Эмиль Кронфельд
Код «ФРС». Анатомия финансового апокалипсиса

Глава 1: Зеленый обман

Февральским утром Москва укуталась в сизую пелену, словно город стеснялся собственной наготы. Российская государственная библиотека — та самая, что в советские времена именовалась «Ленинкой», — возвышалась над улицей Воздвиженка монументальным гранитным великаном с колоннами, которые помнили шаги Пастернака и шепот Ахматовой.

Алексей Воронцов толкнул тяжелую дубовую дверь читального зала № 3, отдела рукописей и редких книг, и воздух обдал его запахом веков. Не тем стерильным воздухом кондиционеров, которым дышат современные офисы, а настоящей, густой смесью старой бумаги, кожаных переплетов, воска и — едва уловимо — тлена. Библиотека пахла смертью. Или, может быть, бессмертием.

Он был одет в черную водолазку с высоким воротом, темно-синий твидовый пиджак с кожаными налокотниками — дань профессорской привычке, хотя сам он преподавал лишь семестр в год, — и свободные серые брюки из плотной итальянской шерсти. На ногах — добротные коричневые оксфорды, начищенные до того зеркального блеска, который выдает человека, привыкшего к порядку. Алексей любил порядок. В сорок лет он выглядел на тридцать пять: короткие русые волосы с первой благородной сединой на висках, цепкий взгляд серо-голубых глаз, прямой нос с едва заметной горбинкой — подарок прадеда-донского казака. Правую щеку пересекал тонкий шрам, оставшийся после археологической экспедиции в Крым, где он неудачно поскользнулся на раскопах под Севастополем. Три шва — на память.

Читальный зал тонул в приглушенном полумраке. Огромные стрельчатые окна выходили во внутренний двор, и утренний свет, пробиваясь сквозь морозную вязь на стеклах, ложился на длинные столы из темного дуба призрачно-золотистыми прямоугольниками. По периметру зала, от пола до высокого лепного потолка, стояли стеклянные шкафы с фолиантами. Тишина была плотной, почти осязаемой. Только редкое поскрипывание перьев и шелест страниц изредка ее нарушали.

Алексей занял свое привычное место — у третьего окна, напротив шкафа с подшивками экономических журналов начала XX века. На столе перед ним лежала картонная папка бежевого цвета с тесемками. Папка была старой, края истерлись, угол посерел от времени и, возможно, от слез. На лицевой стороне — каллиграфическая надпись черными чернилами: «Личный архив профессора В.Г. Стрешнева. 1945–2023».

Виталий Георгиевич Стрешнев ушел из жизни три недели назад. Сердечный приступ, сказали врачи. В шестьдесят восемь лет. Вдове, Наталье Петровне, позвонили в шесть утра. Она нашла мужа в кабинете — он сидел в кресле, склонившись над столом, рука застыла на клавиатуре ноутбука, лицо спокойное, будто во сне. Вот только сон этот оказался вечным.

Наталья Петровна, женщина еще крепкая, с ухоженными руками пианистки и кружевным платком на плечах, позвонила Алексею на следующий день после похорон. Голос ее дрожал, но не от слез — от страха.

— Леша, приезжай. Мне кажется… мне кажется, тут что-то нечисто.

— В каком смысле? — спросил он тогда, застыв у кухонного окна своей двушки в Отрадном. За окном медленно кружил снег.

— Я нашла у него в столе папку. С твоим именем. Он хотел, чтобы ты ее получил. Но там… там внутри деньги. Стодолларовая купюра. Но она старая-престарая. И на ней что-то написано.

— Что написано?

— «Главный обман XX века». И еще «ФРС».

Теперь эта папка лежала перед Алексеем на дубовом столе.

Он развязал тесемки медленно, почти церемониально. Внутри оказалось несколько стопок пожелтевших листов — машинописных, рукописных, с пометками на полях, сделанных мелким, нервным почерком профессора. Стрешнев всегда писал синими чернилами и всегда — под углом сорок пять градусов, словно торопился зафиксировать мысль до того, как она исчезнет в черной дыре забвения.

Но главное лежало на самом дне.

В прозрачном файле — старая стодолларовая банкнота.

Алексей извлек файл из папки, раскрыл зажим, достал купюру. Бумага была плотной, шершавой, не той гладкой синтетикой, которую печатают сейчас. Он поднес купюру к свету — водяные знаки проступали четко, портрет Франклина смотрел с бланка усталым, всезнающим взглядом. Но не это привлекло внимание историка.

Поверх обычной банкноты, фиолетовой гелевой ручкой, тонкими, почти каллиграфическими буквами было выведено:

«Federal Reserve Note = долговая расписка. Деньги из воздуха под проценты. Главный обман XX века. Кто печатает — тот и правит. Найди, как это началось. Остров. Люди. 1910.»

И подпись: В.Стрешнев.

Алексей перевернул купюру. На обороте — те же письмена:

«Дядя Лёша — продал Америку. Банкиры — купили. Даром. ФРС — теневая конституция. Не верь зеленой бумажке. Это квитанция долга. Долга всего мира кучке частников. Доказательства — в истории. Смотри даты. Декабрь 1913. Ноябрь 1910.»

