Светлана Дроздова
Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 5

ГЛАВА 61. ПРАВДА ИРИС

Часть первая: Тень в матовом свете

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала не просто отсутствием звука, а присутствием чего-то ещё. Того, что лежало между ними все эти дни, недели, вечность — с той самой минуты, когда он впервые увидел её лицо у ворот Терновой Гривы, когда она перевязывала его рану, когда она сказала: «Я — целительница. Можешь называть меня Ирис». Тогда он не задал вопросов. Тогда он был слишком слаб, слишком напуган, слишком пуст, чтобы спрашивать. Он принял её помощь, как принимают воду в пустыне — не думая, откуда она взялась, кто её принёс, какова цена. Он просто пил. Потому что если не пить — умираешь. А он не хотел умирать. Он хотел идти.

Он лежал на спине, прислонившись к матовой, холодной стене «мёртвой комнаты», и чувствовал, как камень под спиной отдаёт не холод — отчуждение. Камень был холодным, но не леденящим, как в Зеркальном Склепе, а просто холодным, как камень, который никогда не знал тепла и не стремился его познать. Он не давил, не жёг, не заставлял дышать чаще. Он просто был. Как память, которая не болит, но и не радует. Как прощание, которое уже случилось, и осталась только тишина.

Он был жив, дышал, помнил. Повязка, которую Ирис завязала перед выходом из убежища, всё ещё была на глазах, но здесь, в этой комнате, где не было отражений, он не нуждался в ней. Это место не отражало. Не показывало. Не лгало. Оно просто позволяло быть. И сейчас, в этой тишине, в этом отсутствии всего, что мучило их последние часы — или дни, или вечность, время потеряло смысл, — он решил снять повязку.

Он поднял руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся узла. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что он боялся. Не смерти — отражений. Не отражений — правды. Правды о том, что он увидит, когда откроет глаза. Правды о том, что он станет. Правды о том, что он уже стал. Но он развязал узел. Медленно, осторожно, как снимают старую, зажившую кожу, под которой ещё не выросла новая. Ткань — старая, потрескавшаяся, пропитанная потом и запёкшейся кровью — упала на колени. Он открыл глаза.

Свет был тусклым, матовым, мёртвым. Он не резал, не жёг, не заставлял щуриться. Он просто… был. Как память, которая не болит, но и не радует. Как прощание, которое уже случилось, и осталась только тишина. Эйнар смотрел на стену напротив — матовую, тусклую, без единого отражения. На пол — чёрный, шершавый камень, на котором не было ни пыли, ни пепла, ни памяти. На потолок — такой же матовый, такой же тусклый, такой же мёртвый. И это отсутствие отражений, эта абсолютная, всепоглощающая пустота были единственным, что заставило его выдохнуть. Не глубоко, не свободно, но выдохнуть. Это было главным.

II

Ирис сидела у противоположной стены, в трёх шагах от него. Она не спала — он понял это сразу, как только взгляд привык к тусклому, матовому свету. Её лицо было бледным, почти прозрачным в этом мёртвом освещении, и в его глубине, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали голубые жилки — медленно, устало, как пульсирует река, когда её течение замедляется перед тем, как замёрзнуть навсегда.

Она сидела, прислонившись спиной к стене, обхватив колени руками, и смотрела на свои пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже. Она не смотрела на него. Не смотрела на стены. Не смотрела на потолок. Она смотрела на свои руки, и в этом взгляде, в этой неподвижности, в этом молчании, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — отсутствие тепла. Не опасность — тишина. Тишина, которая не ждёт. Тишина, которая просто есть. Но в этой тишине, в этом отсутствии звука, он чувствовал: что-то тяжелое, что лежало между ними все эти дни, наконец начало шевелиться.

Он знал это лицо. Знал каждый шрам, каждую морщинку, каждый седой волос, которых становилось всё больше с каждым днём. Он знал, как она дышит, когда спит, как она шепчет его имя по ночам, когда думает, что он не слышит, как она перевязывает его раны — быстро, профессионально, но с той нежностью, которую нельзя выучить, которая либо есть, либо её нет. И сегодня в её лице было что-то новое. То, чего он не видел раньше. Или видел, но не понимал. Или понимал, но не хотел признавать. Или признавал, но не мог сказать. Что-то, что делало её не просто целительницей, не просто спутницей, не просто тенью. Человеком. Уставшим. Напуганным. Одиноким. Даже когда она была рядом.

— Ты не спал, — сказала она, не поднимая головы. Голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась глубокая, тянущая усталость — не та, которая бывает от бессонницы, а та, которая бывает от того, что слишком много знаешь и не можешь забыть. Или слишком много боишься и не можешь сказать. Или слишком много носишь и не можешь сбросить.

— Не спал, — ответил он, и голос его был таким же ровным, спокойным, но в этой ровности было что-то, чего она не могла не заметить. Не вопрос — ожидание. Не ожидание — требование. Он ждал. Он не знал чего — но ждал. Как ждут, когда зверь выходит из чащи, не зная, бросится он или уйдёт. Как ждут, когда нож входит в тело, не зная, куда он попадёт. Как ждут, когда правда, наконец, становится громче лжи, не зная, выдержит ли правда.

Он ждал. Она молчала. Тишина между ними стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Эйнар смотрел на неё, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

III

Ирис не поднимала головы. Она смотрела на свои руки, и в этом взгляде, в этой неподвижности, в этом молчании, было что-то, от чего Эйнару захотелось подойти к ней, взять её за руку, сказать: «Не надо. Не сейчас. Мы можем подождать. У нас есть время. Или нет. Но мы можем подождать». Но он не сказал. Он сидел неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Он знал: если не сейчас — никогда. Если не здесь — то где? В Зеркальном Склепе, среди отражений, которые умирают, а он умирает вместе с ними? В тоннелях, где Сторожевые Псы подражают каждому удару, каждому крику, каждому вздоху? В «мёртвой комнате», где нет лжи, нет отражений, нет ничего, кроме правды, которую можно сказать или унести с собой в могилу?

Он смотрел на неё, и в его памяти всплывали образы. Терновая Грива, лавка в хижине Хельги, он лежит с перевязанной рукой, она входит — молодая, бледная, с серьёзными глазами. «Я — целительница. Можешь называть меня Ирис». Он тогда не спросил, откуда она пришла. Не спросил, почему Орден отправил её в Пустошь. Не спросил, знает ли она, что такое Распад. Он был слишком слаб, слишком напуган, слишком пуст. Он принял её помощь. Потому что если не принять — умираешь. А он не хотел умирать. Он хотел идти.

Но сейчас он был не тем, кем был тогда. Он видел смерти. Он запечатывал провалы. Он открывал Врата. Он шёл через Зеркальный Склеп с завязанными глазами, полагаясь только на её голос. И теперь, в этой мёртвой комнате, где не было отражений, где не было лжи, он хотел знать. Не для того, чтобы обвинить. Не для того, чтобы отвернуться. Для того, чтобы наконец понять. Понять, кто идёт рядом с ним. Понять, почему она выбрала этот путь. Понять, почему она не ушла, когда могла.

— Эйнар, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на вопрос. Вопрос, на который она не хотела знать ответ, но который должна была задать. — Ты знаешь, почему я пришла в Терновую Гриву?

Он смотрел на неё долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего она не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Знание. Он знал. Или догадывался. Или чувствовал кожей, затылком, самой глубиной, где жил его дар. Дар, который показывал не только смерти, но и тени. Тени намерений. Тени страхов. Тени лжи, которая притворяется правдой, и правды, которая притворяется ложью.

— Ты сказала, что ты — целительница Ордена, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Что ты пришла помогать. Что ты не знала о Распаде. Что ты просто… оказалась здесь.

— Я солгала, — сказала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где ложь была тяжелее клинка, а правда — тяжелее лжи. Оно повисло в воздухе, как нож, занесённый для удара, и Эйнару показалось, что он слышит, как оно звенит — тонко, высоко, почти музыкально, как звенели зеркала в Склепе, когда они отражали смерть. — Не про Орден. Не про целительство. Про то, почему я оказалась здесь.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль — откуда она взялась в этом месте, где, казалось, не было ничего, кроме мёртвых стен и матового света? — пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит. Пыль, которая была единственным живым звуком в этом мёртвом месте. И в этой песне, в этом тихом, далёком зове, Эйнару почудилось что-то знакомое. Не голос — отголосок. Не слово — намёк. Пыль знала. Пыль всегда знала. Но она не говорила. Только пела. Только ждала.

IV

— Орден знал о тебе, — сказала Ирис, и голос её стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. Как удар топора по сухой, старой кости. Как удар посоха о зеркальный пол. Как удар правды о ложь, которая была её защитой, её щитом, её цепью. — Задолго до того, как ты покинул Терновую Гриву. Задолго до того, как ты впервые увидел смерть в отражении. Задолго до того, как ты родился.

Она подняла голову. Посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Стыд. Она стыдилась того, что собиралась сказать. Или стыдилась того, что не сказала раньше. Или стыдилась того, что сказала сейчас. Стыд, который не смыть водой, не замазать золой, не запечатать повязкой. Стыд, который остаётся навсегда, как шрам, как память, как пустота.

— В Ордене хранится свиток, — продолжала она, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она вытаскивала их из глубины, где они лежали запечатанными много лет. Как будто каждое слово покрыто слоем пыли, слоем времени, слоем молчания. — Древний свиток. Он называется «Пророчество о Пустом». В нём говорится, что в Пустоте родится человек без отражения. Что его тень будет короткой, как обрубок пальца. Что его имя исчезнет раньше, чем он умрёт. И что он дойдёт до Мельницы. До Наблюдателя. До Первого Зеркала. Или не дойдёт — но попытается.

Она замолчала, перевела дыхание. Её грудь — под старой, потрескавшейся рубахой, пропитанной потом и запёкшейся кровью — вздымалась тяжело, с присвистом. Пыль из трещин её рубахи — серая, маслянистая, поющая — сочилась быстрее, когда она дышала, и Эйнару показалось, что он слышит не только её дыхание — он слышит, как её правда рассыпается. Медленно, неотвратимо, как рассыпаются кости под тяжестью времени.

— Меня отправили найти тебя, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на сожаление. Сожаление о том, что она это делает. Сожаление о том, что она это сделала. Сожаление о том, что она не может вернуться назад, в тот день, когда она впервые увидела его, лежащего на лавке, и сказала: «Я — целительница. Можешь называть меня Ирис». — Не спасать — вести. Вести к Мельнице. К Оси Мира. К тому месту, где, как верит Орден, можно остановить Распад. Я не знала, кто ты. Я знала только приметы: пустой, без отражения, с даром видеть смерти в отражениях.

V

Она замолчала. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — вцепились в край рубахи так, что костяшки побелели. Она не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, и в этом взгляде, в этой неподвижности, в этом молчании, было что-то, от чего Эйнару захотелось встать, подойти к ней, сесть рядом, обнять, сказать: «Ты не одна. Я здесь. Я не уйду». Но он не сделал этого. Он сидел, сжимая в руке нож, и ждал. Потому что если он прервёт её сейчас — она может не продолжить. А если она не продолжит — он никогда не узнает. А незнание — это смерть. Медленная. Тяжёлая. Беспамятная.

— Я искала тебя три года, — продолжала Ирис, и голос её стал тише, почти неслышным, но каждое слово врезалось в память, как нож врезается в кожу. — Три года я ходила по деревням, по городам, по пустошам. Я перевязывала раны, лечила болезни, хоронила мёртвых. Я ждала. Я всматривалась в лица незнакомцев, ища пустоту. Я вслушивалась в их голоса, ища отражение, которое не отражает. Я боялась. Я боялась, что не найду. Я боялась, что найду слишком поздно. Я боялась, что найду, но не смогу вести. И однажды — в Терновой Гриве — я увидела тебя.

Она подняла голову. Посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Воспоминание. Она видела его таким, каким он был тогда: молодым, бледным, с перевязанной рукой, с пустыми глазами, с даром, который был проклятием. Она видела его, и она знала: это он.

— Ты лежал на лавке, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную констатацию факта. — Твоя рука была перевязана. Ты бредил. Ты говорил о смерти, о тенях, об отражениях, которые не отражают. Я посмотрела в твои глаза — и не увидела себя. Только пустоту. Ту самую, о которой говорилось в пророчестве. Я знала: это ты.

Она сжала свои пальцы в кулаки. Костяшки побелели. Под ногтями выступила кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Она не замечала. Или замечала, но не хотела показывать.

— Я не сказала тебе правду, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на отчаяние. Отчаяние человека, который прошёл слишком далеко, чтобы повернуть назад, но не знает, как идти дальше. — Я сказала, что Орден отправил меня в Пустошь изучать Распад. Что я не знала, что здесь так опасно. Что я просто… целительница. Я строила план. План, как завоевать твоё доверие. Как стать нужной. Как стать тенью. Как вести тебя туда, куда нужно Ордену.

VI

— Ты вела меня, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности не было обвинения — только констатация. Констатация того, что уже случилось. Что изменить нельзя. Что остаётся только принять. Как принимают дождь, когда он идёт, и нет крыши над головой. Как принимают холод, когда нет тепла. Как принимают пустоту, когда нет отражения.

— Да, — ответила Ирис, и слово это прозвучало как признание, как исповедь, как приговор. — Я вела тебя. От Терновой Гривы до лагеря Гарма. От лагеря Гарма до Врат Безмолвия. От Врат Безмолвия до Зеркального Склепа. Каждый шаг был не случайным. Я знала, куда идти. Не потому, что я видела — потому, что мне сказали. Агата. Старейшина Ордена. Та, кто назвала меня «инструментом». Та, кто отправила меня на смерть, зная, что я могу не вернуться.

Она замолчала, и в этой тишине, в этом молчании, в этом отсутствии звука, Эйнару показалось, что он слышит не только её дыхание — он слышит, как её сердце бьётся. Часто, отрывисто, тревожно. Как у зверя, который загнан в угол и не знает, броситься ли на охотника или забиться в нору и ждать.

— Агата сказала: «Ты — инструмент, — продолжала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на горечь. Горечь, которая копилась годами, как пыль копится в лёгких, как память копится в сердце, как ложь копится на языке. — Инструмент не выбирает, для чего его использовать. Инструмент не спрашивает, почему его используют. Инструмент просто делает то, для чего он создан». Я поверила. Я была глупой. Или отчаявшейся. Или то и другое вместе. Я пошла. Я искала. Я нашла. Я вела. Я делала то, для чего меня создали. Но потом… потом я перестала быть инструментом.

Она посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Свободу. Она выбрала. Не Агата. Не Орден. Не пророчество. Она. И этот выбор был тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой правды.

— Я перестала быть инструментом, когда поняла, что ты — не пустота, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Ты — человек. Который помнит. Который не сдаётся. Который идёт до конца. И я хочу идти с тобой. Не как инструмент — как человек. Не как тень — как Ирис. Не как ложь — как правда.

Часть вторая: Молчаливое знание

VII

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было ярости. Не было боли. Было что-то другое. Понимание. Глубокое, почти болезненное понимание того, что она чувствует. Он сам проходил через это. Когда его дар показал ему смерть отца, а он не смог её предотвратить. Когда его видения заставили деревню изгнать его, а он не смог остаться. Когда он нёс правду, которая оказалась тяжелее любого клинка, и никто не хотел её слушать, потому что правда убивает. Он знал, что такое быть инструментом. Знал, что такое быть пустотой. Знал, что такое быть одному.

— Я знал, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как камень, брошенный в воду, как пепел на снег, как память в забвение.

Ирис подняла голову. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Удивление. Она не ожидала этого. Она ожидала гнева. Ожидала крика. Ожидала, что он отвернётся, встанет, уйдёт, оставит её здесь, в этой мёртвой комнате, одну, с её ложью, с её стыдом, с её правдой, которую она наконец сказала, но которая ничего не изменила.

— Ты… знал? — переспросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на недоверие. Недоверие человека, который привык, что правда разрушает всё, к чему прикасается, и не может поверить, что однажды она может не разрушить. — Как? Когда? Почему ты не сказал?

— Знал, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Не сразу. Не всё. Но я знал, что ты что-то скрываешь. Я чувствовал это. Дар показывал не будущее — тени. Твои тени.

Он замолчал, вспоминая. Терновая Грива, первый вечер, когда она перевязывала его рану. Он смотрел на её лицо, освещённое огнём, и видел, как её тень на стене становится длиннее, чем должна быть. Тень, которая тянулась не к огню — к выходу. К Пустоши. К чему-то, чего он не мог разглядеть. Тогда он подумал, что это игра света. Или усталость. Или его больное воображение. Но потом он увидел это снова. В лесу, когда они бежали от пепельных волков. В лагере Гарма, когда она смотрела на карту. У Врат Безмолвия, когда она держала его за руку, и её тень дрожала. Не от страха — от того, что она не могла сказать.

VIII

— Каждый раз, когда ты смотрела на меня, я видел, как твоя тень становится длиннее, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Как она тянется к чему-то, чего нет в тебе самой. Как она… врастает в землю. В Пустошь. В этот путь. Я не знал, что именно ты скрываешь. Но я знал, что ты скрываешь.

Он смотрел на свои руки — правую, здоровую, и левую, перевязанную. Пальцы левой руки всё ещё болели, но уже не так сильно. Он пошевелил ими — отозвалось лёгкой пульсацией, но пальцы гнулись. Хорошо. Значит, он сможет стрелять. Сможет идти. Сможет драться. Сможет дойти до конца.

— В Зеркальном Склепе, — продолжал он, и голос его стал тише, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в память, как нож врезается в кожу, — я видел твоё отражение. Не то, которое умирало вместе с моими. Другое. Оно стояло в стороне, не двигалось, не отражало. Оно просто… смотрело. И в его глазах, в этой светлой, почти бесцветной глубине, была не пустота — знание. Знание того, куда мы идём. Зачем. И откуда ты пришла.

Она смотрела на него, и её глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — наполнились влагой. Не слезами — той влагой, которая появляется у людей, когда они понимают, что их секрет не был секретом, что их ложь не была ложью, потому что её уже видели, уже приняли, уже простили. Или не простили — но не отвергли.

— Почему ты не сказал? — спросила она, и голос её дрогнул — впервые за всё время, впервые на его памяти. — Почему ты не спросил? Почему ты позволил мне продолжать лгать? Почему ты не остановил меня? Почему ты не…

— Потому что твоя ложь была не против меня, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Она была за меня.

IX

Он подвинулся ближе, сел рядом с ней, прислонился спиной к той же стене — матовой, тусклой, мёртвой. Камень был холодным, но не леденящим, как в Зеркальном Склепе, а просто холодным, как камень, который никогда не знал тепла и не стремился его познать. Он не смотрел на неё — смотрел на потолок, на такой же матовый, тусклый, мёртвый, и говорил, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, как пепел на снег, как память в забвение.

— Я видел твою верность, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не в отражениях — в поступках. Ты могла уйти. Ты могла бросить меня. Ты могла рассказать свою правду раньше и позволить мне решать, идти дальше или вернуться. Ты не сделала ни того, ни другого, ни третьего. Ты осталась.

Он замолчал, вспоминая. Лагерь Гарма, ночь после битвы с пепельными волками. Он лежал с открытой раной, и она перевязывала его, вливая в рот воду, шепча молитвы, держа за руку, которая уже не могла держать в ответ. Он тогда подумал: «Почему она не уходит? Почему она не бросает меня? Я — не её задача. Я — не её цель. Я — обуза». Но она не ушла. Она осталась. И в этом «осталась» было что-то, чего он не мог объяснить. Что-то, что было сильнее приказа. Сильнее страха. Сильнее лжи.

— Ты перевязывала мои раны, — продолжал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на благодарность. — Ты замазывала мои седые волосы золой, чтобы никто не видел, как я старею. Ты вела меня вслепую по Зеркальному Склепу, рискуя своей жизнью, чтобы я не увидел своих смертей. Твоя ложь была не против меня — она была за меня. Просто ты не могла её назвать. Или боялась назвать. Или не знала, как назвать.

Он замолчал. Ирис молчала. Только её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — сжимали край рубахи так, что костяшки побелели.

— Ты не спросила, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Я не сказал. Мы оба молчали. И это молчание было нашей сделкой. Ты вела меня к Мельнице. Я шёл за тобой. Ты не знала, что будет в конце. Я не знал, что будет в конце. Мы оба боялись. И мы оба не сдавались. Этого достаточно.

X

Она заплакала. Не громко, не надрывно — тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по её щекам — тонким, бледным, с тонкой, серебристой полоской шрама, — и она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала впервые за всё время. Впервые с того дня, как Агата назвала её «инструментом». Впервые с того дня, как она переступила границу Пустоши. Впервые с того дня, как она увидела его, лежащего на лавке, с перевязанной рукой, с пустыми глазами, с даром, который был проклятием, и поняла: это он. Тот, кого она искала. Тот, кого она должна вести к смерти. Или к исчезновению. Или к тому, что между.

— Я так боялась, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я боялась не твоей ненависти — твоего прощения. Я боялась, что ты поймёшь. Что ты примешь. Что ты скажешь: «Я знал. И всё равно шёл». Что тогда? Как мне жить с этим? Как мне нести эту тяжесть, если ты снимаешь её с меня? Как мне нести вину, если ты не даёшь мне её нести?

Она смотрела на него, и её глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — были полны не боли. Вопроса. Вопроса, на который она не знала ответа. Вопроса, который она боялась задать себе сама.

— А ты не носи, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Неси не вину — правду. Не ложь — верность. Не страх — путь. Мы идём к Мельнице не потому, что ты ведёшь меня, и не потому, что я следую за тобой. Мы идём, потому что мы выбрали этот путь. Вместе. Ты — со своей ложью. Я — со своей пустотой. Мы — со своей памятью. Этого достаточно.

