для меня самой. Это была не мольба, а холодная констатация факта. Я подняла на него взгляд, в котором не было ничего, кроме пустоты. — Ты убил моего отца. Убьёшь и мать? Убьёшь меня? Вряд ли. Я нужна тебе. Но я уже схоронила себя заживо в этих стенах. Ты подавляешь мою волю всякий раз, когда мои ответы тебе не по нраву. Я ненавистна сама себе. Жалкая... безвольная. Такая королева тебе нужна?

Огромная, покрытая чёрной чешуёй голова Змея метнулась ко мне с немыслимой скоростью и застыла в пяди от моего лица. Я почувствовала исходящий от него смрад гнили и серы.

— Когда ты будешь влассствовать вместе со мной, ты станешь другой, — его утробный голос вибрировал в моей груди. — И я знаю, как зассставить тебя. Ты подчинишься личине человека. Ведь госссподин Алексеев пришёлся тебе по душе. Ты возжелала его, моя королева.

Это была последняя капля. Его самоуверенность, его власть над моими мыслями и чувствами. — Я убью себя... — прошептала я. Мне казалось, что я угрожаю, но на деле это была лишь отчаянная, жалкая попытка убедить его в том, что у меня остался выбор.

Змей издал звук, похожий на смесь шипения и ехидного смеха. Его утробный хохот разнесся эхом по этому смрадному месту, заставляя души вокруг испуганно шарахнуться в стороны. — Убьёшь... — он улыбнулся, обнажая ряды острых, как иглы, зубов. — Мне не сссоставит никакого труда поддерживать твоё тело колдовством. И тогда ты всссё равно подчинишься. Ссстанешь молчаливой, покладистой и бесхребетной куколкой в моих обьятиях.

А ведь так оно и было. Я бегала по кругу. Чтобы я ни сделала, я была здесь бессильна. Сглотнув горький ком, застрявший в горле, я через силу спросила: — И что будет потом? Когда я стану твоей королевой?

Зрачки змея сузились до тонких ниточек. Чешуя на его гигантском теле колыхнулась в предвкушении. — Ты продолжишь мой род и родишь мне столько наследников, что все упадут ниц перед нами. Сссильные, отчаянные, бессмертные мои дети завладеют всем миром, и тогда даже Волос не сможет нам противоссстоять.

От осознания его замысла душу обволокла липкая безысходность и первобытный страх. Я представила войны, реки крови и себя... Неживую, бездушную, тёмную королеву на костяном троне.

— Я... — голос сорвался. — Дай мне время.

Его голова отстранилась. — Выбирай с умом, Анассстасия...

Мрачный смрад преисподней вновь сменился тяжёлым воздухом моей спальни. Я снова стояла посреди своих покоев.

Змей — уже в человеческом обличье — набросился на меня с яростью хищника. Его руки были повсюду, а губы покрывали моё тело жаркими, требовательными поцелуями, не оставляя мне ни шанса на сопротивление. Я и не хотела, напротив, моё тело отчаянно возжелало его с первой минуты нашей встречи, поэтому я лишь извивалась под натиском его прикосновений. Его плоть оказалась во мне грубо, с каждым новым толчком я желала ещё и ещё.

Резко остановившись, он сжал мои бёдра до боли и одним движением усадил меня к себе на колени, лицом к лицу. Я оказалась верхом на нём, лишённая опоры. Моё дыхание сбилось, смешиваясь с его. Я смотрела в его глаза, горящие изумрудным пламенем, и в них не было ничего человеческого — лишь древний, ненасытный голод.

Он больше не двигался, давая мне почувствовать всю полноту его присутствия внутри. Это ожидание было мучительным.

— Ты хочешь этого, — его голос был низким рокотом, от которого вибрировала моя грудная клетка. Это не было вопросом. — Твоё тело предаёт тебя. Оно жаждет своего хозяина.

Я хотела отвернуться, скрыть свой стыд, но он поймал мой подбородок, заставляя смотреть прямо на него. — Смотри на меня, Анастасия. Смотри, как моя королева учится принимать своего короля.

Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ещё теснее, хотя это казалось невозможным. Он не давал мне двигаться, полностью контролируя ситуацию. Я была лишь сосудом в его руках.

А затем он начал двигаться снова. Но теперь это было иначе. Медленно, невыносимо медленно. Каждый мучительный толчок заставлял меня выгибаться и беззвучно кричать. Он убрал одну руку с моей талии и провёл ею по животу, спускаясь ниже, туда, где соединялись наши тела. Его пальцы нашли самую чувствительную точку и начали свой собственный, выверенный до мелочей танец.

Противоречие разрывало меня на части. Тело плавилось от невыносимого, запретного наслаждения, в то время как разум корчился в агонии от осознания происходящего. Я ненавидела его за эту власть над собой. Я ненавидела себя за то, что моё тело отвечало ему с такой постыдной готовностью.

Он чувствовал мою агонию и упивался ею. Его губы изогнулись в хищной улыбке. — Вот так, — прошептал он мне на ухо, его горячее дыхание обжигало кожу. — Отдайся мне. Почувствуй, как тьма становится твоей сутью.

Оргазм накрыл меня внезапно и сокрушительно. Я выгнулась дугой в его руках, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить крик. Моё тело содрогалось в конвульсиях, и в этот момент полного физического распада я почувствовала нечто ещё — тонкую, как паутинка, нить тёмной энергии, протянувшуюся от него ко мне. Она проникала внутрь вместе с его семенем, отравляя душу и связывая нас нерушимыми узами.

Когда последняя дрожь утихла, я обмякла в его руках, совершенно обессиленная и опустошённая. Кирилл не отпускал меня. Он продолжал гладить мои волосы, словно успокаивая испуганное животное. — Ты моя, — произнёс он с окончательной, пугающей уверенностью. — Теперь уже навсегда.