Алексей медленно положил купюру на зеленое сукно стола и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. Где-то в конце зала кто-то кашлянул — глухо, надсадно, по-стариковски.

Он знал Стрешнева пятнадцать лет. Знаменитый профессор, заведующий кафедрой экономической истории в МГУ, автор фундаментальных трудов по денежному обращению Российской империи, лауреат премии имени Ключевского. Виталий Георгиевич был человеком осторожным, даже мнительным. Никогда не участвовал в политике, никогда не публиковал скандальных статей, избегал телевидения и прессы. Тихий, сутулый, в вечном клетчатом пиджаке с потрескавшимися локтями, с неизменной трубкой в зубах — хотя врачи запретили курить после второго инфаркта. Кабинет его в МГУ походил на филиал библиотеки: стеллажи от пола до потолка, на столе — ЭВМ древней модели, которую он отказывался менять, потому что «она работает, и черт с ней».

Но последние полгода со Стрешневым творилось что-то странное. Алексей заметил это на кафедральном семинаре в сентябре — профессор вдруг заговорил о «мировом правительстве банкиров», о «тайном сговоре 1910 года», о «подлинной конституции США, которую заменили подделкой». Коллеги пожимали плечами: старость, маразм, кого-кого, а Стрешнева это не минует. Но Алексей знал друга иначе. Виталий Георгиевич никогда не бросался словами.

— Ты веришь в заговоры, Леша? — спросил его Стрешнев в их последний разговор, за две недели до смерти.

Они сидели в буфете МГУ — Алексей пил черный кофе, профессор — цикорий, который ненавидел, но пил по предписанию кардиолога.

— Не верю, — честно ответил Алексей. — Заговор предполагает, что группа людей способна действовать согласованно, хранить тайну десятилетиями и не совершать ошибок. История показывает обратное: люди глупы, жадны и болтливы.

— А если это не люди? — Стрешнев прищурился, и в глазах его, мутных от усталости, мелькнуло что-то — страх или безумие. — Если это кланы? Династии? Если секрет передается от отца к сыну, как фамильное серебро? Что тогда?

— Тогда это уже не заговор. Это система.

Стрешнев кивнул, словно Алексей подтвердил его самую страшную догадку.

— Система, — повторил он. — Верно. И в этой системе мы с тобой — расходный материал. И я хочу, чтобы ты знал. Пока не поздно.

— Что — знал?

Профессор полез во внутренний карман пиджака, вытащил конверт, протянул Алексею. Но Алексей не взял.

— Не сейчас, — сказал Стрешнев и убрал конверт обратно. — После. Если со мной что-то случится. Ты поймешь.

Через две недели он умер.

Алексей смотрел на банкноту. Надпись «Federal Reserve Note» — Федеральная резервная банкнота — была напечатана на лицевой стороне, слева от портрета Бенджамина Франклина. Стрешнев обвел эти слова фиолетовой линией и приписал на полях: «Сравни: United States Note — законные деньги США. Federal Reserve Note — долг частной корпорации. Первые вышли из оборота. Вторые — единственная валюта. Почему?»

Почему, в самом деле?

Алексей полез в карман пиджака, достал собственный бумажник, вытащил новенькую стодолларовую купюру — блестящую, с трехмерной лентой, с портретом того же Франклина. Повертел в руках. На ней тоже было написано «Federal Reserve Note».

Выходит, и его деньги — тоже долговые расписки?

Он положил обе купюры рядом — старую, шершавую, с рукописными пометками, и новую, глянцевую, пахнущую типографской краской. Старую ему оставил умирающий профессор. Новую он сам снял в банкомате на прошлой неделе.

Разница была только в дизайне. Смысл — один.

***

Алексей поднес старую купюру к настольной лупе — тяжелой бронзовой штуковине на трех ножках, которую он принес с собой. Стекло увеличило надпись: «Federal Reserve Note». Те же слова, что и на современной банкноте.

Типография была четкой, но не идеальной — купюра явно прошла долгий путь. Края чуть замяты, бумага в нескольких местах пожелтела сильнее. Он перевернул купюру и изучил обратную сторону. Там, помимо рукописных строчек Стрешнева, был отпечатан текст на английском:

«This note is legal tender for all debts, public and private» — «Эта банкнота является законным платежным средством для всех долгов, государственных и частных».

Законное платежное средство. Legal tender.

Но кем она выпущена?

Не Министерством финансов США. Не Казначейством. А Федеральной резервной системой.

Алексей закрыл глаза и прокрутил в памяти то, что знал из курса экономической истории. Соединенные Штаты до 1913 года — что там было с деньгами? Золотой стандарт. Доллар — это фиксированное количество золота. 1,50463 грамма чистого золота за доллар — так установил Акт о золотом стандарте 1900 года. Банкноты выпускались Министерством финансов, обеспечивались золотом и серебром. Любой гражданин мог прийти в банк и обменять бумажку на металл.