Он протянул руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся её щеки. Пальцы были холодными, но не обжигающими — просто холодными, как лёд, как вода, как пустота. Она не отстранилась. Не отодвинулась. Сидела неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Она доверяла ему. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Ты не должна была проходить через это одна, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на сожаление. — Ты не должна была нести эту тайну одна. Ты не должна была бояться одна. Ты не должна была… быть одной. Я здесь. Я рядом. Я не уйду. Даже если ты скажешь, что всё это время вела меня к смерти. Даже если ты скажешь, что я — не человек, а инструмент. Даже если ты скажешь, что ничего не чувствуешь. Я не уйду. Потому что я видел твою верность. И этого достаточно.

Часть третья: Прощение без слов

XI

Они сидели молча. Секунду. Минуту. Час. Эйнар не знал. Время потеряло смысл. Его пальцы всё ещё лежали на её щеке, и она не убирала их. Её слёзы высохли, оставив на коже бледные, солёные дорожки, которые поблёскивали в тусклом, матовом свете, как следы от ножа, как память о боли, которая ушла, но не исчезла.

Эйнар смотрел на неё, и в его памяти всплывали образы. Не видения — воспоминания. Терновая Грива, она входит в хижину Хельги, её лицо бледное, но глаза горят. Лагерь Гарма, она перевязывает раненых, её пальцы двигаются быстро, уверенно, профессионально. Врата Безмолвия, она смотрит на него, и в её взгляде — не страх, не надежда, не усталость. Вера. Зеркальный Склеп, она ведёт его вслепую, её голос ровный, спокойный, как у человека, который не боится смерти. Он вспомнил всё. Каждый взгляд. Каждое слово. Каждое прикосновение. И в этой памяти, в этом собрании образов, он понял: она была с ним. Не как инструмент. Не как тень. Не как ложь. Как человек. Который выбрал. Который остался. Который не сдался.

— Я не знаю всего пророчества, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этой ровности была усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Агата не сказала мне всего. Она сказала только: «Найди пустого. Иди за ним. Веди его к Мельнице. Не дай ему сбиться с пути. Не дай ему умереть до того, как он дойдёт. Не дай ему узнать правду раньше времени». Она не сказала, что будет, когда мы дойдём. Не сказала, выживем ли мы. Не сказала, исчезнем ли мы. Не сказала, станем ли мы пылью. Она только сказала: «Иди. И не возвращайся без ответа».

Она замолчала, перевела дыхание — осторожно, неглубоко, как учили в Ордене, когда воздух отравлен, но нужно идти дальше. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — нащупали его руку, лежащую на её щеке, и сжали её. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Я не знаю, верила ли я в это пророчество, — продолжала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на вопрос, на который не было ответа. — Я не знаю, верила ли я в Орден. Я не знаю, верила ли я в то, что делаю. Я просто… шла. Как ты. Как все. Потому что если не идти — не зачем жить. Если не идти — лучше умереть. А я не хотела умирать. Я хотела идти. И когда я увидела тебя в Терновой Гриве, я поняла: я иду не потому, что Агата приказала. Я иду, потому что ты — тот, за кем стоит идти.

XII

— Не из-за пророчества, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Не из-за дара. Не из-за пустоты. А потому, что ты — человек. Который помнит. Который не сдаётся. Который идёт до конца. И я хочу идти с тобой. Не как инструмент — как человек. Не как тень — как Ирис. Не как ложь — как правда.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. И в этой песне, в этом тихом, далёком зове, он услышал не предупреждение — ответ. Пыль знала. Пыль всегда знала. Но она не говорила. Она только пела. Только ждала. Только помнила.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего она не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Принятие. Он принял её правду. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя. Только идти. Или стоять. Или падать. Но не сдаваться.

— Ты не должна просить прощения, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я не могу простить тебя. Не потому, что не хочу — потому, что не за что. Ты не сделала ничего, что требовало бы прощения. Ты солгала — да. Но твоя ложь спасла меня не раз. Ты скрывала правду — да. Но твоя правда могла убить меня раньше времени. Ты вела меня — да. Но ты шла рядом. Не впереди. Не сзади. Рядом. И это больше, чем сделал бы любой проводник. Это больше, чем сделал бы любой инструмент. Это больше, чем сделал бы любой, кто просто выполняет приказ.

Он убрал руку с её щеки, взял её за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжал её. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Мы не можем вернуть те дни, когда ты молчала, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Мы не можем изменить прошлое. Мы не можем забыть то, что было. Но мы можем идти дальше. Не как целительница и пустой — как Ирис и Эйнар. Как те, кто знает друг о друге всё. Или почти всё. Как те, кто не сдаётся. Как те, кто помнит. Идём.

XIII

Она смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Облегчение. Она сбросила тяжесть, которую несла так долго. Тяжесть лжи. Тяжесть тайны. Тяжесть страха. И теперь она могла дышать. Не глубоко, не свободно, но могла. Это было главным.

— Спасибо, — сказала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Не за прощение. Не за понимание. За то, что не отвернулся. За то, что остался. За то, что не дал мне утонуть в своей лжи. Спасибо, Эйнар.

— Не благодари, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Это не подарок — это необходимость. Если ты утонешь в своей лжи — я останусь один. А один в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Я не хочу исчезать. Я хочу идти с тобой. До конца. Что бы ни случилось.

Она посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Любовь. Ту самую, о которой не говорят вслух, потому что слова слишком слабы. Ту самую, которая не нуждается в отражениях. Ту самую, которая остаётся, даже когда всё остальное исчезает. Она не сказала этого. Не могла. Не здесь. Не сейчас. Но он видел. Он всегда видел.

Часть четвёртая: Перед выходом

XIV

Хьялмар сидел у противоположной стены, прислонившись спиной к матовому, холодному камню, и его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке. Он не спал — он смотрел на них. Не подслушивал — слов не было слышно, звук в «мёртвой комнате» не отражался. Но он видел. Видел, как они сидели рядом. Видел, как Ирис плакала. Видел, как Эйнар касался её щеки. Видел, как они держались за руки. И он понимал: что-то случилось. Что-то важное. Что-то, что изменило их. Или не изменило — просто стало явным. Или не стало — просто перестало быть тайной.

Он вспомнил свою жену. Ту, которая рассыпалась в пыль в «звенящий час», когда он не успел к ней, когда он стоял на частоколе и сбивал пепел, а она умирала одна, в темноте, без него. Он вспомнил, как она смотрела на него в последний раз, когда он уходил на охоту, как она сказала: «Я буду ждать». Он не знал тогда, что «ждать» означает «умирать». Он не знал, что не успеет. Он не знал, что его ложь — «я скоро вернусь» — станет правдой, но правдой, которая не имеет значения. И теперь, глядя на Эйнара и Ирис, он понимал: они не хотят повторять его ошибку. Они не хотят ждать. Они хотят говорить. Даже если правда тяжелее лжи.

Стурла, который сидел рядом с Хьялмаром, сжимая топор с широким, обсидиановым лезвием здоровой рукой, тоже смотрел. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Левая рука — перевязанная, зафиксированная полосами ткани — висела плетью, безжизненная, почти мёртвая. Он не понимал, что происходит, но чувствовал: тишина стала другой. Не той, которая ждёт, — той, которая отпускает. Он не знал, что сказали друг другу Эйнар и Ирис. Не знал, почему она плакала. Не знал, почему он смотрел на неё так, как смотрит человек, который уже всё решил и не собирается отступать. Но он чувствовал: что-то сдвинулось. Что-то, что мешало им идти, стало легче.

Шестой, Страж, который сидел в углу, вытянув ноги, и чья гладкая, бледная маска без глаз была обращена к потолку, не двигался. Его доспех — чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, из которых сочилась пыль, серая, маслянистая, поющая, — пульсировал слабее, чем в Зеркальном Склепе. Намного слабее. Почти незаметно. Как будто он тоже чувствовал эту новую тишину. Эту новую правду. Это новое молчание, которое не было ложью. Он не знал, что произошло. Он не знал, почему Эйнар снял повязку. Не знал, почему Ирис плакала. Но он знал: они выживут. Или не выживут — но попытаются. И этого достаточно.

XV

Эйнар поднялся. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на Ирис. Она тоже поднялась, опираясь на посох. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Нам нужно идти, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не можем оставаться здесь вечно. Сторожевые Псы не спят вечно. Рано или поздно они проснутся. Или другие придут. Или стены оживут. Или… или мы просто не выйдем, если будем ждать слишком долго. Мы должны идти. Сейчас. Пока мы ещё помним, кто мы. Пока мы ещё помним, зачем мы здесь. Пока мы ещё помним, что впереди — Мельница. А за Мельницей — ответ. Или смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Неважно. Мы должны идти.

— Идём, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Он взял повязку — ту самую, старую, потрескавшуюся, пропитанную потом и запёкшейся кровью. Посмотрел на неё долго, изучающе. Ткань была тёплой — не просто тёплой, а живой. Она помнила его лицо. Она помнила его глаза. Она помнила его страх. Он протянул повязку Ирис.

— Завяжи, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я не хочу снова видеть отражения. Я не хочу снова видеть смерти. Я хочу идти вслепую. С тобой. Как раньше. Как всегда. Ты — мои глаза. Ты — моя память. Ты — моя тень. Веди меня.

Ирис взяла повязку. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — дрожали. Но не от страха — от того, что она собиралась сделать. Она не знала, что будет. Не знала, поможет ли повязка. Не знала, выживет ли он. Но она знала одно: она должна попробовать. Потому что если она не попробует — он увидит свои смерти. А если он увидит свои смерти — он исчезнет. А если он исчезнет — она останется одна. А одна в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Она не хотела исчезать. Она хотела идти с ним. До конца. Что бы ни случилось.

XVI

Она приложила ткань к его глазам — сначала левому, потом правому, — и начала завязывать. Узел был сложным, надёжным, таким, который мог развязать только он. Она затянула его — крепко, почти больно. Ткань впилась в кожу, оставляя красные, воспалённые следы. Но Эйнар не жаловался. Он стоял неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Его веки под тканью дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он не поднял руку. Не попытался снять повязку. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Готов, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва.

Он положил правую руку на её плечо — тяжело, уверенно, с задержкой, но положил. Левая рука — перевязанная, слабая, почти бесполезная — вытянулась вперёд, нащупывая пустоту. Пальцы дрожали. Но он держал её вытянутой. Он делал то, что она сказала. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Мы идём, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Она сделала шаг к выходу из «мёртвой комнаты». Эйнар шагнул следом. Хьялмар, Стурла и Шестой поднялись, отряхнули колени, взяли оружие. Они не знали, что произошло между ними. Но они чувствовали: что-то изменилось. Что-то стало легче. Что-то перестало давить. Что-то отпустило.

— Идём, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

Они вышли в тоннель. Тьма сомкнулась над ними. Скрежет Сторожевых Псов вернулся — далёкий, едва слышный, но живой. Но теперь он не казался таким страшным. Не таким опасным. Не таким неизбежным. Потому что они знали: они не одни. Они — вместе. Они — память. Они — идут.

XVII

Эйнар шёл, и его тело — уставшее, сломленное, почти мёртвое — училось новому языку. Языку вибраций, запахов, потоков воздуха. Языку, который не знал лжи, потому что не знал слов. Языку, который был старше памяти. Языку, который помнил то, что забыли люди. Он чувствовал, как воздух становится плотнее, тяжелее, почти осязаемым. Он слышал дыхание Ирис — ровное, спокойное, почти механическое. Он чувствовал её пульс — слабый, но живой, как обещание. И этот пульс был единственным, что держало его здесь, не давало провалиться в ту воронку, где отражения умирали тысячами, а он умирал вместе с ними.

— Ты не должен идти один, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Даже когда думаешь, что должен. Даже когда кажется, что никто не поймёт. Даже когда боль становится слишком сильной. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Он сжал её плечо — чуть сильнее, чем раньше. Она не отстранилась. Не отодвинулась. Шла рядом, вела его, слепого, по тоннелю, в котором скрежет становился всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Но они шли. Не останавливались. Не оглядывались. Не сдавались.

XVIII

В конце тоннеля, в серой, маслянистой дымке, проступил свет. Не голубоватый, как в зеркалах, и не матовый, как в «мёртвой комнате». Другой. Мертвенный. Ожидающий. Свет, который не освещал — звал. Эйнар чувствовал его кожей, затылком, самой глубиной, где жила его пустота. Пустота, которая отзывалась, резонировала, пела в унисон с этим древним, забытым светом.

— Что это? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который не было ответа.

— Не знаю, — ответила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Я никогда не была здесь. Орден не знает, что за Зеркальным Склепом. Свитки обрываются. Карты заканчиваются. Память стирается. Мы идём туда, где не было никого. Или были, но не вернулись. Или вернулись, но не вспомнили. Или вспомнили, но не смогли рассказать.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Идём, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Они шагнули в свет.

XIX

А позади, в «мёртвой комнате», стены — матовые, тусклые, мёртвые — молчали. Они не помнили. Они не ждали. Они просто были. Как камень. Как кость. Как память, которую никто не помнит. Но они знали: пустой вернётся. Или не вернётся. Или вернётся, но уже не пустым. Или вернётся, но не вспомнит, зачем уходил. Или вспомнит, но будет поздно.

Они ждали. У них было время. Вечность.

Но они знали: пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью.

Они ждали. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Она пела о тех, кто вошёл в Зеркальный Склеп. О тех, кто не вернулся. О тех, кто вернулся, но уже не человеком. О тех, кто вернулся, но не вспомнил, зачем уходил. О тех, кто вспомнил, но не смог рассказать.

Она пела о пустом. О том, кто нёс пустоту внутри себя. О том, кто принял её, как судьбу. О том, кто стал ею. Или не стал — просто слился. Или не слился — исчез. Или не исчез — стал пылью.

Неважно.

Он шёл. Он сделал. Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 61

ГЛАВА 62. БИБЛИОТЕКА БЕЗ КНИГ

Часть первая. Порог иного знания

I

Тишина, которая встретила их на пороге нового зала, была не похожа на ту, что давила на уши в Зеркальном Склепе. Не похожа на ту, что ждала в мёртвой комнате. Не похожа на ту, что пела вместе с пылью в «звенящий час». Это была тишина знания. Тишина, которая не просто отсутствовала — она присутствовала. Полно. Тяжело. Неумолимо. Как присутствует память о том, что никогда не было твоим, но почему-то болит.

Эйнар шёл с завязанными глазами, и его правая рука лежала на плече Ирис — тяжело, доверчиво, почти мёртво. Левая, перевязанная, вытянутая вперёд, нащупывала пустоту, и пальцы дрожали, но он держал её вытянутой. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

Ирис шла впереди, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Но Эйнар чувствовал кожей — тем местом, где повязка касалась век, — что что-то изменилось. Воздух стал другим. Не тяжёлым, как в тоннелях, не вязким, как в залах, где умирали отражения. Сухим. Прозрачным. Как в склепе, где время остановилось и забыло, как течь.

— Мы почти прошли тоннель, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Я вижу свет. Не голубоватый, как в зеркалах. Не матовый, как в убежище. Другой. Серебристый. Он струится сверху, как будто там, наверху, есть отверстие. Или не отверстие — источник. Я не знаю. Я никогда не видела такого света. Даже в Ордене, даже на самых старых свитках, где описывались Забытые Залы.

— Ты чувствуешь? — спросил Эйнар, и голос его был хриплым, сухим, как старая кость, которую ветер обглодал до белизны.

— Чувствую, — ответила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную тревогу. — Тишина. Не та, которая ждёт. Та, которая знает. Она знает, что мы пришли. Она знает, зачем. Она знает, кто мы. И она не боится. Или боится, но не показывает.

Хьялмар, шедший замыкающим, опираясь на боевой посох, замер на полшага. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — отражался этот новый, серебристый свет. Он не видел его раньше. Никогда. Даже в лагере Гарма, даже в ночь, когда пепельные волки шли стеной, а небо раскалывалось от криков, — не было такого света. Света, который не освещал, а проникал. Проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, в самую глубину, где прятался страх, который он не показывал никому.

— Это не зал, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на растерянность. — Это… звёздное небо. Только внизу. Или не внизу — везде. Я смотрю на пол, и мне кажется, что я смотрю в пропасть, у которой нет дна. Но это не пустота. Это… свет. Тысячи маленьких, серебристых огней. Как звёзды. Как надежды. Как смерти. Которые никто не помнит.

II

Эйнар остановился. Его пальцы на плече Ирис сжались — чуть сильнее, чем раньше. Он чувствовал, как пустота внутри него — та самая, которая жила в нём теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца, — отзывается на этот свет. Не болью — резонансом. Как струна, когда рядом звучит та же нота. Как память, когда кто-то вспоминает то, что ты забыл. Как имя, когда кто-то произносит его шёпотом, в темноте, когда думает, что никто не слышит.

— Сними повязку, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не приказ, не просьба, а что-то другое, похожее на разрешение. — Здесь нет зеркал. Нет отражений. Я проверила. Стены матовые, как в мёртвой комнате. Но они не мёртвые — они… пустые. Они не отражают, потому что им нечего отражать. Ты можешь смотреть. Не бойся. Я рядом.

Эйнар поднял руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся узла. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что он боялся. Не смерти — отражений. Не отражений — правды. Правды о том, что он увидит, когда откроет глаза. Правды о том, что он станет. Правды о том, что он уже стал. Но он развязал узел. Медленно, осторожно, как снимают старую, зажившую кожу, под которой ещё не выросла новая. Ткань — старая, потрескавшаяся, пропитанная потом и запёкшейся кровью — упала на пол. Он открыл глаза.

Свет был серебристым, струящимся, живым. Он не резал, не жёг, не заставлял щуриться. Он просто… был. Как память, которая не болит, но и не радует. Как прощание, которое уже случилось, и осталась только тишина. Эйнар смотрел на зал, и его дыхание перехватило. Не от страха — от того, что он увидел. Не от ужаса — от того, что он понял. Не от боли — от того, что он вспомнил. Хотя он никогда не был здесь. Не мог быть. Но память тела — старше памяти разума. И его тело помнило.

Зал был огромным. Необъятным. Бесконечным. Куполообразный потолок уходил вверх, в серебристую, мерцающую высь, и на нём, как на небе, горели звёзды. Но это были не настоящие звёзды — он знал. Они были слишком правильными, слишком ровными, слишком… вечными. Настоящие звёзды гаснут. Настоящие звёзды умирают. Настоящие звёзды рассыпаются в пыль и поют, когда их никто не слышит. Эти не пели. Они просто горели. Холодным, серебристым, немигающим светом. Как глаза тех, кто смотрит, но не видит. Как память тех, кто помнит, но не чувствует. Как пустота тех, кто есть, но не живёт.

Пол был чёрным, гладким, отполированным до маслянистого блеска тысячами ног, которые ступали по нему много лет назад. Или много веков. Или вечность. На полу не было ни пыли, ни пепла, ни памяти. Только этот странный, струящийся свет, который падал сверху и отражался от чёрной глади, создавая иллюзию глубины. Эйнару казалось, что он стоит не на камне — на застывшей воде. На зеркале, которое забыло, как отражать. На пустоте, которая научилась быть твёрдой.

Но самым странным, самым пугающим, самым прекрасным были не звёзды на потолке, не чёрный пол и не серебристый свет. Пьедесталы. Сотни, тысячи, десятки тысяч каменных пьедесталов, расположенных кругами, спиралями, линиями, которые уходили вдаль, к центру зала, терялись в серебристой дымке. Пьедесталы были разного размера — от маленьких, в ладонь, до огромных, в рост человека. Они стояли ровно, строго, как солдаты на плацу, как воины перед битвой, как мёртвые в склепе, когда никто не пришёл их похоронить.

И на каждом пьедестале — сфера.

III

Сферы были зеркальными. Но не такими, как стены Зеркального Склепа. Не чёрными, маслянистыми, пульсирующими голубоватым светом. Другими. Они были живыми. Эйнар понял это сразу, как только его взгляд упал на ближайшую. Сфера стояла на пьедестале высотой по пояс, и её поверхность была гладкой, идеально ровной, но внутри, в глубине, под этой гладкой, маслянистой поверхностью, что-то двигалось. Не отражалось — жило. Медленно, тяжело, как сердцебиение огромного, спящего зверя. Цвета менялись. Охра, киноварь, бледная лазурь, цвет запёкшейся крови, цвет старого золота, цвет неба, которого никто никогда не видел. Сферы дышали. Сферы помнили. Сферы ждали.

Ирис стояла рядом, и её лицо было бледным, почти прозрачным в серебристом свете, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — отражались тысячи мерцающих огней. Она не дышала. Смотрела. Сжимала посох так, что костяшки побелели. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — дрожали. Не от холода — от того, что она видела. От того, что она понимала. От того, что она не могла объяснить.

— Это Библиотека, — прошептала она, и голос её был тихим, почти неслышным, но в этой тишине, в этом молчании, в этом отсутствии звука, каждое слово звучало как удар. — Библиотека без книг. Я читала о ней. В свитках Ордена. Агата говорила, что это миф. Что это легенда. Что это сказка, которую рассказывают Стражам, когда они слишком много знают и слишком мало понимают. Я не верила. Я думала, что это просто… образ. Метафора. Но это не метафора. Это здесь. Это реально. И мы стоим в ней.

— Что здесь хранится? — спросил Хьялмар, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Книги? Свитки? Знания? Или… что?

— Память, — ответила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. — Память мира. Каждая сфера — это момент. Каждая сфера — это выбор. Каждая сфера — это смерть. Или жизнь. Или то и другое вместе. Те, кто строил это место, не записывали знания на бумагу — они запечатывали их в зеркало. В отражение, которое помнит. В отражение, которое не исчезает. В отражение, которое ждёт, когда кто-нибудь придёт и посмотрит.

IV

Стурла, поддерживаемый Хьялмаром за здоровое плечо, сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Левая рука — перевязанная, зафиксированная полосами ткани — висела плетью, безжизненная, бесполезная, почти мёртвая. Но он не жаловался. Никогда не жаловался. Даже когда думал, что они не видят. Они видели. Они все видели. И молчали.

— Я хочу коснуться, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как просьба. — Одной. Самой маленькой. Той, что у края. Я не буду мешать. Я только… прикоснусь. Может быть, она покажет мне что-то. Мою жену. Моих детей. Мою смерть. Или жизнь, которая могла бы быть, если бы я не пошёл в Пустошь. Я не знаю. Но я хочу попробовать. Можно?

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Стурла не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание. Он понимал это желание. Желание заглянуть внутрь. Желание увидеть то, что спрятано. Желание узнать то, что забыто. Даже если это знание убьёт. Даже если оно исчезнет. Даже если оно станет пылью.

— Попробуй, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но осторожно. Не дави. Не торопись. Сфера сама решит, показывать тебе что-то или нет. Если она почувствует насилие — она закроется. Или не закроется — взорвётся. Или не взорвётся — заберёт тебя. Я не знаю. Я никогда не был здесь. Но я чувствую. Они живые. И живые не любят, когда к ним прикасаются без спроса.

Стурла кивнул — медленно, тяжело, как качается старая ветка на ветру, как качается память под тяжестью лет. Он отпустил плечо Хьялмара, сделал шаг вперёд. Остановился перед маленьким, каменным пьедесталом, на котором стояла сфера размером с кулак. Цвет её был бледно-голубым, как небо в Терновой Гриве в тот день, когда он уходил на войну. Он помнил это небо. Он помнил, как смотрел на него в последний раз. Он помнил, как его жена сказала: «Возвращайся». Он не вернулся. Он пошёл в Пустошь. Он стал пылью. Или не стал — но уже не был тем, кем был.

Он протянул руку — правую, здоровую, сильную — и коснулся сферы.

Пальцы встретили холод. Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Сферы замерцала — слабо, едва заметно, как мерцает умирающий уголь, когда ветер на мгновение раздувает пламя, — и погасла. Стурла отдёрнул руку. Его лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль. Растерянность. Он ничего не увидел. Ничего не почувствовал. Только холод. Только пустоту. Только ожидание.

— Она не показала мне, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Она… не узнала меня. Или узнала, но не захотела показывать. Или захотела, но не смогла. Я не знаю. Я — не тот, кто может прикасаться к сферам. Я — слишком живой? Или слишком мёртвый? Или слишком… пустой? Не как ты — по-другому. Моя пустота — это не дар. Это отсутствие. Просто отсутствие. И сфера это почувствовала.

Шестой, Страж, который стоял в стороне и чья гладкая, бледная маска без глаз была обращена к сферам, медленно покачал головой. Его доспех — чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, из которых сочилась пыль, серая, маслянистая, поющая — пульсировал слабее, чем в Зеркальном Склепе. Намного слабее. Почти незаметно. Как будто он тоже чувствовал это место. Как будто он знал его. Как будто он помнил.

— Сферы открываются не всем, — сказал Шестой, и его голос — скрипучий, старый, как старая, проржавевшая дверь, которую не открывали века, — прозвучал неестественно громко в этой тишине. — В Чёрных Зеркальных Залах я видел таких, как ты. Воинов, которые пытались прикоснуться к мёртвым сферам. Они не чувствовали ничего. Только холод. Только пустоту. Только разочарование. Но здесь сферы живые. И они выбирают, кому открываться. Ты не подошёл. Не потому, что ты плохой. Потому, что твоя память не нужна Библиотеке. Или уже есть. Или будет. Неважно. Просто — не сейчас.

Шестой замолчал. Эйнар смотрел на него, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

Часть вторая. Сферы памяти

V

Эйнар стоял перед ближайшей сферой — серебристо-белой, с голубоватыми прожилками, которые пульсировали в такт его дыханию. Он не касался её. Не решался. Пальцы дрожали. Он чувствовал, как пустота внутри него — та самая, которая жила в нём теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца, — тянется к сфере, как рука тянется к теплу, как память тянется к забытому имени, как надежда тянется к невозможному.

— Ты должен, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была уверенность. Она знала. Или чувствовала. Или просто верила. — Ты — пустой. Твоя пустота — это не отсутствие. Это ключ. Сферы откроются тебе. Они ждали тебя. Вечность. Не бойся. Я рядом. Я не дам тебе исчезнуть. Даже если сфера попытается забрать тебя. Я вытащу. Клянусь.

Эйнар смотрел на неё долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Веру. Веру в него. Веру в то, что он сможет. Веру в то, что он не сломается. Веру в то, что он не исчезнет. Он кивнул — коротко, резко, как отдают честь. Протянул руку. Коснулся сферы.

Мир гаснул не постепенно, как гаснет день, когда солнце уходит за горизонт и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. И не внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Мир исчез. Не рассыпался — исчез. Как будто кто-то невидимый, огромный, живущий в самой ткани реальности, взял и выключил его. Выключил свет. Выключил звук. Выключил время.

Эйнар стоял в пустоте. Абсолютной, всепоглощающей, без границ, без оттенков, без дна. Пустоте, которая была не пустотой — ожиданием. Ожиданием тех, кто придёт. Ожиданием тех, кто осмелится. Ожиданием тех, кто не боится. Он стоял посреди этой пустоты — не ногами, а волей, как проходят сквозь сон, как проходят сквозь видения, как проходят сквозь пустоту. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел не смерть — свет.

Свет был золотым. Тёплым. Живым. Он не резал глаза, не заставлял щуриться, не ослеплял. Он просто был. Как память, которая не болит, но и не радует. Как прощание, которое уже случилось, и осталась только тишина. И в этом свете, в этой глубине, в этом ожидании, проступила фигура. Не человек — форма. Не лицо — присутствие. Силуэт, сотканный из света и теней, из памяти и забвения, из начала и конца. Силуэт, который сидел за огромным, бесконечным станком.

VI

Ткач. Эйнар не знал этого слова, но оно пришло само. Оно всплыло из глубины, где жил его дар, где пульсировала пустота, где не было ни слов, ни образов, ни времени. Ткач. Тот, кто ткёт. Тот, кто создаёт. Тот, кто помнит.

Станок был огромным — необъятным, бесконечным. Он уходил вверх, в золотистую, мерцающую высь, и вниз, в такую же золотистую, мерцающую бездну. На станке были натянуты нити. Тысячи, десятки тысяч, миллионы тончайших, серебристых нитей, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. Нити были живыми. Они пульсировали — в такт дыханию ткача, в такт его сердцу, в такт той тишине, которая висела над этим местом, как саван, как туман, как проклятие.

Ткач молчал. У него не было лица — только гладкая, бледная поверхность, как у Стражей, но не чёрная, маслянистая, а светлая, почти прозрачная. Он был сделан из того же света, что и нити. Из того же света, что и станок. Из того же света, что и память, которая никогда не умирает, потому что ей некому умирать. Ткач смотрел на Эйнара. Эйнар чувствовал этот взгляд. Не глазами — пустотой. Пустота внутри него отзывалась, резонировала, пела в унисон с этим древним, забытым светом.

И вдруг Эйнар понял. Не услышал — понял. Без слов. Без образов. Без времени. Понял, что нити — это судьбы. Понял, что уток — это время. Понял, что основа — это память мира. Понял, что станок — это Первое Зеркало. То самое, которое разбилось. То самое, от которого пошёл Распад. То самое, которое он искал всю жизнь. Или не искал — но нёс в себе. Или нёс, но не знал. Или знал, но не мог вспомнить.

Ткач остановился. Его руки — длинные, тонкие, с пальцами, которые сгибались в суставах, которых у людей не бывает, — замерли над нитями. Он смотрел на Эйнара, и в его взгляде, в этом отсутствии взгляда, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — знание. Ткач знал, кто он. Ткач знал, зачем он пришёл. Ткач знал, что будет дальше. Или не будет — но знал. Или знал, но не мог изменить. Или не знал, но делал вид.

VII

Потом ткач поднял руку. В его пальцах — длинных, тонких, с суставами, которых у людей не бывает, — вспыхнула искра. Маленькая, золотая, горячая. Искра, которая была не искрой — началом. Искра, которая была не началом — памятью. Искра, которая была не памятью — пустотой. Она пульсировала — в такт сердцу ткача, в такт дыханию станка, в такт той тишине, которая висела над этим местом, как саван, как туман, как проклятие.

Ткач посмотрел на искру. Потом на Эйнара. Потом снова на искру. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, Эйнар понял: это не просто искра. Это первая смерть. Первая трещина. Первое отражение, которое не отразило. Искра упала.

Она падала медленно, тяжело, неотвратимо, как падает время, когда его никто не считает, как падает память, когда её некому помнить, как падает надежда, когда не на что надеяться. Она падала на полотно станка — на серебристые, тонкие нити, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. И когда она коснулась нитей, они загорелись.

Не пламенем — пустотой.

Нити не сгорели — они исчезли. Не рассыпались в прах, не превратились в пыль, не запели. Просто перестали быть. Вместо них — чёрные, маслянистые провалы. Трещины. Раны. Распад. Эйнар смотрел на эти провалы, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал эти провалы. Он видел их на карте. Он запечатывал их своей волей и чужой памятью. Он нёс их в себе. В своей пустоте. В своей тени. В своём имени, которое исчезало быстрее, чем он успевал его произнести.

— Это ты, — сказал ткач. Впервые за всё время. Впервые за вечность. Голос его был низким, тягучим, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Голос не шёл из горла — из пустоты. Из той самой пустоты, которая жила внутри Эйнара. Из той самой пустоты, которая ждала, чтобы поглотить его. — Ты — прореха. Ты — дыра. Ты — первая искра, которая упала не туда. Ты — моя ошибка. Или не моя. Или не ошибка. Какая разница? Ты здесь. Ты смотришь. Ты помнишь. Ты не можешь забыть. И это твоё проклятие. И твой дар. И твоя пустота.

VIII

Эйнар хотел закричать. Не от страха — от того, что он понял. Понял, что его дар — не проклятие и не благословение. Его дар — это прореха. Прореха в ткани мира, через которую сочится Распад. Каждое его видение — это не просто взгляд в будущее. Это трещина. Каждая его запечатка — это не просто закрытие провала. Это отсрочка. Каждое его дыхание — это не просто жизнь. Это утечка. Он истекал пустотой. И он не знал, как остановить это. Не знал, можно ли остановить. Не знал, нужно ли.

Но он не закричал. Он стоял посреди пустоты, сжимая пустые руки, и смотрел на ткача, на станок, на нити, которые горели и исчезали, на провалы, которые росли, разрастались, съедали здоровую плоть мира. И в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего ткач замер. Его гладкое, бледное лицо — если это можно было назвать лицом — дрогнуло. Не улыбка — намёк. Не намёк — вопрос.

— Ты не боишься? — спросил ткач, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на удивление.

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что моё имя исчезнет. Что никто не вспомнит, кто я. Что я стану просто пылью. Песней. Пустотой. Но я не боюсь тебя. И не боюсь правды. Правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Я пришёл за правдой. Покажи мне её. Или не показывай — но не лги. Ложь тяжелее правды. Ложь убивает. Ложь заставляет сомневаться. А сомнение в Пустоте — это смерть. Медленная. Тяжёлая. Беспамятная.

Ткач молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять, десять, двадцать. Потом ткач медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, пустой, — сказал ткач, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на уважение. — Я покажу тебе. Не всё — только то, что ты сможешь вынести. Не сейчас — когда ты будешь готов. Не здесь — там, где кончаются сферы и начинается Хранитель. Иди. И помни: то, что ты увидел, — не сон. Не видение. Не ложь. Это память. Память мира, который умирает, но не хочет исчезать. Ты — часть этой памяти. Ты — прореха. Ты — дыра. Но ты — и ключ. Единственный. Не потеряй себя раньше времени.

Свет погас. Пустота схлопнулась. Эйнар открыл глаза.

IX

Он лежал на чёрном, гладком полу, и его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на камень, отражаясь в серебристом свете, множась, распадаясь, собираясь заново. Ирис стояла на коленях рядом, её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — перевязывали его раны, втирали золу, шептали молитвы, держали за руку, которая уже не могла держать в ответ.

— Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на облегчение. — Ты вернулся, Эйнар. Я думала… я боялась… я не знала… но ты вернулся. Ты жив. Ты дышишь. Ты помнишь. Этого достаточно.

— Достаточно, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я видел Ткача. Я видел станок. Я видел первую искру. Я видел, как мир стал дырявым. Я видел, кто я. Прореха. Дыра. Память, которая умирает. Или не умирает — просто истекает. Я видел… я видел слишком много. И слишком мало. Я не знаю, что делать с этим знанием. Не знаю, как его нести. Не знаю, как не сломаться.

— Ты не сломаешься, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Ты не сломался в Зеркальном Склепе. Ты не сломался у Врат Безмолвия. Ты не сломался, когда запечатывал провалы. Ты не сломаешься сейчас. Потому что ты — не один. Я здесь. Мы здесь. Мы помним. Мы идём. Мы не сдаёмся.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и прижала к своей груди. Там, где билось сердце. Ровно, спокойно, в такт её дыханию, в такт её памяти, в такт её любви. Эйнар чувствовал этот пульс — слабый, но живой, как обещание. И этот пульс был единственным, что держало его здесь, не давало провалиться обратно в пустоту, где ткач смотрел на него и ждал, когда он сдастся.

— Спасибо, — сказал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, что не дала мне исчезнуть. Спасибо, что держала, когда я падал. Спасибо, что помнила моё имя, когда я сам забыл.

— Не благодари, — ответила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Это не подарок — это необходимость. Если ты исчезнешь — я останусь одна. А одна в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Я не хочу исчезать. Я хочу идти с тобой. До конца. Что бы ни случилось.

Часть третья. Осознание

X

Хьялмар стоял в трёх шагах, сжимая боевой посох, и его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке. Он смотрел на Эйнара, на Ирис, на сферы, которые пульсировали в такт его сердцу, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание. Он понял, что Эйнар видел что-то важное. Что-то, что изменило его. Что-то, что сделало его старше. Не телом — душой. Не душой — памятью. Не памятью — временем.

— Седых волос прибавилось, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Целая прядь. Белая. Как снег, которого никогда не было в Пустоте. Как пепел, который остаётся после того, как пламя сжирает всё. Как память, которая умирает, когда некому её помнить. Ты платишь, пустой. Каждый раз. За каждое видение — седой волос. За каждую запечатку — прядь. За каждую правду, которую ты видишь, — годы. Ты знал. Ты не сказал. Ты нёс это один. Почему?

— Потому что это не имело значения, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я сказал — вы бы не поверили. Или поверили, но не пошли бы за мной. Или пошли, но сомневались. А сомнение в Пустоте — это смерть. Медленная. Тяжёлая. Беспамятная. Я не хотел, чтобы вы сомневались. Я хотел, чтобы вы шли. И вы шли. Вы здесь. Мы здесь. Этого достаточно.

Хьялмар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Ты сильнее, чем я думал, пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на уважение. — Или глупее. Или то и другое вместе. Ты готов умереть молча, только чтобы мы не сомневались. Ты готов исчезнуть, только чтобы мы дошли. Ты готов стать пылью, только чтобы мы помнили. Это… это дорогого стоит. Или ничего не стоит. Не знаю. Но я запомню. Я запомню тебя, пустой. Не пустым — человеком. Который отдал себя, чтобы мы не потерялись. Который пожертвовал временем, чтобы мы успели. Который стал старым, чтобы мы остались молодыми. Я запомню. Клянусь. Или не клянусь. Какая разница? Ты всё равно идёшь. Ты всё равно не остановишься. Ты всё равно не сдашься. Я запомню. Этого достаточно.

XI

Ирис закончила перевязывать рану, втерла золу в седую прядь, замазала, скрыла, спрятала. Теперь, если не присматриваться, можно было подумать, что его волосы — просто серые, уставшие, но не белые. Не мёртвые. Не старые. Она знала, что это ненадолго. Что зола сотрётся, смоется потом, осыплется, когда он будет бежать от очередного Сторожевого Пса. Что рано или поздно все увидят правду. Что правда убьёт веру. А без веры они не дойдут. Но сейчас, в этой Библиотеке без книг, в этом серебристом свете, в этом присутствии тысяч сфер, которые помнили всё, она могла притворяться. Могла верить, что всё будет хорошо. Что они успеют. Что они выживут. Что он не исчезнет.

— Нам нужно идти дальше, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не можем оставаться здесь вечно. Сферы показали тебе то, что должны были показать. Ткач сказал то, что должен был сказать. Дальше — Хранитель. Я чувствую. Он ждёт. Он знает, что мы пришли. Он готовится. Мы должны быть готовы.

Эйнар поднялся. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на сферы — на тысячи, десятки тысяч сфер, которые пульсировали в такт его дыханию, в такт его сердцу, в такт его пустоте. И в этой пульсации, в этом мерцании, в этом ожидании, было что-то, от чего ему захотелось поклониться. Не сфере — памяти. Не памяти — правде. Не правде — себе. Или не себе — тем, кто был до него. Тем, кто создал это место. Тем, кто запечатал знания в зеркале, чтобы они не исчезли. Тем, кто верил, что когда-нибудь кто-нибудь придёт и вспомнит.

— Прощайте, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я не знаю, увижу ли я вас снова. Но я запомню. Ваш свет. Вашу тишину. Вашу память. Вы дали мне знание. Вы показали мне правду. Вы не дали мне сломаться. Спасибо.

Он повернулся к проходу. Тому самому, который открылся в дальней стене, когда он коснулся чёрной сферы. Проход был узким, тёмным, давящим. Он пах озоном и старой кровью, и ещё чем-то, сладковатым, приторным, почти тошнотворным — запахом того, что умирало, но не хотело исчезать. Запахом Хранителя. Или не Хранителя — того, что ждало за стенами. Или не ждало — просто присутствовало. Или присутствовало — но не дышало.

— Я завяжу тебе глаза, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на вопрос.

— Завяжи, — ответил Эйнар. — Я не хочу видеть Хранителя. Не хочу видеть его лицо. Не хочу видеть его форму. Не хочу видеть его пустоту. Я хочу идти вслепую. С тобой. Как раньше. Как всегда. Ты — мои глаза. Ты — моя память. Ты — моя тень. Веди меня.

XII

Ирис взяла повязку — ту самую, старую, потрескавшуюся, пропитанную потом и запёкшейся кровью. Она посмотрела на неё долго, изучающе. Ткань была тёплой — не просто тёплой, а живой. Она помнила его лицо. Она помнила его глаза. Она помнила его страх. Она сложила ткань в несколько слоёв, проверила — достаточно ли плотная, чтобы не пропускать свет, но не настолько, чтобы давить на глаза. Подошла к Эйнару. Встала на цыпочки — он был выше, намного выше, но она не просила его нагнуться. Она сама дотянулась.

— Закрой глаза, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Он закрыл глаза. Она приложила ткань — сначала левому, потом правому. Пальцы её дрожали. Не от холода — от того, что она собиралась сделать. Она не знала, что будет. Не знала, поможет ли повязка. Не знала, выживет ли он. Но она знала одно: она должна попробовать. Потому что если она не попробует — он увидит Хранителя. А если он увидит Хранителя — он исчезнет. А если он исчезнет — она останется одна. А одна в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Она не хотела исчезать. Она хотела идти с ним. До конца. Что бы ни случилось.

Она завязала узел — сложный, надёжный, такой, который мог развязать только он. Затянула — крепко, почти больно. Ткань впилась в кожу, оставляя красные, воспалённые следы. Эйнар не жаловался. Он стоял неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Его веки под тканью дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он не поднял руку. Не попытался снять повязку. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Готов, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва.

Он положил правую руку на её плечо — тяжело, уверенно, с задержкой, но положил. Левая рука — перевязанная, слабая, почти бесполезная — вытянулась вперёд, нащупывая пустоту. Пальцы дрожали. Но он держал её вытянутой. Он делал то, что она сказала. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Мы идём, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Она сделала шаг к проходу. Эйнар шагнул следом. Хьялмар, Стурла и Шестой поднялись, отряхнули колени, взяли оружие. Они не знали, что произошло между ними. Но они чувствовали: что-то изменилось. Что-то стало легче. Что-то перестало давить. Что-то отпустило.

— Идём, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

XIII

Они вошли в проход. Тьма сомкнулась над ними. Скрежет Сторожевых Псов вернулся — далёкий, едва слышный, но живой. Но теперь он не казался таким страшным. Не таким опасным. Не таким неизбежным. Потому что они знали: они не одни. Они — вместе. Они — память. Они — идут.

Эйнар шёл, и его тело — уставшее, сломленное, почти мёртвое — училось новому языку. Языку вибраций, запахов, потоков воздуха. Языку, который не знал лжи, потому что не знал слов. Языку, который был старше памяти. Языку, который помнил то, что забыли люди. Он чувствовал, как воздух становится плотнее, тяжелее, почти осязаемым. Он слышал дыхание Ирис — ровное, спокойное, почти механическое. Он чувствовал её пульс — слабый, но живой, как обещание. И этот пульс был единственным, что держало его здесь, не давало провалиться в ту воронку, где отражения умирали тысячами, а он умирал вместе с ними.

— Ты не должен идти один, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Даже когда думаешь, что должен. Даже когда кажется, что никто не поймёт. Даже когда боль становится слишком сильной. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Он сжал её плечо — чуть сильнее, чем раньше. Она не отстранилась. Не отодвинулась. Шла рядом, вела его, слепого, по тоннелю, в котором скрежет становился всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Но они шли. Не останавливались. Не оглядывались. Не сдавались.

XIV

В конце тоннеля, в серой, маслянистой дымке, проступил свет. Не серебристый, как в Библиотеке. Не голубоватый, как в зеркалах. Не матовый, как в мёртвой комнате. Другой. Холодный. Пульсирующий. Свет, который не освещал — предупреждал. Эйнар чувствовал его кожей, затылком, самой глубиной, где жила его пустота. Пустота, которая отзывалась, резонировала, пела в унисон с этим древним, забытым светом. Светом Хранителя.

— Что это? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который не было ответа.

— Не знаю, — ответила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Но мы скоро узнаем. Это — конец Библиотеки. И начало… чего-то другого. Хранитель. Он ждёт. Он знает, что мы пришли. Он готовится. Мы должны быть готовы.

Эйнар кивнул. Его пальцы на её плече сжались — чуть сильнее, чем раньше. Он был готов. Или не готов — но не мог отказаться. Потому что если он откажется — они не пройдут. А если они не пройдут — всё, что они сделали, будет напрасным. И клятва Руна и Брин будет напрасной. И смерть тех, кто пал, будет напрасной. И его видения будут напрасными. И он сам будет прахом. Пылью. Песней. Он не хотел петь. Он хотел идти.

— Идём, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Они шагнули в свет.

XV

А позади, в Библиотеке без книг, сферы пульсировали в такт их уходящим шагам. Они помнили. Они всегда помнили. Они знали, что пустой вернётся. Или не вернётся. Или вернётся, но уже не пустым. Или вернётся, но не вспомнит, зачем уходил. Или вспомнит, но будет поздно.

Они ждали. У них было время. Вечность.

Но они знали: пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью.

Они ждали. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Она пела о тех, кто вошёл в Библиотеку без книг. О тех, кто не вернулся. О тех, кто вернулся, но уже не человеком. О тех, кто вернулся, но не вспомнил, зачем уходил. О тех, кто вспомнил, но не смог рассказать.

Она пела о пустом. О том, кто нёс пустоту внутри себя. О том, кто принял её, как судьбу. О том, кто стал ею. Или не стал — просто слился. Или не слился — исчез. Или не исчез — стал пылью.

Неважно.

Он шёл. Он сделал. Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 62

ГЛАВА 63. ХРАНИТЕЛЬ ЗАЛОВ

Часть первая: Порог иной природы

I

Эйнар почувствовал это ещё до того, как Ирис сказала хоть слово. Не звук — отсутствие звука, но не то, пугающее, которое давило на уши в Зеркальном Склепе, и не то, мёртвое, которое ждало в Библиотеке без книг. Это было другое. Тишина, которая не ждала — которая смотрела. Которая знала. Которая оценивала.

Он шёл с завязанными глазами, его правая рука лежала на плече Ирис, левая — перевязанная, слабая, почти бесполезная — вытянута вперёд, нащупывая пустоту. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее, почти осязаемым, как вода на глубине, когда уши закладывает, а каждое движение требует усилия. Эйнар слышал дыхание Ирис — оно было ровным, спокойным, но он чувствовал, как под этой ровностью, под этим спокойствием, бьётся тревога. Её пульс участился. Её плечо напряглось. Она видела то, чего он не мог видеть, и эта невидимая угроза заставляла её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — сжимать посох так, что костяшки побелели.

— Мы почти прошли, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благоговение. Благоговение перед тем, что она видела. Или перед тем, что она не могла понять. Или перед тем и другим вместе. — Стены изменились. Они больше не матовые. Они… живые. Я вижу, как по ним течёт свет. Не серебристый, как в Библиотеке. Другой. Серебряный, но с прожилками тьмы. Как будто кто-то смешал зеркало с пустотой.

Хьялмар, шедший замыкающим, опираясь на боевой посох, замер на полшага. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Стража, которое прошло в волосе от смерти, но не убило, только оставило память. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками, которые становились всё больше похожи на зрачки мертвецов, — смотрели вперёд, в черноту тоннеля, который всё ещё не кончался. Но он смотрел не на черноту — на стены. На эти живые, текучие стены, которые пульсировали в такт его сердцу, в такт его страху, в такт его надежде.

— Я вижу их, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на растерянность. Растерянность человека, который привык к врагам из плоти и крови и не знал, как сражаться с врагом, который был одновременно стеной, светом и тишиной. — Они двигаются. Не как камни — как кожа. Как мышцы. Как будто мы идём не по тоннелю — по горлу. По горлу огромного, спящего зверя, который только притворяется, что спит. И который уже знает, что мы здесь.

Стурла, поддерживаемый Хьялмаром за здоровое плечо, сделал шаг вперёд — и замер. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Левая рука — перевязанная, зафиксированная полосами ткани, которые Ирис наложила наспех, но надёжно, — висела плетью, безжизненная, бесполезная, почти мёртвая. Но он не жаловался. Никогда не жаловался. Даже когда думал, что они не видят. Они видели. Они все видели. И молчали.

— Я чувствую запах, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Не тот, сладковатый, приторный, почти тошнотворный, который преследовал нас от лагеря Гарма. Другой. Холодный. Металлический. Как запах крови, которая только начала сворачиваться. Как запах зеркала, которое разбили, но осколки всё ещё острые. Как запах… как запах ожидания.

Шестой, Страж, который шёл в конце отряда, молчал. Он всегда молчал. Но его доспех — чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, из которых сочилась пыль, серая, маслянистая, поющая — пульсировал быстрее, чем раньше. Намного быстрее. Как будто он узнавал это место. Как будто он слышал этот запах. Как будто он помнил.

II

Тоннель кончился не постепенно, как кончаются дороги, когда лес расступается и открывается поле. И не внезапно, как кончаются сны, когда падаешь с высоты и просыпаешься на полу. Он истаял. Как дымка на рассвете, когда ночь уступает место утру, но никто не замечает этого перехода. Как сон, который забываешь, когда просыпаешься, и остаётся только смутное, тёплое ощущение того, что что-то было. Как память, которая умирает, когда некому её помнить.

Ирис остановилась. Её плечо под рукой Эйнара напряглось — не от страха, от того, что она увидела. Эйнар чувствовал, как её дыхание перехватило — не глубоко, не надрывно, а так, как перехватывает дыхание, когда смотришь в пропасть и понимаешь, что дна нет. Он ждал. Его пальцы на её плече сжались — чуть сильнее, чем раньше. Он не спрашивал. Знал, что она скажет, когда будет готова. Она всегда говорила. Не сразу, не быстро, но говорила. И он ждал.

— Мы пришли, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине, в этой пустоте, в этом ожидании каждое слово звучало как удар колокола, как треск ломающейся кости, как крик, который невозможно не услышать. — Это зал Хранителя. Не такой, как Библиотека. Не такой, как Зеркальный Склеп. Другой. Я не знаю, как его описать. Я вижу стены — но они не твёрдые. Я вижу пол — но он не ровный. Я вижу потолок — но он уходит в бесконечность. И в центре… в центре что-то есть. Что-то, что не должно быть. Что-то, что было здесь всегда. Что-то, что ждало нас. Вечность.

Эйнар поднял руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся узла повязки. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что он боялся. Не смерти — того, что он увидит. Не того, что он увидит, — того, что он поймёт. Не того, что он поймёт, — того, что он не сможет забыть. Но он развязал узел. Медленно, осторожно, как снимают старую, зажившую кожу, под которой ещё не выросла новая. Ткань — старая, потрескавшаяся, пропитанная потом и запёкшейся кровью — упала на пол. Он открыл глаза.

Свет был не таким, как он ожидал. Не серебристым, как в Библиотеке. Не голубоватым, как в зеркалах. Не матовым, как в мёртвой комнате. Другим. Холодным. Пульсирующим. Светом, который не освещал — проникал. Проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, в самую глубину, где жил его дар, где пульсировала пустота, где не было ни слов, ни образов, ни времени. Этот свет не резал глаза, не заставлял щуриться, не ослеплял. Он просто… был. Как память, которая не болит, но и не радует. Как прощание, которое уже случилось, и осталась только тишина.

Зал был огромным. Необъятным. Бесконечным. Но не таким, как Библиотека, где купол уходил вверх, а пьедесталы с сферами стояли ровными рядами, как солдаты на плацу. Другим. Живым. Стены — если это можно было назвать стенами — пульсировали. Медленно, тяжело, как сердцебиение огромного, спящего зверя, который ворочается во сне и не может найти удобную позу. Они были сделаны из вещества, которого Эйнар никогда не видел. Не камень, не металл, не стекло. Что-то среднее. Что-то, что было и тем, и другим, и третьим. Жидкое, но твёрдое. Твёрдое, но текучее. Текучее, но неподвижное.

Цвета менялись. Охра, киноварь, бледная лазурь, цвет запёкшейся крови, цвет старого золота, цвет неба, которого никто никогда не видел. Стены дышали. Стены помнили. Стены ждали.

Пол был таким же. Но он не был плоским — он был вогнутым, как чаша, как глазница, как ложе. И в центре этой чаши, в самом глубоком месте, там, куда стекался свет, там, где пульсация была сильнее всего, — там было Оно.

Часть вторая: Рождённый из отражения

III

Хранитель не вышел из стены, как выходили Сторожевые Псы в Зеркальном Склепе. Не спустился с потолка, как падают камни, когда земля не выдерживает тяжести. Не поднялся из пола, как вырастают деревья из семян, когда проходит время. Он проявился. Как проявляется отражение в воде, когда смотришь слишком долго и перестаёшь понимать, где ты, а где — тот, кто смотрит на тебя из глубины.

Сначала это была просто тень на пульсирующей, живой поверхности. Тень, которая не принадлежала никому из отряда. Тень, которая росла, темнела, обретала форму. Потом — очертания. Плечи. Руки. Торс. Потом — голова. Голова была гладкой, бледной, без единой черты. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только форма. Только присутствие. Только ожидание.

Хранитель стоял в центре зала, и его тело было сделано из того же вещества, что и стены. Жидкое, но твёрдое. Твёрдое, но текучее. Текучее, но неподвижное. Серебристо-чёрное, с прожилками голубоватого, пульсирующего света, который бился в такт его сердцу — если у него было сердце. Если у него вообще было что-то, кроме формы.

Ирис сделала шаг назад. Её посох зазвенел — тонко, высоко, почти музыкально, как звенели зеркала в Склепе, когда они отражали смерть. Звоном, который заставил зубы заныть, а позвонки заскрежетать друг о друга с сухим, тоскливым звуком. Она не боялась — она готовилась. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — сжимали посох так, что костяшки побелели. Она не знала, поможет ли дерево против того, что стояло перед ними. Не знала, можно ли ударить то, что не имеет тела. Не знала, можно ли защититься от того, что не нападает. Но она знала одно: она должна попробовать. Потому что если она не попробует — они все умрут. Или исчезнут. Или станут пылью.

— Не приближайся, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была ярость. Глубокая, старая, отчаянная ярость человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Не подходи к нему. Я не знаю, что ты такое. Я не знаю, чего ты хочешь. Но если ты сделаешь шаг — я ударю. И не важно, поможет это или нет. Я ударю. Потому что я не могу стоять и смотреть.

Хранитель не ответил. Он стоял неподвижно — если можно назвать неподвижностью состояние, когда тело течёт, переливается, пульсирует, но не движется с места. Его гладкая, бледная голова была обращена к Эйнару. Не к Ирис. Не к Хьялмару. Не к Стурле. Не к Шестому. К Эйнару. И в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Не угроза — узнавание. Хранитель знал его. Знал задолго до того, как он родился. Знал задолго до того, как первая искра упала на полотно станка Ткача. Знал вечность. И ждал. Всегда ждал.

IV

Хьялмар не выдержал. Он стоял, сжимая боевой посох, и смотрел на Хранителя — на его текучее, серебристо-чёрное тело, на его гладкую, бледную голову, на его отсутствующее лицо, — и чувствовал, как ярость заливает грудь, поднимается к горлу, готовая вырваться наружу криком. Он не боялся врагов с лицами. Не боялся врагов с именами. Не боялся врагов, которых можно убить. Но этот враг не имел лица. Не имел имени. Его нельзя было убить. И это отсутствие, эта пустота, эта бесконечная, всепоглощающая чуждость заставляли его сжимать посох так, что костяшки белели, а дерево стонало под пальцами.

— Ты говоришь? — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Ты говоришь или только стоишь и смотришь? Ты — Хранитель? Тогда храни! Или нападай! Или говори! Не стой! Не молчи! Не смотри!

Хранитель повернул голову. Медленно, плавно, как поворачивается рука, когда смотришь на неё в застывшей смоле — не сразу, с задержкой, с ощущением, что время замедлилось, растянулось, превратилось в резину. Его гладкая, бледная поверхность была обращена к Хьялмару, и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, от чего Хьялмар почувствовал, как его ярость тает, как снег весной, как лёд на солнце, как память в забвении. Не потому, что Хранитель был страшным. Потому, что он был спокойным. Спокойным, как могила. Спокойным, как пустота. Спокойным, как время, когда оно не идёт, а стоит на месте.

Потом Хранитель открыл рот. Не рот — щель. Тонкую, вертикальную, которая прорезала его гладкую, бледную голову от того места, где должен был быть лоб, до того места, где должен был быть подбородок. Щель, из которой не шёл звук — которая была звуком. И из этой щели, из этой тонкой, вертикальной раны, раздался голос. Голос, который заставил всех застыть. Голос, который заставил Ирис опустить посох. Голос, который заставил Хьялмара отступить на шаг. Голос, который заставил Стурлу заплакать. Голос, который заставил Шестого упасть на колени.

Это был голос Эйнара. Но не тот, усталый, хриплый, которым он говорил последние дни. Другой. Молодой. Сильный. Чистый. Голос, который не знал пустоты. Голос, который не видел смертей. Голос, который помнил то, что забыл сам Эйнар. Голос, который был его голосом до того, как он стал пустым.

— Ты пришёл, — сказал Хранитель, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, как пепел на снег, как память в забвение. — Я ждал тебя. Дольше, чем существуют эти камни. Дольше, чем существует эта пустота. Дольше, чем существует память о тех, кто строил эти залы. Я ждал тебя, Пустой. И ты пришёл. Не рано — не поздно. Просто… вовремя. Как всегда. Как задумано. Как предсказано.

V

Эйнар стоял, сжимая в руке нож, и смотрел на Хранителя. Его лицо было бледным, почти белым, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Ирис не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Понимание. Он понял, кто перед ним. Или не понял — но догадался. Или не догадался — но почувствовал. Или не почувствовал — но знал, что это знание было в нём всегда. Просто он не хотел его видеть. Или не мог. Или не должен был.

— Ты говоришь моим голосом, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была горечь. — Зачем? Чтобы напугать меня? Чтобы заставить сомневаться? Чтобы я подумал, что это — я? Что я — это ты? Что мы — одно?

— Нет, — ответил Хранитель, и в его голосе — молодом, сильном, чистом — появились новые нотки. Не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Я говорю твоим голосом, потому что это единственный голос, который ты можешь услышать. Единственный, которому ты поверишь. Единственный, который ты не сможешь забыть. Я — не ты. Ты — не я. Но мы связаны. Твоя пустота — моя память. Твои видения — мои трещины. Твои смерти — мои сны. Мы связаны, Пустой. И эта связь старше, чем ты думаешь. Старше, чем ты можешь представить. Старше, чем время.

Он сделал шаг вперёд. Один. Чёткий. Тяжёлый. Его ступня — если это можно было назвать ступнёй — коснулась пола, и пол отозвался звоном. Тонким, высоким, почти музыкальным звоном, который заставил зубы заныть, а позвонки заскрежетать друг о друга с сухим, тоскливым звуком. Звоном, который был не звуком — предупреждением. Предупреждением о том, что танец начался. Что отступать некуда. Что надо или стоять, или падать. Но не бежать.

Ирис шагнула между ними. Её посох был занесён для удара. Лицо — бледное, почти прозрачное, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Стой, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не подходи к нему. Я не знаю, что ты такое. Я не знаю, чего ты хочешь. Но если ты сделаешь ещё один шаг — я ударю. И не важно, поможет это или нет. Я ударю. Потому что я не могу стоять и смотреть. Потому что я — его тень. Потому что я — его память. Потому что я — его Ирис.

Хранитель остановился. Его гладкая, бледная голова повернулась к Ирис, и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, от чего её огонь дрогнул. Не погас — дрогнул. Как пламя свечи, когда рядом кто-то проходит. Как надежда, когда понимаешь, что она была ложью. Как вера, когда сталкиваешься с правдой.

— Ирис, — сказал Хранитель, и её имя, произнесённое голосом Эйнара, прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где имена были тяжелее клинков, а память — тяжелее имён. — Я знаю тебя. Ты — та, кто вела его. Та, кто лгала ему. Та, кто любила его. Та, кто боялась его. Та, кто не знала, что делать с правдой, когда она стала слишком тяжёлой. Я знаю тебя, Ирис. И я не причиню тебе вреда. Ты — не моя цель. Ты — только тень. А тени не бьют. Тени только следуют.

Часть третья: Прореха в ткани мира

VI

Хранитель поднял руку. Длинную, тонкую, с пальцами, которые сгибались в суставах, которых у людей не бывает. В его пальцах — если это можно было назвать пальцами — не было оружия. Не было посоха. Не было топора. Не было ножа. Было только отсутствие. Отсутствие угрозы. Отсутствие страха. Отсутствие намерения. И это отсутствие было страшнее любого оружия, потому что оно не давало возможности защититься. Не давало возможности понять. Не давало возможности предсказать.

Хранитель указал на Эйнара. Не пальцем — всей рукой. Жестом, который был не жестом — утверждением. Утверждением того, что Эйнар — центр. Что Эйнар — причина. Что Эйнар — прореха.

— Ты знаешь, кто ты? — спросил Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на вопрос. Вопрос, который он не задавал — который он утверждал. Который он знал, но хотел, чтобы Эйнар сказал сам.

— Знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я — Пустой. Я — тот, у кого нет отражения. Я — тот, чья тень стала короткой, как обрубок пальца. Я — тот, кто видит смерти в отражениях. Я — тот, кто запечатывает провалы. Я — тот, кто идёт к Мельнице. Я — Эйнар. Или то, что от него осталось. Неважно. Я — Пустой.

— Нет, — сказал Хранитель, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. Как удар топора по сухой, старой кости. Как удар посоха о зеркальный пол. Как удар правды о ложь, которая была его защитой, его щитом, его цепью. — Ты — не просто Пустой. Ты — прореха. Ты — дыра в ткани мира. Ты — то место, где Первое Зеркало треснуло и уже не могло отражать. Ты — не видение — ты трещина. Каждое твоё видение — не взгляд в будущее. Это кровотечение. Ты смотришь, и мир истекает. Ты запечатываешь провалы, и мир истекает медленнее. Но ты не лечишь — ты отсрочиваешь. Ты — не пророк. Ты — симптом. Ты — не спаситель. Ты — болезнь. Или не болезнь — лекарство от болезни. Или не лекарство — приговор. Какая разница? Ты — прореха. И прорехи нужно зашивать.

Эйнар молчал. Смотрел на Хранителя, на его текучее, серебристо-чёрное тело, на его гладкую, бледную голову, на его отсутствующее лицо, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было удивления. Не было боли. Было только принятие. Он принял эту правду. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя. Только идти. Или стоять. Или падать. Но не сдаваться.

VII

Хьялмар не понял. Не мог понять. Слишком много слов, слишком много правды, слишком много боли. Он стоял, сжимая боевой посох, и смотрел на Хранителя, на Эйнара, на Ирис, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость. Растерянность. Он привык, что враги нападают. Привык, что враги кричат. Привык, что враги умирают. А этот враг не нападал. Не кричал. Не умирал. Он говорил. И его слова были острее любого клинка, потому что они входили не в тело — в душу. В память. В веру.

— Ты врёшь, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась ярость — глухая, тяжёлая, как удар топора. Ярость, которая не находила выхода. Ярость, которая душила его изнутри. Ярость, которая заставляла его сжимать посох так, что костяшки белели. — Он спас нас. Он запечатал провал. Он закрыл трещину. Он стоял на частоколе и сбивал пепел, когда другие бежали. Он не прореха — он воин. Он не болезнь — он надежда. Он не…

— Он закрыл трещину? — перебил Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную насмешку. — Он заштопал дыру ниткой, вырванной из своего тела. Рана осталась. И она глубже, чем была. Каждый раз, когда он видит смерть, трещина расширяется. Каждый раз, когда он запечатывает провал, рана кровоточит. Каждый раз, когда он дышит, мир истекает. Он — не спаситель. Он — утечка. И утечки нужно затыкать. Не потому, что он злой. Потому, что так нужно. Потому, что так работает равновесие. Потому, что если не заткнуть — мир умрёт. Не завтра — послезавтра. Или через час. Или через минуту. Неважно. Умрёт.

Хьялмар замолчал. Его посох дрожал в руках — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Он не знал, что ответить. Не знал, как ответить. Не знал, можно ли ответить. Слова застряли в горле, как кость, как комок пыли, как память, которая не хотела исчезать, но и не могла остаться.

Стурла, который стоял за его спиной, опираясь на топор, заплакал. Не громко, не надрывно — тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по его щекам — грубым, обветренным, с глубокими шрамами, — и он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал впервые за всё время. Впервые с того дня, как его жена рассыпалась в пыль. Впервые с того дня, как он понял, что надежда — это роскошь, которую он не может себе позволить. Он плакал, потому что понял: правда тяжелее лжи. Правда убивает. Правда заставляет сомневаться. Правда заставляет верить в то, во что верить не хочется.

Часть четвёртая: Разговор с Пустотой

VIII

Ирис стояла между Эйнаром и Хранителем, и её посох был опущен. Она не опустила его — он опустился сам. Как опускаются руки, когда понимаешь, что бороться бесполезно. Как опускаются плечи, когда тяжесть становится невыносимой. Как опускаются веки, когда сон побеждает. Она смотрела на Хранителя, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Был вопрос. Вопрос, который она боялась задать. Вопрос, который она боялась услышать. Вопрос, который она не могла не задать.

— Если он — прореха, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как камень, брошенный в воду, как пепел на снег, как память в забвение. — Если его дар — это кровотечение. Если каждое его видение убивает мир. То почему он жив? Почему ты не убил его раньше? Почему ты ждал, пока он дойдёт до тебя? Почему ты не остановил его у Врат Безмолвия? Почему ты не запечатал его в Зеркальном Склепе? Почему… почему ты не сделал этого, когда мог?

Хранитель молчал. Долго. Так долго, что Ирис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять, десять, двадцать. Потом он медленно наклонил голову — так наклоняют голову, когда признают правду, которую знали, но боялись принять.

— Потому что я не мог, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на сожаление. Сожаление о том, что он не всемогущ. Сожаление о том, что равновесие — это не сила, а слабость. Сожаление о том, что он — Хранитель, а не Хозяин. — Потому что если бы я убил его — прореха стала бы бесконечной. Если бы я запечатал его — трещина разошлась бы по всему миру. Если бы я остановил его у Врат — Распад поглотил бы Плато за один «звенящий час». Он — не болезнь. Он — баланс. Он — противовес. Пока он жив — мир умирает медленно. Если он умрёт — мир умрёт сразу. Я не могу убить его. Я могу только… изменить. Стереть. Заставить забыть. Сделать его не Пустым — просто человеком. Без дара. Без видений. Без памяти. Без пустоты. И тогда прореха закроется. Не сразу — постепенно. Но закроется. И мир выживет. Или не выживет — но получит шанс.

IX

Эйнар шагнул вперёд. Обошёл Ирис. Остановился в трёх шагах от Хранителя. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца. Пустота, которая была не пустотой — ожиданием. Ожиданием тех, кто придёт. Ожиданием тех, кто осмелится. Ожиданием тех, кто не боится.

— Ты говоришь, что я — прореха, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты говоришь, что мой дар убивает мир. Ты говоришь, что единственный способ спасти мир — сделать меня обычным человеком. Стереть мою память. Забрать мои видения. Уничтожить мою пустоту. Ты говоришь, что это — не смерть. Это — милосердие. Это — шанс. Для меня. Для мира. Для всех. Но ты не спросил меня, хочу ли я этого.

Хранитель смотрел на него. В его отсутствующем взгляде, в его гладкой, бледной голове, в его текучем, серебристо-чёрном теле, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не угроза — ожидание. Хранитель ждал. Он всегда ждал. У него было время. Вечность.

— Ты не должен хотеть, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Ты должен принять. Принять, что твоя жизнь — не твоя. Принять, что твой дар — не дар, а проклятие. Принять, что твоя пустота — не сила, а слабость. Принять, что ты — ошибка. И ошибки нужно исправлять. Не потому, что ты плохой. Потому, что так нужно. Потому, что так работает равновесие. Потому, что если не исправить — мир умрёт. А мир — это миллионы жизней. Миллионы имён. Миллионы смертей. Ты готов нести эту тяжесть? Ты готов знать, что из-за тебя умерли те, кто мог жить? Ты готов…

— Я уже несу, — перебил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Я несу тяжесть каждого видения. Каждой смерти, которую я не смог предотвратить. Каждого провала, который я запечатал. Каждой трещины, которая осталась. Я нёс это с того дня, как проснулся дар. Я буду нести это до конца. Даже если конец — это исчезновение. Даже если конец — это пыль. Даже если конец — это песня, которую никто не услышит. Я несу. Я несу, потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не боятся пустоты. Они идут в неё. Они становятся ею. Они побеждают её. Или не побеждают — но пытаются.

Он замолчал. Хранитель молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит. Пыль, которая была единственным живым звуком в этом мёртвом месте.

X

— Ты сильнее, чем я думал, Пустой, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на уважение. — Или глупее. Или то и другое вместе. Ты готов умереть, но не сдаться. Ты готов исчезнуть, но не забыть. Ты готов стать пылью, но не петь. Это… это дорогого стоит. Или ничего не стоит. Не знаю. Но это не меняет того, что я должен сделать. Я — Хранитель. Я — равновесие. Я — память о Правилах. И Правила гласят: прореху нужно зашить. Не убить — зашить. Не стереть — запечатать. Не уничтожить — забыть. Ты будешь жить, Пустой. Ты будешь дышать. Ты будешь помнить… не всё. Ты забудешь свой дар. Забудешь видения. Забудешь пустоту. Забудешь, зачем пришёл. Забудешь, кто ты. Ты станешь просто человеком. С женой. С домом. С работой. С мечтами, которые никогда не сбудутся, потому что они не твои. Это — не смерть. Это — милосердие. Это — шанс. Для тебя. Для мира. Для всех.

Он поднял руку. Длинную, тонкую, с пальцами, которые сгибались в суставах, которых у людей не бывает. В его пальцах — если это можно было назвать пальцами — замерцал свет. Не серебристый, как в Библиотеке. Не голубоватый, как в зеркалах. Не матовый, как в мёртвой комнате. Другой. Холодный. Пульсирующий. Свет, который не освещал — стирал. Стирал память. Стирал имя. Стирал пустоту. Свет, который был не светом — забвением.

Ирис шагнула вперёд. Встала между Эйнаром и светом. Её посох был занесён для удара. Лицо — бледное, почти прозрачное, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Нет, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты не сделаешь этого. Я не позволю. Я — его тень. Пока я рядом — он есть. Пока я помню — он не исчез. Пока я дышу — он жив. Ты не заберёшь его память. Ты не заберёшь его имя. Ты не заберёшь его пустоту. Потому что если ты заберёшь это — он умрёт. Не тело — душа. Не душа — имя. Не имя — память. А без памяти он — не он. Он — пыль. Он — песня. Он — никто. Я не позволю ему стать никем. Я не позволю ему исчезнуть. Я не позволю…

— Ты не сможешь остановить меня, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Ты — человек. А я — Правило. Человек не может остановить Правило. Человек может только подчиниться. Или не подчиниться — умереть. Или не умереть — исчезнуть. Или не исчезнуть — стать пылью. Ты не можешь остановить меня, Ирис. Никто не может. Даже Пустой. Даже Ткач. Даже те, кто создал Первое Зеркало. Я — Хранитель. Я — равновесие. И я сделаю то, что должен.

Свет в его руке вспыхнул. Ярко. Ослепительно. Бело. Свет, который не освещал — поглощал. Поглощал пространство. Поглощал время. Поглощал память. Эйнар почувствовал, как его сознание начинает гаснуть. Не больно — спокойно. Как будто кто-то стирает мокрую краску с гладкой, белой поверхности. Один мазок — и нет лица. Другой — и нет имени. Третий — и нет пустоты. Он чувствовал, как его дар — тот самый, который был проклятием и благословением, который заставлял его видеть смерти и запечатывать провалы, который делал его Пустым, — сворачивается, сжимается, умирает. Не исчезает — засыпает. Не засыпает — запечатывается. Не запечатывается — забывается.

— Эйнар! — крикнула Ирис, и голос её прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Эйнар, не смотри на него! Не слушай его! Не дай ему забрать тебя! Я здесь! Я рядом! Я не уйду! Держись за меня! Держись за мою память! Держись за мою любовь! Держись!

Она схватила его за руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и сжала. Крепко. Надёжно. Как обещание. Эйнар чувствовал её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже. Чувствовал её пульс — слабый, но живой, как обещание. Чувствовал её тепло — не физическое, то, которое шло изнутри, из той глубины, где жила её вера в него. И это тепло, этот пульс, эта вера были единственным, что держало его здесь, не давало провалиться в ту воронку, где свет стирал память, где Хранитель запечатывал пустоту, где он переставал быть собой.

— Я здесь, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я не ушёл. Я не исчез. Я ещё здесь.

Часть пятая: Последний рубеж

XI

Свет в руке Хранителя стал ярче. Ослепительнее. Беспощаднее. Он заливал зал, проникал в каждую трещину, в каждую складку, в каждую память. Эйнар чувствовал, как его сопротивление тает. Как воля рассыпается. Как надежда умирает. Он не мог бороться. Не мог кричать. Не мог бежать. Он мог только стоять, сжимая руку Ирис, и смотреть, как его прошлое стирается, как его имя исчезает, как его пустота запечатывается.

Хьялмар, стоявший в двух шагах, сжимал боевой посох и смотрел на Хранителя, на свет, на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость. Отчаяние. Отчаяние человека, который понял, что он бессилен. Что его посох бесполезен. Что его сила — не сила, а слабость. Что он не может защитить тех, кто идёт с ним. Что он не может остановить то, что должно случиться. Что он — только воин. А воины не побеждают Правила. Воины только умирают. Или исчезают. Или становятся пылью.

— Пустой, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и наконец понял, что война проиграна. — Не сдавайся. Я не знаю, как тебе помочь. Я не знаю, как остановить этот свет. Я не знаю, как спасти тебя. Но я знаю одно: ты не один. Мы здесь. Мы помним. Мы держимся. Не сдавайся, Пустой. Не исчезай. Не становись пылью. Мы не хотим слышать твою песню. Мы хотим слышать твой голос. Живой. Настоящий. Человеческий. Не сдавайся.

Эйнар слышал его. Каждое слово. Каждый крик. Каждый вздох. Он слышал, как Хьялмар борется с отчаянием. Как Стурла плачет. Как Шестой шепчет молитвы на древнем, забытом языке. Как Ирис сжимает его руку так, что костяшки трещат. Он слышал их всех. И в этом шуме, в этой какофонии, в этом отчаянном, живом, человеческом крике, он нашёл то, что искал. Не силу — волю. Не надежду — упрямство. Не веру — память.

— Нет, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. Как удар топора по сухой, старой кости. Как удар посоха о зеркальный пол. Как удар воли о Правило, которое не знало, что воля может быть сильнее. — Я не сдамся. Я не исчезну. Я не стану пылью. Я — Пустой. Я — Эйнар. Я — тот, кто открыл Врата. Я — тот, кто запечатал провал. Я — тот, кто идёт к Мельнице. И я не позволю тебе забрать мою память. Моё имя. Мою пустоту. Потому что без них я — не я. А если я — не я — то кто? Никто. Пустота. Песня. Пыль. Я не хочу быть пылью. Я хочу идти. С тобой. С ними. С памятью. До конца. Что бы ни случилось.

XII

Хранитель замер. Его рука с застывшим в ней светом дрогнула. Впервые за всё время. Впервые за вечность. Свет в его пальцах потускнел — не погас, потускнел, как умирающий уголь, когда ветер на мгновение затихает, и пламя не знает, гореть дальше или уступить тьме. Его гладкая, бледная голова повернулась к Эйнару, и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не угроза — сомнение. Хранитель сомневался. Впервые за вечность. Впервые с того дня, как треснуло Первое Зеркало. Впервые с того дня, как мир начал умирать.

— Ты… сопротивляешься, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на удивление. Удивление существа, которое привыкло, что люди подчиняются, и вдруг столкнулось с тем, кто не подчиняется. Кто стоит. Кто держится. Кто не сдаётся. — Как? Ты — человек. Ты — Пустой. Ты — прореха. У тебя нет силы. Нет воли. Нет памяти, которая могла бы противостоять Правилу. Как ты сопротивляешься?

— У меня есть, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — У меня есть Ирис. У меня есть Хьялмар. У меня есть Стурла. У меня есть Шестой. У меня есть память о тех, кто шёл со мной. У меня есть память о тех, кто пал. У меня есть память о тех, кто верил в меня. Этого достаточно. Больше чем достаточно. Ты — Правило. Ты — Хранитель. Ты — равновесие. Но ты не один. Ты — только память о Правилах. А я — живой. А живые сильнее Правил. Потому что живые могут выбирать. А Правила — нет.

Он шагнул вперёд. Обошёл Ирис. Остановился в шаге от Хранителя. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца. Пустота, которая была не пустотой — волей. Волей идти до конца. Волей не сдаваться. Волей помнить.

— Ты не заберёшь мою память, — сказал он, и голос его стал твёрже, как у человека, который уже всё решил и не собирается отступать. — Ты не заберёшь моё имя. Ты не заберёшь мою пустоту. Потому что это — не твоё. Это — моё. И я не отдам. Даже если ты убьёшь меня. Даже если ты заставишь меня исчезнуть. Даже если ты превратишь меня в пыль. Я не отдам. Потому что без этого я — не я. А если я — не я — то зачем всё это? Зачем путь? Зачем Врата? Зачем Мельница? Зачем правда? Нет, Хранитель. Ты не победишь. Не сегодня. Не здесь. Никогда.

Он протянул руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся Хранителя. Не агрессивно — спокойно. Не с вызовом — с принятием. Не с ненавистью — с пониманием. Его пальцы встретили холод. Не такой, как в Зеркальном Склепе, где холод был отсутствием тепла. Другой. Холод, который был присутствием чего-то другого. Чего-то, что было раньше. Чего-то, что помнило то, что забыли боги. Холод Правила. Холод Равновесия. Холод вечности.

XIII

Хранитель дрогнул. Впервые за вечность. Его тело — текучее, серебристо-чёрное, с прожилками голубоватого, пульсирующего света — замерло. Свет в его руке погас. Не постепенно — резко. Как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Он смотрел на Эйнара — если можно назвать «смотрел» отсутствие взгляда, — и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не угроза — признание. Хранитель признал его. Не как Пустого. Не как прореху. Не как болезнь. Как равного.

— Ты победил, Пустой, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на сожаление. Сожаление о том, что он не смог выполнить свою роль. Сожаление о том, что Правило оказалось слабее воли. Сожаление о том, что вечность проиграла мгновению. — Не меня — себя. Ты не дал мне забрать твою память. Ты не дал мне запечатать твою пустоту. Ты не дал мне сделать тебя обычным человеком. Ты выбрал свой путь. Ты выбрал свою боль. Ты выбрал свою смерть. Или не смерть — исчезновение. Или не исчезновение — пыль. Неважно. Ты выбрал. И я принимаю твой выбор. Не потому, что хочу. Потому, что должен. Потому, что так работает равновесие. Потому, что даже Правила не могут идти против выбора. Иди, Пустой. Иди к своей Мельнице. Иди к своей правде. Иди к своей смерти. Я не буду тебя останавливать. Не потому, что не могу. Потому, что не должен.

Он отступил. Один шаг. Другой. Третий. Его тело — текучее, серебристо-чёрное, с прожилками голубоватого, пульсирующего света — начало таять. Не рассыпаться в прах, не превращаться в пыль, не петь. Просто переставать быть. Как дымка на рассвете, когда ночь уступает место утру, но никто не замечает этого перехода. Как сон, который забываешь, когда просыпаешься, и остаётся только смутное, тёплое ощущение того, что что-то было. Как память, которая умирает, когда некому её помнить.

— Иди, — повторил Хранитель, и голос его стал тише, дальше, почти неслышным. — И помни: ты — не прореха. Ты — выбор. Ты — воля. Ты — память. Не дай им умереть раньше тебя. Или дай. Какая разница? Ты всё равно идёшь. Ты всё равно не остановишься. Ты всё равно не сдашься. Иди, Пустой. И пусть пустота будет твоей тенью. Или ты — её. Какая разница? Ты всё равно идёшь.

XIV

Хранитель исчез. Не растворился — перестал быть. На его месте — пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца. Но не пугающая. Не враждебная. Просто… пустота. Которая не ждала. Которая не требовала. Которая просто была. Как камень. Как кость. Как память, которую никто не помнит.

Эйнар стоял посреди зала, и его рука всё ещё была вытянута вперёд, туда, где только что был Хранитель. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что он сделал. От того, что он не сдался. От того, что он выбрал. Он убрал руку, посмотрел на неё — на правую, здоровую, не перевязанную. На ней не было ни царапины. Ни крови. Ни памяти о прикосновении к Правилу. Только кожа — бледная, усталая, живая.

Ирис подошла к нему, остановилась рядом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался. Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжала. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Ты сделал это, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на облегчение. — Ты победил Хранителя. Не силой — волей. Не клинком — памятью. Не ненавистью — любовью. Ты победил, Эйнар. Ты жив. Ты дышишь. Ты помнишь. Этого достаточно.

— Достаточно, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Мы идём дальше. К Мельнице. К ответу. К концу. Или не концу — началу. Или не началу — переходу. Неважно. Мы идём.

Он посмотрел на проход в дальней стене. Тот самый, который открылся, когда Хранитель исчез. Проход был узким, тёмным, давящим. Он пах озоном и старой кровью, и ещё чем-то, сладковатым, приторным, почти тошнотворным — запахом того, что умирало, но не хотело исчезать. Запахом Мельницы. Или не Мельницы — Наблюдателя. Или не Наблюдателя — Первого Зеркала. Или не Первого Зеркала — пустоты.

— Идём, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

XV

Ирис взяла повязку — ту самую, старую, потрескавшуюся, пропитанную потом и запёкшейся кровью. Посмотрела на неё долго, изучающе. Ткань была тёплой — не просто тёплой, а живой. Она помнила его лицо. Она помнила его глаза. Она помнила его страх. Она сложила ткань в несколько слоёв, проверила — достаточно ли плотная, чтобы не пропускать свет, но не настолько, чтобы давить на глаза. Подошла к Эйнару. Встала на цыпочки — он был выше, намного выше, но она не просила его нагнуться. Она сама дотянулась.

— Закрой глаза, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Он закрыл глаза. Она приложила ткань — сначала левому, потом правому. Пальцы её дрожали. Не от холода — от того, что она собиралась сделать. Она не знала, что будет дальше. Не знала, ждёт ли их ещё один Хранитель, или Мельница, или пустота. Но она знала одно: она должна идти. Потому что если она не пойдёт — он пойдёт один. А один в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе. Она не хотела, чтобы он умирал один. Она хотела быть рядом. До конца. Что бы ни случилось.

Она завязала узел — сложный, надёжный, такой, который мог развязать только он. Затянула — крепко, почти больно. Ткань впилась в кожу, оставляя красные, воспалённые следы. Эйнар не жаловался. Он стоял неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Его веки под тканью дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он не поднял руку. Не попытался снять повязку. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Готов, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва.

Он положил правую руку на её плечо — тяжело, уверенно, с задержкой, но положил. Левая рука — перевязанная, слабая, почти бесполезная — вытянулась вперёд, нащупывая пустоту. Пальцы дрожали. Но он держал её вытянутой. Он делал то, что она сказала. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Мы идём, — сказала Ирис, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Она сделала шаг к проходу. Эйнар шагнул следом. Хьялмар, Стурла и Шестой поднялись, отряхнули колени, взяли оружие. Они не знали, что произошло между ними и Хранителем. Но они чувствовали: что-то изменилось. Что-то стало легче. Что-то перестало давить. Что-то отпустило.

— Идём, — сказал Хьялмар, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

Они вошли в проход. Тьма сомкнулась над ними.

XVI

А позади, в зале Хранителя, стены — пульсирующие, живые, текучие — замерли. Свет потускнел. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Но это была не тишина ожидания — тишина покоя. Хранитель ушёл. Или не ушёл — затаился. Или не затаился — уснул. Или не уснул — просто перестал быть.

Но он помнил. Он всегда помнил. Он знал, что Пустой вернётся. Или не вернётся. Или вернётся, но уже не Пустым. Или вернётся, но не вспомнит, зачем уходил. Или вспомнит, но будет поздно. Он ждал. У него было время. Вечность.

Но он знал: Пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью.

Он ждал. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Она пела о тех, кто вошёл в зал Хранителя. О тех, кто не вернулся. О тех, кто вернулся, но уже не человеком. О тех, кто вернулся, но не вспомнил, зачем уходил. О тех, кто вспомнил, но не смог рассказать.

Она пела о Пустом. О том, кто нёс пустоту внутри себя. О том, кто принял её, как судьбу. О том, кто стал ею. Или не стал — просто слился. Или не слился — исчез. Или не исчез — стал пылью.

Неважно.

Он шёл. Он сделал. Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 63

ГЛАВА 64. СУД ХРАНИТЕЛЯ

Часть первая: Тишина перед приговором

I

Зал, где только что исчез Хранитель, не стал пустым. Он стал ожидающим. Эйнар чувствовал это кожей — не той, которая была под повязкой, а той, глубинной, которая не знала обмана. Воздух, ещё недавно тяжёлый и вязкий, как застывающая смола, теперь сделался прозрачным до звона. Казалось, если кто-то кашлянет или скрестит ножны — мир разлетится на осколки, как зеркало, в которое ударили кулаком.

Ирис стояла рядом, её пальцы всё ещё сжимали его руку. Он чувствовал, как бьётся её пульс — часто, тревожно, но ровно. Она не боялась. Или боялась, но не показывала. Эйнар не спрашивал. Он сам не знал, что чувствует. Пустота внутри него, которая последние дни была то тяжёлой, то поющей, то мёртвой, сейчас затихла. Не исчезла — затаилась. Как зверь, который принюхивается, прежде чем прыгнуть.

— Он не ушёл, — сказал Хьялмар. Его голос был низким, спокойным, но в этом спокойствии сквозила уверенность человека, который слишком много раз видел, как враг возвращается с того света, откуда не возвращаются. — Я чувствую. Он здесь. В стенах. В полу. В этом свете, который не горит и не гаснет. Он смотрит на нас.

Стурла, поддерживаемый Шестым за здоровое плечо, сделал шаг вперёд. Его левая рука — перевязанная, зафиксированная полосами ткани — всё ещё висела плетью, но он не жаловался. Никогда не жаловался. Только его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — обводили зал с той пугающей пристальностью, которая бывает у людей, знающих, что они умрут, но не знающих когда.

— Я не хочу здесь оставаться, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Не потому, что боюсь. Потому, что это место… оно не настоящее. Оно притворяется. Притворяется, что оно — конец. Но конца не будет. Будет только… ожидание.

Шестой молчал. Он всегда молчал. Только его доспех — чёрный, маслянистый, покрытый глубокими трещинами, из которых сочилась пыль, серая, маслянистая, поющая — пульсировал слабее, чем раньше. Почти незаметно. Как будто он тоже чувствовал это ожидание. Как будто он знал, что сейчас произойдёт что-то, что изменит всё.

II

Ирис отпустила руку Эйнара. Не потому, что перестала бояться — потому, что ей нужно было действовать. Она подошла к центру зала, туда, где пустота была плотнее, где воздух дрожал, как над раскалённым металлом. Остановилась. Подняла посох. Коснулась его навершием пола — один раз, второй, третий. Каждый удар отдавался эхом, которое не возвращалось, а уходило куда-то вглубь, в те слои реальности, которые не должны были существовать.

— Ты здесь, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я знаю. Мы знаем. Хватит прятаться. Хватит ждать. Хватит притворяться, что ты исчез. Выходи. Или говори. Или делай то, зачем ты нас сюда позвал. Но не стой за спиной. Не смотри из щелей. Мы не боимся тебя.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Эйнар слышал, как бьётся его сердце — тяжело, медленно, как бьётся сердце у того, кто стоит на краю и знает, что назад дороги нет.

А потом Хранитель вернулся.

Он не вышел из стены, как в прошлый раз. Не проявился из пустоты. Он стал. Из ничего, из воздуха, из самого отсутствия — он сгустился, как сгущается туман над болотом, как сгущается дым над костром, как сгущается память над местом, где произошло что-то страшное. Сначала невидимый, потом — полупрозрачный, потом — реальный. Текучий, серебристо-чёрный, с прожилками голубоватого, пульсирующего света, который бился в такт чему-то, чего люди не могли слышать.

— Я не прятался, — сказал Хранитель. Голос его был голосом Эйнара — молодым, сильным, чистым, — но в нём появились новые нотки. Не усталость. Не спокойствие. То, что бывает у судьи, когда он выносит приговор и знает, что приговор справедлив, но тяжесть его не становится легче. — Я обдумывал. Я взвешивал. Я смотрел на вас — на ваши лица, на ваши страхи, на вашу надежду. И я принял решение.

III

Эйнар сделал шаг вперёд. Обошёл Ирис. Остановился в трёх шагах от Хранителя — на том же расстоянии, что и в прошлый раз. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, а тень стала короткой, как обрубок пальца. Пустота, которая была не пустотой — ожиданием.

— Какое? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, было что-то, от чего Ирис сжала посох так, что костяшки побелели. Он не ждал пощады. Он не ждал милосердия. Он ждал правды.

— Твой дар — прореха в ткани мира, — сказал Хранитель, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, как пепел на снег, как память в забвение. — Каждое твоё видение — новая трещина. Каждая запечатка провала — отсрочка, а не лечение. Ты не спасаешь мир — ты замедляешь его смерть. Но цена этой отсрочки — ты сам. Твоя память. Твоя личность. Твоя пустота. Без тебя мир умрёт быстрее. С тобой — медленнее. Но он умрёт. Так работает равновесие.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Я не могу убить тебя, — продолжал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не сожаление, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную констатацию факта. — Если ты умрёшь, прореха станет бесконечной. Распад поглотит всё за один «звенящий час». Я не могу оставить тебя таким, какой ты есть, потому что ты истекаешь пустотой, и мир истекает вместе с тобой. Я должен найти третье решение. Не смерть. Не жизнь. Не исцеление. Забвение.

IV

Ирис шагнула вперёд, встала рядом с Эйнаром. Её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом, голубоватом свете, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Что значит «забвение»? — спросила она, и голос её дрогнул — впервые за всё время, впервые на его памяти. — Ты сотрёшь его память? Ты заберёшь его дар? Ты сделаешь его… обычным?

— Да, — ответил Хранитель, и слово это прозвучало как приговор. — Я создам для него новый мир. Идеальный мир, где он никогда не был пустым. Где он не видел смертей. Где он не нёс эту тяжесть. Где он просто… живёт. С женой. С детьми. С работой. С мечтами, которые никогда не сбудутся, потому что они не его. Я подарю ему счастье. Настоящее. Полное. Абсолютное. И он не будет знать, что потерял. Потому что для него потерянного не существует.

— Это ложь, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на отчаяние. — Это не счастье — это клетка. Ты хочешь запереть его в золотой клетке, где он будет улыбаться, пока мир снаружи умирает. Ты хочешь сделать его игрушкой. Памятником самому себе. Ты…

— Я хочу спасти мир, — перебил Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Ценой одного человека. Одной памяти. Одной жизни. Это не жестокость — это арифметика. Миллионы жизней против одной. Миллионы имён против одного. Миллионы смертей против одной. Выбирай, Пустой. Или ты, или они. Или твоя боль, или их покой. Третьего не дано.

Эйнар молчал. Смотрел на Хранителя, на его текучее, серебристо-чёрное тело, на его гладкую, бледную голову, на его отсутствующее лицо. И в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было удивления. Не было боли. Было только принятие. Он принял этот выбор. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Я выбираю не себя, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — И не их. Я выбираю правду. Какую бы цену она ни имела.

V

Хранитель поднял руку — длинную, тонкую, с пальцами, которые сгибались в суставах, которых у людей не бывает. В его пальцах — если это можно было назвать пальцами — замерцал свет. Не серебристый, как в Библиотеке. Не голубоватый, как в зеркалах. Не матовый, как в мёртвой комнате. Другой. Холодный. Пульсирующий. Свет, который не освещал — создавал.

— Твой выбор не имеет значения, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не жестокость, не равнодушие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную правду. — Я не спрашивал твоего согласия. Я объявил приговор. А приговоры не обсуждают. Их исполняют.

Ирис бросилась вперёд, заслонила Эйнара собой. Её посох был занесён для удара, лицо — бледное, почти прозрачное, но в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — горел огонь. Тот самый, который не погас, не выцвел, не сломался.

— Не смей! — крикнула она, и голос её прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не смей прикасаться к нему! Я не позволю! Ты — Правило, но я — человек. А человек может выбрать смерть вместо покорности. Я умру, но не дам тебе забрать его!

Хранитель не ответил. Он опустил руку — не на неё, в её сторону. Жест был лёгким, почти небрежным, как отгоняют муху, как вытирают пыль, как закрывают дверь, за которую не хотят входить. Ирис замерла на полшага. Её тело не слушалось. Рука с посохом застыла в воздухе. Глаза расширились — не от страха, от того, что она не могла пошевелиться. Она была жива, дышала, слышала, видела — но не могла сделать ни шага. Ни вперёд, ни назад. Только стоять и смотреть.

— Ты не умрёшь, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не жестокость, не равнодушие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую заботу. — Ты будешь смотреть. Ты будешь помнить. Ты будешь жить с этим знанием — что ты не смогла его спасти. Это твоё наказание. Не за грехи — за любовь. Любовь в Пустоте — это роскошь. А роскошь всегда требует платы.

Хьялмар рванулся вперёд, сжимая боевой посох. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость. Отчаяние. Отчаяние человека, который понял, что его сила — не сила, а слабость. Что его посох бесполезен. Что он не может защитить тех, кто идёт с ним.

— Пусти её! — крикнул он, и голос его сорвался на панический визг. — Пусти, тварь! Я убью тебя! Я…

Хранитель повернул голову — медленно, плавно, как поворачивается рука, когда смотришь на неё в застывшей смоле. Его гладкая, бледная поверхность была обращена к Хьялмару, и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, от чего Хьялмар замолчал. Не потому, что испугался. Потому, что понял: его слова не имеют значения. Его ярость не имеет веса. Его посох не имеет силы.

— Ты тоже будешь смотреть, — сказал Хранитель. — Вы все будете смотреть. И вы все будете помнить. Это — не жестокость. Это — необходимость. Свидетель нужен не мёртвым — живым. Чтобы они знали, что жертва была не напрасной. Чтобы они помнили, какова цена покоя.

Часть вторая: Иллюзия как наказание

VI

Свет в руке Хранителя стал ярче. Не постепенно — рывком. Как взрывается уголь, когда в него падает искра. Как распускается цветок, когда проходит время, которого никто не считал. Как открывается дверь, за которой — ничего. Эйнар смотрел на этот свет, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

— Этот свет, — сказал Хранитель, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар, — не убивает. Не жжёт. Не ослепляет. Он ткёт. Я — не палач. Я — Ткач. Не тот, что сидит за станком и видит нити судеб. Другой. Я тку иллюзии. Я создаю миры, которых нет, но которые становятся реальными, потому что кто-то в них верит. Ты будешь верить, Пустой. Ты будешь верить, что ты — не ты. Что ты — обычный человек. Что твоя жизнь — твоя. Что твоя боль — чужак, который ушёл и не вернётся.

Эйнар хотел ответить, но не мог. Не потому, что язык прилип к нёбу — потому, что слова потеряли смысл. В этом свете, в этой тишине, в этом присутствии, слова были лишними. Они были пылью, которую сдувает ветер, прежде чем она успеет осесть. Он смотрел на Хранителя, и его тело — уставшее, сломленное, почти мёртвое — начинало забывать, как оно болело. Как оно боялось. Как оно помнило.

— Не надо, — прошептал он, и голос его был тихим, почти неслышным, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Не забирай мою память. Не забирай мою боль. Не забирай мою пустоту. Без них я — не я. Без них я — пыль. Без них я — песня, которую никто не услышит. Я не хочу быть песней. Я хочу быть собой. Даже если это больно. Даже если это тяжело. Даже если это…

Он не договорил. Свет накрыл его, как волна накрывает утопающего — нежно, почти ласково, но неумолимо. Эйнар почувствовал, как его сознание начинает распадаться. Не на части — на слои. Как лук, когда снимаешь шелуху, и каждый слой — это год, это память, это имя. Верхний слой — Терновая Грива, его детство, мать, которая улыбается, отец, который молчит, но любит. Ниже — первый сон, первое видение, первая смерть, которую он увидел в отражении. Ещё ниже — Пустошь, лагерь Гарма, пепельные волки, «звенящий час». И в самом центре, в самой глубине, там, где не было ни света, ни тьмы, ни времени, — пустота. Та самая, которая жила в нём с рождения. Та самая, которую он нёс, как бремя. Та самая, которую он принял, как судьбу.

Свет стирал слои. Не грубо, не больно — аккуратно, как стирают пыль со старой картины, чтобы увидеть то, что под ней. Но под пылью ничего не было. Только белизна. Только чистота. Только ожидание.

VII

Ирис смотрела, как свет поглощает Эйнара, и не могла пошевелиться. Не могла закричать. Не могла закрыть глаза. Только стоять и смотреть. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — сжимали посох так, что костяшки побелели, но посох не двигался. Он замер вместе с ней, как всё, к чему прикасался свет Хранителя.

Она видела, как лицо Эйнара меняется. Не черты — выражение. Страх уходил, сменяясь удивлением. Удивление — спокойствием. Спокойствие — пустотой. Но не той, пугающей, которая смотрела на неё из зеркал в Зеркальном Склепе. Другой. Пустотой, которая не требовала. Не ждала. Не боялась. Которая просто была. Как камень. Как кость. Как память, которую никто не помнит.

— Эйнар, — прошептала она, и голос её был тихим, почти неслышным, но в этой тишине каждое слово звучало как имя. — Эйнар, не уходи. Не исчезай. Не забывай. Я здесь. Я рядом. Я помню. Я буду помнить. Даже если ты забудешь. Даже если ты перестанешь быть. Даже если ты станешь пылью. Я буду помнить. Клянусь. Или не клянусь. Какая разница? Ты всё равно не слышишь. Ты всё равно не видишь. Ты всё равно…

Она замолчала. Не потому, что не могла говорить — потому, что поняла: её слова не достигают цели. Свет был сильнее. Свет был быстрее. Свет был Правилом. А Правила не слушают молитв. Они исполняются.

Хьялмар стоял рядом, сжимая посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ярости. Не было отчаяния. Было что-то новое. То, чего Ирис не видела в нём никогда. Смирение. Он смирился с тем, что не может помочь. Смирился с тем, что его сила — не сила. Смирился с тем, что он — только свидетель.

— Прощай, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и наконец понял, что война проиграна. — Ты был хорошим проводником. Или плохим. Не знаю. Но ты вёл нас. Ты не сдался. Ты дошёл до конца. Или не дошёл — но попытался. Это больше, чем сделал бы любой другой. Я запомню. Клянусь.

VIII

Свет вокруг Эйнара стал плотнее. Он не ослеплял — он сжимался. Как кокон. Как саван. Как утроба, в которой рождается заново тот, кто уже умер, но не знает об этом. Эйнар чувствовал, как его тело — уставшее, сломленное, почти мёртвое — теряет вес. Не тяжесть — вес. Ту самую физическую, осязаемую реальность, которая держала его в этом мире. Он переставал быть твёрдым. Становился мягким. Податливым. Гибким. Как глина в руках гончара. Как воск в пальцах скульптора. Как память в руках того, кто её стирает.

— Ты будешь жить, — сказал Хранитель, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как пророчество. — Ты будешь дышать. Ты будешь есть. Ты будешь спать. Ты будешь любить. Ты будешь работать. Ты будешь стареть. Ты умрёшь — как все. Но ты не будешь знать, что могло быть иначе. Ты не будешь знать, что такое пустота. Ты не будешь знать, что такое дар. Ты не будешь знать, что такое боль. Ты будешь счастлив. Настоящим. Полным. Абсолютным счастьем, которое не знает сомнений. Потому что сомнение — это тоже память. А памяти не будет. Только настоящее. Только сейчас. Только жизнь.

Эйнар хотел закричать: «Нет! Я не хочу этого счастья! Я хочу помнить! Я хочу бояться! Я хочу сомневаться! Я хочу быть собой!» Но он не мог. Свет залил его горло, и голос умер, не родившись. Свет залил его грудь, и сердце забилось ровнее, спокойнее, почти механически. Свет залил его голову, и мысли — те, последние, отчаянные, живые — начали гаснуть, как гаснут угли в догорающем костре, когда ветер стихает и ночь накрывает лагерь своим холодным, бесстрастным одеялом.

Он закрыл глаза. Не потому, что захотел — потому, что веки стали тяжёлыми, как камень, как кость, как память. Он почувствовал, как его сознание — то самое, которое видело смерти, которое запечатывало провалы, которое носило пустоту, — сворачивается, сжимается, умирает. Не исчезает — засыпает. Не засыпает — запечатывается. Не запечатывается — забывается.

Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в иллюзию, был голос Ирис. Искажённый расстоянием и паникой, тихий, почти неслышный, но живой. Имя, которое она шептала снова и снова, как молитву, как проклятие, как надежду.

— Эйнар… Эйнар… не забывай меня…

А потом мир погас.

Часть третья: Кузнец и его счастье

IX

Он проснулся от того, что тишина была правильной.

Не той, давящей, которая ждала в Зеркальном Склепе. Не той, мёртвой, которая стерегла Библиотеку без книг. Не той, пугающей, которая смотрела из пустоты. Обычной. Домашней. Тишиной деревенского утра, когда петухи уже откричали, а люди ещё не проснулись. Тишиной, в которой слышно, как дышит рядом любимый человек. Как скрипят половицы под чужими шагами. Как капает вода из крана, который пора чинить.

Он открыл глаза. Потолок был деревянным, тёплым, с тёмными балками, на которых висели связки сушёных трав. Свет — солнечный, золотистый, живой — просачивался сквозь занавески, играл на стене узорами, которые менялись каждую секунду. Комната была маленькой, но уютной. Печь в углу ещё дышала теплом, остывая после ночи. На столе — глиняная кружка с остатками молока. На полу — сапоги, сбитые на сторону, как будто их сняли второпях, но не бросили, а положили заботливо, чтобы утром не искать.

Эйнар сел на постели. Тело не болело. Ни плечо, где был старый шрам. Ни рука, где нож Стража оставил свой след. Ни поясница, где ныло после долгих переходов. Ничего. Только лёгкая, приятная тяжесть сна, который не хочет отпускать. Он провёл рукой по лицу — кожа была гладкой, без шрамов. Провёл пальцами по левой руке — там, где должна была быть серебристая полоска от ножа, — ничего. Только чистая, здоровая кожа.

— Доброе утро, — сказал кто-то рядом, и голос этот был тёплым, живым, знакомым до боли, но не той, острой, которая режет, а той, тупой, которая греет.

Он повернул голову. Рядом, на той же постели, сидела женщина. Её лицо было… он не мог подобрать слова. Не красивое — нет, красивых он видел много. И не милое — милые лица забываются. Её лицо было своим. Как дом, в который возвращаешься после долгой дороги. Как запах хлеба из печи. Как голос матери, который помнишь даже спустя годы. Её звали… её звали…

— Ирис, — сказал он, и имя это прозвучало не как открытие — как возвращение. Как будто он знал его всегда. Как будто оно было частью его, как рука, как сердце, как тень.

Она улыбнулась. В её глазах — светлых, ясных, без единого красного прожилка — отражалось солнце, и от этого отражения ему стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Но пустоты больше не было. Было только тепло. И уют. И покой.

— Ты поздно вчера вернулся, — сказала она, и в её голосе не было упрёка — только забота. — Заказчик был доволен? Меч, который ты ковал, — хороший получился?

Эйнар замер. Меч? Какой меч? А потом память — не та, глубокая, которая пряталась в запертых комнатах сознания, а новая, свежая, пахнущая кузнечным углём и железом — подсказала: он кузнец. Лучший кузнец в округе. Его руки помнят молот и наковальню. Его глаза различают марки стали, которые другие видят только в свитках. Его имя — Эйнар, сын Эйрика, мужа Ирис, отца… отца…

— Да, — сказал он, и голос его был твёрдым, уверенным, как у человека, который знает, кто он и зачем он здесь. — Доволен. Сказал, что закалка отличная. Спросил, не возьму ли я ещё один заказ. Колесо для телеги. Старое рассохлось.

Ирис кивнула, потянулась, зевнула — и вдруг стала похожей на кошку, которая только что проснулась и ещё не решила, вставать или свернуться клубком и поспать ещё немного. Эйнар смотрел на неё, и в его груди — там, где вчера ещё пульсировала пустота — росло что-то большое, тёплое, почти болезненное в своей полноте. Счастье. Простое. Человеческое. Настоящее.

X

Он встал, надел сапоги, набросил рубаху. Прошёл на кухню — маленькую, тесную, но такую родную, что каждый уголок вызывал улыбку. Открыл ставни — солнце хлынуло внутрь, заставив зажмуриться. Двор был зелёным, ухоженным, с цветами вдоль забора и яблоней в углу. За яблоней виднелась кузница — небольшой навес, горн, наковальня, бочка с водой для закалки. Его кузница. Его работа. Его жизнь.

Он подошёл к горну, провёл рукой по холодному железу. Пальцы помнили каждую царапину, каждую вмятину, каждую искру, которая вылетала из углей, когда он бил молотом по раскалённой стали. Он любил это место. Не как часть себя — как продолжение. Как руку, которая держит молот. Как глаз, который видит форму в бесформенной заготовке.

— Эйнар! — крикнула Ирис из дома. — Завтрак готов! Иди, пока не остыло!

Он улыбнулся. Вернулся в дом. Сел за стол. Перед ним была миска каши с маслом, ломоть хлеба, кружка парного молока. Простая еда. Простая жизнь. Простое счастье.

— Сегодня к нам приедет торговец из Торсбю, — сказала Ирис, садясь напротив. — Хочет посмотреть твои ножи. Говорят, у него есть заказ на дюжину для охотничьего отряда. Если всё получится — мы сможем починить крышу до зимы.

— Получится, — ответил Эйнар, и голос его был спокойным, уверенным, как у человека, который не сомневается в своих силах. — Мои ножи — лучшие в округе. Не хвастовство — правда.

Они позавтракали. Ирис убрала посуду, вытерла стол тряпкой. Эйнар надел кожаный фартук, взял молот, вышел во двор. День обещал быть жарким — солнце уже пекло, и воздух над горном дрожал, обещая хороший уголь. Он разжёг огонь, засыпал руду в тигель, закрыл заслонку. Подождал, пока пламя наберёт силу. И начал работать.

Молот стучал ровно, спокойно, в такт его сердцу. Он не думал ни о чём — только о металле, о форме, о том, чтобы клинок вышел острым, как бритва, и прочным, как скала. Это было его ремесло. Его молитва. Его медитация.

— Эйнар! — крикнула Ирис с крыльца. — Дети уже проснулись! Хочешь поздороваться с ними?

Он отложил молот, снял фартук. Прошёл в дом.

В горнице, на широкой кровати, возились двое. Девочка лет пяти, с чёрными, как у Ирис, волосами, и мальчик трёх лет, с рыжими вихрами, которые торчали во все стороны, как солома из старого тюка. Увидев отца, они заулыбались. Девочка подбежала первой, обхватила его за ноги. Мальчик — за ней, спотыкаясь, но не падая.

— Папа! Папа! — кричали они, и голоса их сливались в один — звонкий, радостный, живой.

Эйнар подхватил обоих на руки, закружил. Они визжали от восторга. Ирис стояла в дверях, скрестив руки на груди, и улыбалась. Свет из окна падал на её лицо, и оно казалось золотым — как мёд, как солнце, как счастье.

— Доброе утро, — сказал он детям, и в его голосе было всё — и любовь, и усталость, и надежда, и покой. — Вы спали хорошо?

— Да! — ответила девочка. — Мне снилась лошадка! Большая, белая! Она летала!

— А мне снился ты, — сказал мальчик, и его глаза — светлые, как у отца — смотрели серьёзно. — Ты ковал меч. Самый большой в мире. И подарил его королю.

Эйнар рассмеялся. Поставил детей на пол. Погладил их по головам.

— Меч для короля — это слишком просто, — сказал он. — Я выкую тебе меч, когда вырастешь. А пока — идите мыться и завтракать. Мама уже всё приготовила.

XI

День тянулся медленно, как патока. Эйнар работал в кузнице до полудня, потом пришёл торговец из Торсбю — высокий, сутулый мужчина с хитрыми глазами и длинной рыжей бородой, в которой запутались соломинки. Он долго смотрел на ножи, ощупывал лезвия, проверял баланс. Потом кивнул, достал кошель и отсчитал монеты — больше, чем Эйнар просил.

— Отличная работа, кузнец, — сказал он, пряча ножи в кожаную сумку. — Таких острых клинков я не видел даже в столице. Если хочешь — приезжай ко мне в Торсбю. У меня есть знакомый оружейник, он ищет помощника. Платит хорошо. Жена с детьми переедет, дом даст…

Эйнар покачал головой. Не потому, что не хотел — потому, что не мог. Его место было здесь. В этой кузнице. В этом доме. С этой женщиной. С этими детьми. Он не знал, почему — но знал, что это правда. Правда, которая тяжелее любого клинка, но которая не режет — греет.

— Спасибо, — сказал он. — Но я останусь здесь.

Торговец пожал плечами, уехал. Эйнар вернулся к горну. Молот стучал ровно, спокойно, в такт его сердцу.

Вечером, когда солнце село и двор погрузился в прохладные сумерки, они сидели на крыльце. Ирис прижалась к его плечу, её голова лежала на его плече — привычно, уютно, навсегда. Дети возились в траве, ловили светлячков, смеялись. Небо было тёмным, звёздным, с одной луной — большой, круглой, как колесо телеги.

— Ты счастлив? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который она знала ответ, но хотела услышать его ещё раз.

— Счастлив, — ответил Эйнар, и он не врал. Это было самое настоящее, самое полное, самое абсолютное счастье, которое он когда-либо испытывал. Счастье без страха. Без боли. Без пустоты. Счастье, которое не нужно заслуживать — которое даётся просто так, за то, что ты есть. За то, что ты жив. За то, что ты — это ты.

Он посмотрел на небо. Луна висела высоко, яркая, одинокая. А потом — на секунду, на миг, на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты — ему показалось, что луны стало две. Он моргнул. Луна снова стала одна.

— Ты видел? — спросил он, и голос его дрогнул — впервые за этот день, впервые за эту новую, идеальную жизнь.

— Что? — спросила Ирис, и в её голосе не было тревоги — только любопытство.

— Ничего, — ответил он, и улыбнулся. — Просто показалось.

Ирис улыбнулась в ответ, прижалась ближе. Эйнар обнял её, и в его груди — там, где пустоты больше не было — что-то шевельнулось. Не боль. Не страх. Не память. Тень. Маленькая, чёрная, почти незаметная тень, которая пришла из ниоткуда и ушла в никуда. Он не придал этому значения. Он был счастлив. Настоящим. Полным. Абсолютным счастьем. Которое не знало сомнений.

XII

Дни шли. Недели. Месяцы. Эйнар работал в кузнице, Ирис вела хозяйство, дети росли. Жизнь текла ровно, спокойно, как вода в реке, которой не мешают камни. Торговцы приезжали, заказы множились, крышу починили, купили корову, завели кур. По вечерам Эйнар сидел на крыльце с Ирис, смотрел на звёзды, слушал, как стрекочут сверчки, и чувствовал, что это — всё. Всё, что ему нужно. Всё, что ему когда-либо будет нужно.

Но иногда — редко, так редко, что он почти не замечал — происходило странное.

Раз он смотрел в колодец, набирая воду для утренней варки, и вместо своего лица увидел расплывчатое пятно. Он испугался — на секунду, на миг, — но потом вспомнил, что солнце стояло низко, и блики могли искажать отражение. Он вытер глаза, посмотрел снова — лицо было на месте. Своё. Настоящее. Человеческое.

Другой раз ему приснилось, что он идёт по чёрному, маслянистому тоннелю, а за ним кто-то идёт. Шаги были тихими, осторожными, крадущимися. Он обернулся — никого. Только пустота. Он проснулся в холодном поту. Ирис спала рядом, её дыхание было ровным, спокойным. Он долго смотрел на неё, не понимая, почему его сердце бьётся быстрее, чем должно.

Но самое странное случилось осенью.

Дети играли на площади. Там же были другие дети — соседские, знакомые. Они бегали, смеялись, играли в пятнашки. Эйнар сидел на лавке, поправлял кожу на рукояти ножа, и смотрел на них.

Никто не упал.

Никто не заплакал.

Никто не поссорился.

Он не заметил этого сразу — слишком занят был своей работой. Но потом, когда девочка с разбегу врезалась в мальчика, и он отлетел на два шага, Эйнар замер, ожидая крика. Крика не было. Мальчик встал, отряхнул колени, улыбнулся и побежал дальше.

— Странно, — сказал он вслух, сам себе. — Они никогда не плачут.

Ирис, которая сидела рядом с другой женщиной, обернулась.

— Что ты сказал? — спросила она, и в её голосе появилась нотка — неуловимая, почти незаметная, но чужая. Как будто в знакомой мелодии вдруг проскользнула фальшивая нота.

— Ничего, — ответил Эйнар, откладывая нож. — Просто показалось.

Он снова посмотрел на детей. Они смеялись, бегали, играли. Но ни один не упал. Ни один не заплакал. Ни один не нахмурился. И в этом отсутствии боли, в этой идеальной, безоблачной радости, было что-то, от чего ему стало холодно. Не телом — тем местом, где раньше было сердце. Но сердца больше не было. Было только счастье. Настоящее. Полное. Абсолютное. Которое не знало сомнений.

Часть четвёртая: Ноющие осколки

XIII

Ночью, когда Ирис и дети уснули, Эйнар вышел во двор. Луна висела высоко, яркая, одинокая. Он смотрел на неё долго, пристально, щурясь, как будто пытался разглядеть что-то, что было скрыто от обычных глаз. И в какой-то момент — на секунду, на миг, на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты — он снова увидел две луны.

Они не исчезали. Они висели рядом, одинаково яркие, одинаково круглые, одинаково… ненастоящие.

— Этого не может быть, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой ночной тишине каждое слово звучало как удар.

Он закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Открыл. Две луны всё ещё были там. Он моргнул. Ничего не изменилось. Он отвернулся, посмотрел на дом — на тёплые, жёлтые квадраты окон, на дым над трубой, на яблоню в углу сада. Всё было на месте. Всё было правильным. Всё было настоящим. Кроме луны.

— Эйнар? — голос Ирис раздался с крыльца. Она стояла в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, и смотрела на него с тревогой. — Ты чего не спишь? Что случилось?

Он повернулся к ней. Хотел сказать: «Посмотри на небо. Там две луны. Это неправильно. Этого не может быть». Но язык не повиновался. Слова застряли в горле, как кость, как комок пыли, как память, которая не хотела исчезать, но и не могла остаться.

— Ничего, — сказал он, и улыбнулся. — Просто не спалось. Иди, ложись. Я скоро приду.

Она посмотрела на него долго, изучающе. В её глазах — светлых, ясных, без единого красного прожилка — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх — тень страха. Не тревогу — намёк на неё. Не вопрос — ожидание.

— Хорошо, — сказала она, и ушла в дом, притворив за собой дверь.

Эйнар ещё раз посмотрел на небо. Две луны всё ещё висели там, холодные, яркие, правильные. Они не исчезали. Они не насмехались. Они просто были. Как камень. Как кость. Как память, которую никто не помнит.

XIV

На следующее утро он проснулся с тяжёлой головой. Сон не принёс отдыха — только обрывки образов, которые нельзя было сложить в картину. Тоннели. Зеркала. Пыль, которая поёт. Женщина с перевязанной рукой и шрамом на щеке. Она смотрела на него из темноты и говорила: «Ты забыл». Он не знал, кто она. Не знал, почему её лицо кажется знакомым. Не знал, почему её слова заставляют его сердце биться быстрее, чем должно.

— Ты плохо выглядишь, — сказала Ирис, подавая завтрак. — Ты заболел?

— Нет, — ответил он, отодвигая миску. — Не хочется есть.

Она села напротив, положила руки на стол. Пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — лежали неподвижно. Эйнар смотрел на эти пальцы, и вдруг ему показалось, что на них должны быть тёмные пятна. Какие-то следы. От мазей. От крови. От жизни, которой не было.

— У тебя красивые руки, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не понял. Не комплимент — воспоминание.

Ирис улыбнулась, но улыбка её была странной — невесёлой, почти печальной.

— Спасибо, — сказала она. — Ты никогда раньше этого не замечал.

— Замечал, — ответил он, и в голосе его появились новые нотки — не уверенность, не надежда, а что-то другое, похожее на сомнение. — Просто… не говорил.

День тянулся медленно, тяжело, как воз, увязший в грязи. Эйнар работал в кузнице, но молот не слушался. Металл не хотел принимать форму. Горн дымил, чадил, угли не разгорались. Он бросил молот на наковальню, снял фартук, вышел во двор.

На небе — одна луна. Дневная, бледная, почти прозрачная. Её почти не было видно. Но он знал, что она там. И знал, что ночью, когда стемнеет, их снова станет две.

XV

Вечером он сидел на крыльце один. Ирис уложила детей, вышла к нему с двумя кружками травяного чая. Села рядом. Молчала. Он молчал. Тишина между ними стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она наконец, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Нет, — ответил он. — Просто… я видел прошлой ночью две луны. Ты не видела?

Она посмотрела на него долго, изучающе. Потом покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Всегда было одна. Ты что, забыл?

Эйнар замолчал. Смотрел на небо, на одну луну, которая ждала свою сестру. Он знал, что та придёт. Знал, что она будет видна только ему. Знал, что это неправильно. Знал, что это должно что-то значить.

— Ирис, — сказал он, и голос его дрогнул — впервые за все эти дни, за эту новую, идеальную жизнь. — Ты когда-нибудь видела, чтобы наши дети плакали?

Она повернулась к нему. В её глазах — светлых, ясных, без единого красного прожилка — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не удивление — узнавание. Как будто она ждала этого вопроса. Как будто она знала, что он задаст его когда-нибудь. Как будто она боялась этого момента.

— Нет, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Никогда.

Они сидели молча. Секунду. Минуту. Час. Эйнар не знал. Время потеряло смысл. Луна стояла высоко, одна, яркая, круглая. Вторая не появилась — может быть, не захотела. Может быть, не должна была. Может быть, он просто устал.

XVI

Поздно ночью, когда Ирис уснула, он встал, надел сапоги, вышел из дома. Прошёл через двор к колодцу. Остановился. Смотрел в воду. Вода была чёрной, маслянистой, и в ней не было отражения. Ни его лица. Ни луны. Ни звёзд. Только пустота. Та самая, которая когда-то — очень давно, в другой жизни — жила внутри него.

Он смотрел в эту пустоту, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

— Кто я? — спросил он у пустоты, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он не знал ответа.

Пустота молчала. Только пыль — откуда она взялась в этом месте, где, казалось, не было ничего, кроме идеальной жизни? — пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит.

Он закрыл глаза. И вдруг — не услышал, а почувствовал — голос. Не извне — изнутри. Тот самый, который был его голосом когда-то, до того, как он стал этим человеком, этим кузнецом, этим мужем, этим отцом. Голос, который говорил: «Ты не здесь. Ты не сейчас. Ты в иллюзии. Ты — Пустой. А Пустые не сдаются».

Он открыл глаза. Посмотрел на колодец. Вода была чистой, прозрачной, и в ней отражалось его лицо — усталое, бледное, с красными прожилками на белках. Он не испугался. Он замер. И в этом замирании, в этой тишине, в этом ожидании, он понял: так не должно быть. У него должно быть лицо. Должен быть страх. Должна быть боль. Должна быть пустота.

— Ирис, — прошептал он, и слово это прозвучало не как имя — как призыв. — Я знаю, что ты ненастоящая. Но та, настоящая… она сказала бы мне правду. А ты… ты молчишь. Или говоришь то, что я хочу слышать. Ты — моё отражение. Не человек. Не тень. Отражение. И отражения не живут. Они только смотрят.

Он повернулся. На крыльце стояла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете, и в глазах — светлых, ясных, без единого красного прожилка — не было любви. Не было заботы. Не было страха. Была пустота. Та самая, которая жила внутри него когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Тебя обманывают, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не я. Не Хранитель. Ты сам. Ты поверил в эту жизнь. Ты захотел в неё верить. Ты выбрал счастье вместо правды. Но правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает. Помнишь? Ты сам это говорил. В другой жизни. В другой реальности. Там, где я не была твоей женой. Где я была твоей тенью. Где я вела тебя вслепую. Где я любила тебя. Настоящая. Не эта.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было удивления. Не было боли. Было понимание. Он понял, кто он. Где он. Зачем он здесь.

— Спасибо, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Спасибо, что сказала правду. Даже если ты — не она.

Ирис улыбнулась — впервые за эту жизнь. Улыбка была грустной, прощальной, почти невидимой.

— Я — её тень, — сказала она. — Тень всегда говорит правду. Потому что тени нечего терять.

Иллюзия дрогнула.

Часть пятая: Приговор приведён в исполнение

XVII

А в реальном зале — за тысячи миль от этого идеального мира, за стенами, которые помнили вечность, — тела отряда замерли на полу. Ирис стояла, застывшая, как статуя, её посох был опущен, глаза открыты, но не видели. Хьялмар сжимал боевой посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Стурла и Шестой лежали на камне, их дыхание было ровным, глубоким — они спали. Или не спали — ждали. Или не ждали — просто были.

Хранитель стоял над Эйнаром. Его тело — текучее, серебристо-чёрное, с прожилками голубоватого, пульсирующего света — пульсировало в такт дыханию спящего. Он смотрел на лицо Пустого — спокойное, умиротворённое, почти счастливое — и в его отсутствующем взгляде, в его гладкой, бледной голове, в его текучей, серебристо-чёрной форме, было что-то, чего не видел никто. Не жестокость. Не равнодушие. Сожаление. Хранитель сожалел о том, что вынужден делать. Но он делал. Потому что так нужно. Потому что так работает равновесие. Потому что если не он — то кто?

— Спи, Пустой, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине, в этом зале, в этом ожидании, каждое слово звучало как благословение. — Спи и будь счастлив. Ты заслужил покой. Даже если это ложь. Даже если это клетка. Даже если это не ты. Ты заслужил. Потому что ты нёс тяжесть, которую не должен был нести. Ты видел смерти, которых не должен был видеть. Ты запечатывал провалы, которые не должны были существовать. Ты — не ошибка. Ты — жертва. И жертвы заслуживают награды. Даже если они о ней не просят.

Он поднял руку. Свет в его пальцах потускнел — не погас, потускнел, как умирающий уголь, когда ветер затихает, и пламя не знает, гореть дальше или уступить тьме. Иллюзия держалась. Крепко. Надёжно. Как клетка. Как саван. Как обещание.

XVIII

Внутри иллюзии, в том мире, где он был кузнецом, мужем, отцом, Эйнар стоял на крыльце и смотрел, как мир вокруг него начинает мерцать. Небо теряло цвет, становилось серым, пустым. Деревья бледнели, превращались в контуры. Дом таял, как дымка на рассвете, как сон, который забываешь, когда просыпаешься. Ирис стояла рядом, и её лицо становилось всё прозрачнее, всё нереальнее, всё ближе к той тени, которой она была на самом деле.

— Ты должен идти, — сказала она, и голос её был тихим, почти неслышным, но в этой тишине каждое слово звучало как прощание. — Они ждут тебя. Настоящие. Живые. Те, кто не спит в клетке счастья. Иди. И не возвращайся. Сюда нельзя возвращаться. Это — смерть. Не тела — души. Не души — имени. Не имени — памяти. Иди, Эйнар. И помни: ты — не кузнец. Ты — Пустой. А Пустые не сдаются.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего настоящая Ирис не видела бы никогда. Сожаление. Он сожалел о том, что эта жизнь — не настоящая. О том, что эти дети — не его. О том, что эта любовь — иллюзия. Но он не мог остаться. Не потому, что не хотел — потому, что не имел права.

— Прощай, — сказал он, и шагнул в пустоту.

Иллюзия рухнула.

XIX

В реальном зале Эйнар открыл глаза. Свет Хранителя погас. Его тело — уставшее, сломленное, почти мёртвое — снова болело. Плечо ныло. Рука горела. Поясница тянула. Но он был жив. Он дышал. Он помнил. И эта память была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты.

— Ты вернулся, — прошептала Ирис, и голос её дрожал — от облегчения, от усталости, от любви. — Ты вернулся, Эйнар. Я думала… я боялась… я не знала… но ты вернулся.

— Я вернулся, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Хранитель смотрел на них. Его гладкая, бледная голова была обращена к Эйнару, и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не угроза — принятие. Хранитель принял его выбор. Не потому, что хотел — потому, что должен.

— Ты сильнее, чем я думал, Пустой, — сказал Хранитель, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на уважение. — Ты выбрал боль вместо покоя. Память вместо счастья. Пустоту вместо тишины. Ты выбрал себя. Настоящего. Даже если этот «настоящий» — это прореха, дыра, ошибка. Ты выбрал. И я принимаю твой выбор. Иди, Пустой. Иди к своей Мельнице. Иди к своей правде. Иди к своей смерти. Я не буду тебя останавливать. Не потому, что не могу. Потому, что не должен.

Он отступил. Один шаг. Другой. Третий. Его тело — текучее, серебристо-чёрное, с прожилками голубоватого, пульсирующего света — начало таять. Не рассыпаться в прах, не превращаться в пыль, не петь. Просто переставать быть. Как дымка на рассвете. Как сон, который забываешь. Как память, которая умирает.

— Иди, — повторил он, и голос его стал тише, дальше, почти неслышным. — И помни: ты — не прореха. Ты — выбор. Ты — воля. Ты — память. Не дай им умереть раньше тебя. Или дай. Какая разница? Ты всё равно идёшь. Ты всё равно не остановишься. Ты всё равно не сдашься. Иди, Пустой. И пусть пустота будет твоей тенью. Или ты — её. Какая разница? Ты всё равно идёшь.

XX

Хранитель исчез. Зал опустел. Свет потускнел. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга. Но это была не тишина ожидания — тишина покоя. Суд окончился. Приговор не был приведён в исполнение. Или был, но не до конца. Или не был, но оставил след.

Эйнар стоял посреди зала, и его рука всё ещё была вытянута вперёд, туда, где только что был Хранитель. Пальцы дрожали. Не от холода — от того, что он выдержал. От того, что не сдался. От того, что выбрал. Он убрал руку, посмотрел на неё — на правую, здоровую, не перевязанную. На ней не было ни царапины. Только кожа — бледная, усталая, живая.

Ирис подошла к нему, взяла за руку — холодную, дрожащую, но живую — и сжала. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Ты сделал это, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на облегчение. — Ты не дал ему забрать тебя. Ты остался собой. Ты не сломался. Ты жив. Ты дышишь. Ты помнишь. Этого достаточно.

— Достаточно, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Мы идём дальше. К Мельнице. К ответу. К концу. Или не концу — началу. Или не началу — переходу. Неважно. Мы идём.

Он посмотрел на проход в дальней стене. Тот самый, который открылся, когда Хранитель исчез. Проход был узким, тёмным, давящим. Он пах озоном и старой кровью, и ещё чем-то, сладковатым, приторным, почти тошнотворным — запахом того, что умирало, но не хотело исчезать. Запахом Мельницы. Или не Мельницы — Наблюдателя. Или не Наблюдателя — Первого Зеркала. Или не Первого Зеркала — пустоты.

— Идём, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Они пошли. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Пыль пела о том, кто выбрал боль вместо покоя. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда счастье было так близко — рукой подать.

Он шёл. Он сделал. Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 64

ГЛАВА 65. РАЗРЫВ ШАБЛОНА

Часть первая: Тишина, которая не молчит

I

Ночь была слишком правильной.

Эйнар сидел на крыльце своего дома, прислонившись спиной к тёплому, пахнущему смолой деревянному столбу. Его руки — тяжёлые, натруженные, с мозолями от молота и наковальни — лежали на коленях. Ветер, лёгкий, почти невесомый, шевелил листву яблони в углу сада. Где-то вдалеке, за полями, за лесом, за горизонтом, который был ровным, как лезвие хорошо отточенного ножа, ухал филин. Один раз. Два. Три. И замолк.

Всё было правильно. Всё было на месте. Всё дышало покоем, который он, Эйнар, кузнец из Торсбю, муж Ирис, отец двух детей, заслужил после долгих лет работы, после бессонных ночей у горна, после того, как его руки выковали сотни клинков, десятки колёс, несчётное количество подков и плугов. Он сидел и смотрел на небо, и чувствовал, как усталость — приятная, заслуженная, человеческая — растекается по телу, как тёплый мёд по деревянной ложке.

И вдруг он увидел две луны.

Сначала он подумал, что это игра света. Или блик на стекле очков, которых он никогда не носил. Или просто усталость. Он моргнул — раз, другой, третий. Луны не исчезли. Они висели рядом, одинаково яркие, одинаково круглые, одинаково… ненастоящие. Правая была чуть выше левой. Левая — чуть бледнее. Но они были. Они обе были.

Эйнар замер. Его сердце — то самое, которое стучало ровно, спокойно, как маятник в часах его деда, — пропустило удар. Не от страха — от того, что он не мог объяснить. Он прожил в этом доме, в этом селе, в этом мире десять лет. Десять лет он видел одну луну. Одну. Всегда одну. И вот — две.

— Этого не может быть, — прошептал он, и голос его был хриплым, но не от простуды, а от того, что внутри, в груди, там, где последние дни было только тепло и покой, вдруг что-то шевельнулось. Что-то тёмное, липкое, почти забытое.

Он встал. Подошёл к перилам. Посмотрел на небо долго, пристально, щурясь, как будто пытался разглядеть швы, которыми этот мир был сшит. Луны смотрели на него в ответ. Они не мигали. Не смеялись. Не угрожали. Они просто были. Как камень. Как кость. Как память, которую никто не помнит.

II

Он вспомнил вдруг — ни с того, ни с сего — площадь. Вчерашний день. Дети играли в пятнашки. Бегали, смеялись, падали. Вставали. Бежали дальше. Ни один не заплакал. Ни один не нахмурился. Даже когда маленький Торкель — его сын, названный в честь деда, который утонул в проруби, — с разбегу врезался в столб, отлетел на два шага и… улыбнулся.

Эйнар тогда подумал: «Какой крепкий мальчик». Теперь он понял. Мальчик был не крепким. Мальчик не чувствовал боли. Никто из них не чувствовал боли. Никогда.

Он перевёл взгляд с неба на свои руки. Правую поднял к лицу, повернул ладонью вверх. Подушечки пальцев были гладкими. Слишком гладкими. На них не было шрамов. Ни от ожога углём, ни от пореза сталью, ни от того, как он в детстве упал с лестницы и пропорол ладонь о гвоздь. Десять лет работы в кузнице — и ни одного шрама. Ни одного.

— Ирис, — позвал он, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности появилась нота, которой не было никогда за эти десять лет. Не вопрос — требование. Не просьба — приказ.

За его спиной скрипнула дверь. Она вышла — в длинной ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, которые при луне казались не чёрными, а серебряными. Её лицо было сонным, но не уставшим — сон у неё всегда был правильным. Глубоким, восстанавливающим, без сновидений. Она никогда не видела снов. Эйнар не замечал этого раньше. Теперь — заметил.

— Что случилось? — спросила она, и голос её был тёплым, живым, но в этом тепле, в этой жизни, была пустота. Он слышал её теперь. Не ушами — той самой глубиной, где шевельнулось что-то тёмное, липкое, почти забытое.

— Посмотри на небо, — сказал он, и она послушалась. Подняла голову. Посмотрела. На её лице не отразилось ничего. Ни удивления, ни страха, ни даже лёгкого недоумения.

— Красивая ночь, — сказала она. — Иди спать, Эйнар. Завтра рано вставать.

Она не видела вторую луну. Или видела, но не считала нужным говорить. Или считала, но не могла. Эйнар посмотрел на неё долго, изучающе. И впервые за десять лет он увидел в её глазах не любовь. Не заботу. Не тепло. Гладкость. Такой же идеальный, бесшовный покров, как ладонь без шрамов. Как небо без туч. Как жизнь без боли.

— Ступай, — сказал он тихо. — Я скоро приду.

Она кивнула и ушла. Дверь закрылась без скрипа. В этом доме всё закрывалось без скрипа. Всегда.

III

Эйнар остался один. Сегодня он не хотел верить. Сегодня он хотел видеть. Он закрыл глаза. И внутри, под веками, в той темноте, которая была его личной, никем не тронутой пустотой, он снова услышал голос. Свой. Но не этот — уставший, спокойный, почти счастливый. Другой. Молодой. Сильный. Надломленный.

— Ты не здесь, — сказал голос. — Ты не сейчас. Ты в иллюзии. Ты — Пустой. А Пустые не сдаются.

Эйнар открыл глаза. Луны было две. По-прежнему. Он отвернулся от неба, посмотрел на колодец в углу двора. Подошёл к нему. Остановился. Вода была чёрной, маслянистой, и в ней не было отражения. Ни его лица. Ни луны. Ни звёзд. Только пустота. Та самая, которая когда-то — очень давно, в другой жизни — жила внутри него.

Он смотрел в эту пустоту, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

— Кто я? — спросил он у пустоты, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой ночной тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он не знал ответа. И который боялся узнать.

Пустота молчала. Только пыль — откуда она взялась в этом идеальном месте, где даже воздух был стерильным? — пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит.

Часть вторая: Колодец истины

IV

Он простоял у колодца, может быть, минуту, может быть, час. Время в этом мире было податливым, как глина в руках гончара. Оно растягивалось, сжималось, застывало по желанию того, кто держал нити. Эйнар не знал, кто это был — тот, кто держал нити. Но он знал: этот кто-то не хотел, чтобы он задумывался. Не хотел, чтобы он смотрел в воду. Не хотел, чтобы он задавал вопросы.

Вдруг — он не услышал, а почувствовал — давление. Не физическое, не душевное. То самое, которое бывает, когда кто-то смотрит на тебя со стороны и ждёт. Ждёт, когда ты отвернёшься. Забудешь. Перестанешь искать.

— Нет, — сказал Эйнар, и голос его был твёрдым, как сталь, которую он когда-то — в какой-то другой, настоящей жизни — ковал на наковальне. — Я не отвернусь. Я не забуду. Я не перестану искать.

Он нагнулся, зачерпнул воду рукой. Она была холодной — абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, которая жила внутри него когда-то. Он поднёс ладонь к лицу. Вода не стекала — она впитывалась. Впитывалась в кожу, не оставляя следа. Как будто её и не было. Как будто он прикоснулся к ничему.

— Ты не вода, — сказал он. — Ты — отсутствие воды. Ты — отсутствие всего.

Он вытер руку о штаны. Посмотрел на свои пальцы — гладкие, чистые, без единого шрама. И вдруг, на секунду, на миг, на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты, он увидел на них тёмные пятна. Следы от мазей. От крови. От жизни, которой не было.

V

Он вернулся на крыльцо. Сесть не смог — ноги не держали. Оперся о перила. Посмотрел на дом. Окна были тёплыми, жёлтыми, в них горел свет — но не от свечей, не от лучины, а откуда-то изнутри, из самой ткани этого мира. Свет, который не имел источника. Свет, который был не светом — присутствием.

— Эйнар, — голос Ирис раздался из-за двери. Не вопрос — утверждение. Она знала, что он не спит. Она всегда знала. — Иди в дом. Ты простудишься.

Он не ответил. Смотрел на дверь. На тёплое, жёлтое окно. На яблоню, которая никогда не болела и никогда не сбрасывала листья раньше времени. На сад, в котором не было сорняков. И вдруг он понял. Понял не умом — той самой глубиной, где шевельнулось что-то тёмное, липкое, почти забытое.

— Здесь нет боли, — сказал он вслух, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где боль была забыта, как забывают имя умершего сто лет назад. — Никто не плачет. Никто не падает. Никто не ссорится. Никто не умирает. Дети не болеют. Старики не стареют. Ирис… Ирис никогда не говорит мне «нет». Она никогда не злится. Она никогда не устаёт. Она никогда не сомневается. Она — не человек. Она — кукла. И я… я тоже кукла. Или нет. Я — тот, кто смотрит на кукол и думает, что он — одна из них.

Он закрыл глаза. И в темноте, под веками, он снова увидел её. Настоящую. Не эту — гладкую, бесшовную, идеальную. Другую. С бледным, почти прозрачным лицом. С шрамом на левой щеке. С глазами — тёмными, глубокими, с красными прожилками на белках. Она смотрела на него оттуда, из глубины, из пустоты, из памяти, и говорила:

— Ты забыл. Ты забыл, кто ты. Ты забыл, зачем пришёл. Ты забыл, что такое боль. Но боль не забывает тебя. Она ждёт. Она всегда ждёт.

VI

Эйнар открыл глаза. Луны было две. Он не удивился. Не испугался. Он принял. Как принимают дождь, когда нет крыши над головой. Как принимают холод, когда нет тепла. Как принимают пустоту, когда нет отражения.

Он повернулся к двери. Сделал шаг. Другой. Вошёл в дом.

В горнице было темно, но он видел всё. Каждую половицу. Каждую трещину в потолке. Каждый горшок на печи. Он видел этот дом насквозь — не физически, а сущностно. Дом был не из дерева и глины — из памяти. Из чужой памяти. Из той, которую в него вложили, как начинку в пирог. Дом не имел истории. Он был создан в тот момент, когда Эйнар открыл глаза в этой жизни. И все его воспоминания — о детстве, о матери, об отце, о первой любви, о том, как он учился кузнечному делу — были ложью. Красивой, тёплой, уютной ложью. Но ложью.

Он прошёл в спальню. Ирис лежала на постели, одеяло натянуто до подбородка, волосы разметались по подушке. Она дышала ровно, спокойно, механически. Как заводная кукла, у которой кончился завод, но она всё равно продолжает двигаться, потому что так надо.

Он сел на край кровати. Она не проснулась. Он знал: не проснётся. Пока он не захочет, чтобы она проснулась. В этом мире всё было подчинено его желаниям. И это было страшнее любой пустоты.

— Ирис, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты ненастоящая. Я знаю. Ты знаешь. Мы оба знаем. Но скажи мне правду. Хотя бы сейчас. Хотя бы раз. Кто ты? Откуда ты пришла? Зачем ты здесь?

Она не ответила. Не пошевелилась. Продолжала дышать — ровно, спокойно, механически.

Эйнар закрыл глаза. И внутри, в темноте, он услышал не свой голос — её.

— Я — твоё желание, — сказала она. — Твоё желание покоя. Твоё желание любви. Твоё желание забыть. Я — не человек. Я — отражение. Отражение того, чего ты хотел, но никогда не имел.

Часть третья: Тень говорит правду

VII

Он вышел из спальни. Прошёл на кухню. Сел за стол, на котором стояла глиняная кружка с остатками молока. Молоко было парным, свежим, идеальным. Оно никогда не скисало. В этом мире ничто не скисало. Ничто не гнило. Ничто не умирало.

Эйнар смотрел на кружку, и в его голове — медленно, тяжело, как поворачиваются жернова старой мельницы — начали складываться мысли. Не отрывочные, не панические, а спокойные, холодные, почти механические. Мысли человека, который понял, что его жизнь — ложь, и принял это, потому что выбора не было. Или был, но он уже сделал его.

— Если я здесь — то где там? — спросил он себя. — Если я сплю — то кто смотрит мой сон? Если я счастлив — то почему я чувствую эту тоску? Эту тяжёлую, липкую, ноющую тоску, которая не проходит, даже когда я улыбаюсь?

Он встал. Подошёл к окну. Открыл ставни. Во двор хлынул лунный свет — от двух лун. Он падал на землю, и трава не шевелилась. Не потому, что ветра не было — потому, что трава не умела шевелиться. Она была нарисована. Как всё.

— Выходи, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты слышишь. Выходи. Не прячься. Хватит притворяться.

Он ждал. Секунду. Десять. Минуту. Ничего не происходило. Только луны висели в небе, одинаково яркие, одинаково круглые, одинаково ненастоящие.

— Я сказал: выходи! — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу.

И мир дал трещину.

VIII

Сначала это было едва заметно — как паутина на стекле, которую видишь только под определённым углом. Тонкая, серебристая линия, которая прошла от порога до потолка, от потолка до стены, от стены до окна. Эйнар смотрел на эту трещину, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

Трещина росла. Не быстро — постепенно, как растёт трещина на старом льду, когда весна берёт своё. Она ветвилась, расползалась, захватывала новые участки. Стены теряли цвет, становились серыми, пустыми. Пол покрывался сетью чёрных, маслянистых линий. Потолок начал проседать — не физически, оптически.

И в центре этого распада, в самой гуще трещин, проявилась она.

Не Ирис — тень. Высокая, тонкая, почти прозрачная. Её лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни любви, ни заботы, ни страха. Была пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Ты позвал меня, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этом спокойствии, в этой ровности, было что-то, от чего Эйнар почувствовал, как его сердце — то самое, которое стучало ровно, спокойно, как маятник в часах его деда — сбилось с ритма.

— Кто ты? — спросил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

— Я — её тень, — ответила она. — Тень той, кто вела тебя. Тень той, кто лгала тебе. Тень той, кто любила тебя. Тень той, кто не сдалась. Тень Ирис.

IX

Эйнар смотрел на неё, и в его памяти — медленно, тяжело, как поднимается тесто в холодной печи — начали всплывать образы. Не чёткие, не яркие, а рваные, обрывочные, похожие на сны, которые забываешь, когда просыпаешься. Тоннели. Зеркала. Пыль, которая поёт. Женщина с перевязанной рукой и шрамом на щеке. Она смотрит на него из темноты и говорит: «Ты забыл».

— Где она? — спросил он, и голос его дрогнул — впервые за все эти дни, за эту новую, идеальную жизнь. — Настоящая? Где она?

— Там, — ответила тень. — Снаружи. Застыла. Не может двинуться. Не может говорить. Не может плакать. Только смотреть. Только ждать. Только помнить.

— Почему? — спросил он, и в голосе его появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на отчаяние. Отчаяние человека, который понял, что его счастье — это чья-то боль. Что его покой — это чья-то пытка. Что его жизнь — это чья-то смерть.

— Потому что Хранитель так решил, — сказала тень, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на сожаление. — Она слишком любила тебя. Слишком верила. Слишком держалась. Хранитель не мог стереть её память — только сковать. Сделать свидетелем. Чтобы она смотрела, как ты улыбаешься. Как ты спишь. Как ты живёшь без неё. И чтобы помнила. Это её наказание. Не за грехи — за любовь.

Эйнар закрыл глаза. Увидел её — настоящую. Застывшую, как статуя, как изваяние, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Была любовь. Та самая, о которой не говорят вслух, потому что слова слишком слабы. Та самая, которая не нуждается в отражениях. Та самая, которая остаётся, даже когда всё остальное исчезает.

— Она смотрит на меня сейчас? — спросил он, открывая глаза.

— Да, — ответила тень. — Она всегда смотрит. Она не может отвести взгляд. Это часть её наказания.

X

Эйнар встал из-за стола. Подошёл к тени. Остановился в шаге от неё. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри него когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Ты можешь передать ей что-нибудь? — спросил он. — Слово. Знак. Взгляд. Что-нибудь.

— Могу, — сказала тень. — Но не знаю, услышит ли она. Её сознание сковано. Она видит, но не слышит. Она помнит, но не чувствует. Она…

— Скажи ей, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на мольбу. — Скажи ей: «Я помню. Я помню тебя. Я помню наш путь. Я помню твою ложь. Я помню твою правду. Я помню твою любовь. Я вернусь. Жди».

Тень смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Хорошо, Пустой, — сказала она. — Я передам. Если смогу. Если она услышит. Если Хранитель не запретит.

— А если запретит? — спросил Эйнар.

— Тогда я передам через пустоту, — ответила тень, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Пустота не подчиняется Хранителю. Пустота старше. Пустота сильнее. Пустота — это ты. А ты, Пустой, не подчиняешься никому. Даже себе.

Часть четвёртая: Схлопывание идеального мира

XI

Тень исчезла. Не растворилась — перестала быть. Как дымка на рассвете, когда ночь уступает место утру, но никто не замечает этого перехода. Как сон, который забываешь, когда просыпаешься. Как память, которая умирает, когда некому её помнить. На её месте — пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

Но теперь он знал: пустота — это не отсутствие. Пустота — это свобода. Свобода выбирать. Свобода помнить. Свобода не сдаваться.

Он повернулся к спальне. Сделал шаг. Другой. Вошёл.

Ирис лежала на постели, одеяло натянуто до подбородка, волосы разметались по подушке. Она дышала ровно, спокойно, механически. Но теперь он видел: под этим ровным, спокойным, механическим дыханием — ничего. Ни души. Ни памяти. Ни любви. Только форма. Только присутствие. Только ожидание.

— Прощай, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как прощание. — Ты была хорошей женой. Или не была — но притворялась хорошо. Ты была хорошей матерью. Или не была — но дети верили. Ты была хорошим человеком. Или не была — но я верил. Я хотел верить. Я верил. Спасибо за это. Даже если это была ложь. Даже если это была клетка. Даже если это была смерть. Спасибо. За то, что дала мне отдохнуть. Хотя бы на время.

Он вышел из спальни. Прошёл через кухню. Открыл дверь. Вышел на крыльцо.

Небо было серым, пустым, без единого просвета. Луны исчезли. Звёзды исчезли. Даже ветер, который всегда дул ровно, спокойно, механически, затих. Осталась только тишина. Не та, которая ждёт — та, которая знает. Она знала, что он уходит. И не пыталась его удержать.

XII

Эйнар спустился с крыльца. Прошёл через двор. Остановился у колодца. Посмотрел в воду. Вода была чёрной, маслянистой, и в ней отражалось его лицо — усталое, бледное, с красными прожилками на белках. Он не испугался. Он ждал этого. Знал, что это придёт. Знал, что это правда. Знал, что это — он.

— Я помню, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню, кто я. Я помню, откуда пришёл. Я помню, куда иду. Я — Эйнар. Я — Пустой. Я — прореха в ткани мира. Я — дыра. Я — ошибка. Я — боль. Я — память. Я — тот, кто не сдаётся.

Он закрыл глаза. И внутри, под веками, в той темноте, которая была его личной, никем не тронутой пустотой, он начал разрушать этот мир. Не грубо, не жестоко — спокойно, методично, как снимают шелуху с лука. Слой за слоем. Память за памятью. Ложь за ложью.

Сначала исчез дом. Он не загорелся, не рухнул — просто перестал быть. Стены стали прозрачными, потом белыми, потом серыми, потом исчезли. На их месте — пустота. Та самая, которая была всегда. Просто он не замечал.

Потом исчез сад. Яблоня, которая никогда не болела, растаяла, как дымка на рассвете. Трава, которая не умела шевелиться, свернулась в тонкие, серые полоски и ушла в никуда. Колодец, в котором вода была пустотой, втянулся сам в себя, как втягивается нора, когда зверь чувствует опасность.

Потом исчезли дети. Не проснулись, не закричали — просто перестали быть. Эйнар не видел этого, но знал. Знание это было холодным, как лёд, как вода, как пустота. Но оно не приносило боли. Потому что дети были не настоящими. Они были отражениями. Отражениями того, чего у него никогда не было. И никогда не будет.

XIII

Последней исчезла Ирис.

Она вышла из дома — из того, что от него осталось, — в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, ясных, без единого красного прожилка — не было любви. Не было заботы. Не было страха. Была пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Ты уходишь, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Ухожу, — ответил он.

— Почему? — спросила она, и в её голосе появились новые нотки — не удивление, не печаль, а что-то другое, похожее на любопытство. Любопытство куклы, которая знает, что её разберут, но хочет понять, зачем.

— Потому что ты ненастоящая, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что это счастье — не моё. Потому что там, снаружи, есть та, кто ждёт меня. Настоящая. Живая. Та, кто не спит в клетке из золота и тишины. Та, кто помнит меня. Даже когда я сам забыл.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом улыбнулась — впервые за все эти дни, за эту новую, идеальную жизнь. Улыбка была грустной, прощальной, почти невидимой. Но она была.

— Я — её тень, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Тень всегда говорит правду. Потому что тени нечего терять. Я скажу тебе правду, Пустой. Настоящая Ирис никогда не согласилась бы на эту клетку. На это счастье. На эту ложь. Она предпочла бы смерть. Потому что она — не тень. Она — человек. А люди выбирают боль, если она настоящая. И отказываются от покоя, если он фальшивый. Помни это. Когда вернёшься. Помни, что она выбрала тебя. Не счастье. Не покой. Тебя. Со всей твоей пустотой. Со всей твоей болью. Со всеми твоими смертями.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Спасибо, — сказал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, что сказала правду. Даже если ты — не она.

Часть пятая: Возвращение

XIV

Она исчезла. Не растворилась — перестала быть. И вместе с ней исчез последний кусочек этого мира. Того, который был его домом десять лет. Того, который был его счастьем. Того, который был ложью.

Эйнар стоял в пустоте. Абсолютной, всепоглощающей, без границ, без оттенков, без дна. Пустоте, которая была не пустотой — ожиданием. Ожиданием тех, кто придёт. Ожиданием тех, кто осмелится. Ожиданием тех, кто не боится.

Он стоял посреди этой пустоты — не ногами, а волей, как проходят сквозь сон, как проходят сквозь видения, как проходят сквозь память. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел не смерть — свет. Не серебристый, как в Библиотеке. Не голубоватый, как в зеркалах. Не матовый, как в мёртвой комнате. Другой. Холодный. Пульсирующий. Свет, который не освещал — звал.

Он шагнул в этот свет.

И мир вернулся. Не идеальный, не гладкий, не бесшовный. Настоящий. С болью. С памятью. С пустотой.

XV

Эйнар открыл глаза.

Он лежал на чёрном, холодном камне. Его тело болело — плечо, рука, поясница, каждый сустав, каждая мышца, каждая кость. Он чувствовал эту боль, и она была сладкой, как вода в пустыне, как надежда в отчаянии, как правда среди лжи. Он был жив. Он дышал. Он помнил.

Рядом, на коленях, стояла Ирис. Настоящая. Её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом, голубоватом свете, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было любви. Было облегчение. Такое огромное, такое полное, такое абсолютное, что оно не помещалось в слова. Оно было видно в каждой морщинке, в каждом дрожащем пальце, в каждом прерывистом вздохе.

— Ты вернулся, — прошептала она, и голос её дрожал — от усталости, от страха, от любви. — Ты вернулся, Эйнар. Я думала… я боялась… я не знала… но ты вернулся.

— Я вернулся, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Она протянула руку — тонкую, бледную, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — и коснулась его лица. Пальцы были холодными, но не обжигающими — просто холодными, как лёд, как вода, как пустота. Он не отстранился. Не отодвинулся. Лежал неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Я помнила, — сказала она. — Всё время. Каждую секунду. Я смотрела на тебя — на твоё лицо, на твою улыбку, на твой сон — и помнила. Что ты — не кузнец. Что ты — не мой муж. Что ты — Пустой. Что ты — Эйнар. Что ты — тот, кто идёт к Мельнице. И я ждала. Я знала, что ты вернёшься. Я верила.

— Верила, — повторил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благодарность. — Спасибо, Ирис. За то, что верила. За то, что ждала. За то, что не отпустила. Даже когда я был в клетке. Даже когда я улыбался. Даже когда я был счастлив.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и сжала. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Я не отпущу, — сказала она. — Никогда. Даже если Хранитель прикажет. Даже если мир рухнет. Даже если пустота поглотит всё. Я не отпущу. Я — твоя тень. А тени не бросают своих хозяев.

XVI

Хьялмар стоял в двух шагах, сжимая боевой посох. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость. Облегчение. Такое же огромное, такое же полное, такое же абсолютное, как у Ирис.

— Ты жив, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и наконец увидел конец. — Ты жив. Это главное. Всё остальное — не важно. Всё остальное — пыль. Всё остальное — песня. Всё остальное — пустота.

— Жив, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Стурла и Шестой лежали на камне, их дыхание было ровным, глубоким — они ещё не проснулись. Или не хотели просыпаться. Или не могли. Эйнар посмотрел на них, и в его голове — медленно, тяжело, как поворачиваются жернова старой мельницы — начала складываться мысль.

— Хранитель, — сказал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Где он?

Ирис покачала головой. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — мелькнула тень. Не страха — тревоги.

— Он здесь, — сказала она. — Он всегда здесь. Он смотрит. Он ждёт. Он… готовится.

Эйнар медленно поднялся. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел в центр зала. Туда, где пустота была плотнее, где воздух дрожал, как над раскалённым металлом.

— Выходи, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Хватит прятаться. Хватит ждать. Хватит притворяться. Я здесь. Я вернулся. Я не сломался. Я не забыл. Я — Пустой. И я не боюсь тебя.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга. Эйнар слышал, как бьётся его сердце — тяжело, медленно, как бьётся сердце у того, кто стоит на краю и знает, что назад дороги нет.

А потом Хранитель вернулся.

XVII

Он проявился не из стены, не из пустоты — из самого воздуха. Текучий, серебристо-чёрный, с прожилками голубоватого, пульсирующего света. Его гладкая, бледная голова была обращена к Эйнару, и в этом отсутствии взгляда, в этом отсутствии глаз, в этом отсутствии лица, было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не угроза — напряжение. Хранитель не знал, что делать. Его план провалился. Его иллюзия разбилась. Его приговор не был приведён в исполнение.