После 1913 года — что изменилось?

Создали Федеральную резервную систему. И с тех пор доллар — это просто бумажка, обеспеченная… чем? «Полным доверием и кредитом США», как написано на старых серебряных сертификатах. Но на современных банкнотах этого текста нет. На современных банкнотах просто написано: «Federal Reserve Note». Ни слова о золоте. Ни слова о серебре. Ни слова об обеспечении.

Он снова посмотрел на надпись Стрешнева: «Главный обман XX века».

Алексей достал из кармана пиджака маленький блокнот в кожаном переплете — верный спутник всех его архивных изысканий — и записал:

«Федеральная резервная банкнота — НЕ государственная денежная единица, а долговая расписка частной корпорации. Название «федеральная» — декорация. Главный вопрос: кому принадлежит ФРС?»

Он подумал о лекциях Стрешнева. Профессор часто повторял одну фразу: «Деньги — это не богатство. Деньги — это инструмент контроля. Кто управляет эмиссией, тот управляет миром».

Тогда, на лекциях, Алексей кивал, но воспринимал эти слова как красивые метафоры. Теперь они обретали пугающую буквальность.

Он снова взял в руки старую банкноту, поднес к свету — водяные знаки, защитная нить, микропечать. Все признаки подлинности. Но подлинность чего? Долговой расписки, которую уже никто никогда не погасит?

В голову полезли вопросы один страшнее другого.

Если Стрешнев прав — если доллар перестал быть деньгами в классическом смысле, а стал всего лишь долговым обязательством, — то что происходит с ценностью всех сбережений? Что происходит с пенсиями, вкладами, зарплатами? Все это хранится в расписках, которые никто не собирается оплачивать золотом?

И главное — кто стоит за этой системой?

***

— Чай будете, молодой человек?

Алексей вздрогнул. Перед ним стояла Анна Семеновна — пожилая сотрудница библиотеки в синем халате, с тугим седым пучком на затылке и очками на серебряной цепочке. Она держала поднос с двумя чашками дымящегося чая и маленьким заварным чайником, обернутым в расписную тряпицу.

— Не надо, спасибо, Анна Семеновна.

— Зря, — она поставила поднос на соседний стол. — Чай хороший, цейлонский. А то сидите, носом в бумаги уткнулись, скоро глазки устанут.

— Я по делу. Личный архив Виталия Георгиевича.

Лицо Анны Семеновны омрачилось.

— Царствие ему небесное, — перекрестилась она. — Хороший был человек. Часто к нам захаживал. Все что-то выписывал, все искал. А под конец — странный стал.

— Странный? В каком смысле?

— А вы не слышали? — Анна Семеновна понизила голос до шепота. — К нему незадолго до смерти приезжали. Люди такие… солидные. Американцы, видать. По-русски плохо говорили, но переводчик был, шустрый такой, в черном пальто. Часа два просидели в кабинете у заведующего. А потом Виталий Георгиевич вышел — весь белый. Трясется весь. Я ему чай предложила, а он рукой отмахнулся и ушел. И больше мы его не видели.

Алексей насторожился.

— А вы не помните, о чем они говорили?

— Куда уж мне, — вздохнула Анна Семеновна. — Я в буфете была, а не в кабинете. Но Света, наша уборщица, слышала краем уха. Они ему про какую-то «конституцию» говорили. «Финансовая конституция», — так и сказали. И просили, чтобы он «закрыл тему» и «не копал глубже». А Виталий Георгиевич им: «Правда рано или поздно вскроется. У истории длинные руки».

Анна Семеновна еще раз перекрестилась.

— Света потом боялась. Сказала, что у нее от их голосов мурашки по спине. Холодные такие, как у змей.

— А Света здесь работает?

— Уволилась. Через неделю после смерти Виталия Георгиевича. Сказала, что «не место ей здесь». И уехала куда-то к дочери в Рязань. Адреса не оставила.

Анна Семеновна ушла, шаркая тапками по паркету. Алексей остался один.

Он достал телефон — новенький iPhone в черном кевларовом чехле — и набрал номер Дмитрия.

Дмитрий Беляев был его другом еще с аспирантских лет. Дима защитился по экономике, работал в Институте народнохозяйственного прогнозирования в Санкт-Петербурге, считался одним из лучших специалистов по денежно-кредитной политике и природе финансовых кризисов. Не публичный ученый — диссертацию написал блестящую, но защищать не стал, потому что «не хочу зависеть от Высшей Аттестационной Комиссии». Работал на себя, консультировал частные компании, писал аналитические записки по заказу крупных банков. Но главной его страстью была история денег.

Стрешнев тоже ценил Дмитрия — называл его «самоучкой с инстинктом зверя» и часто цитировал в своих работах.

Гудки пошли длинные. Один. Два. Три. Четыре.

— Да, — голос Дмитрия был хриплым, словно его разбудили. Хотя на часах было одиннадцать утра.

— Дима, привет. Это Алексей.

— Леха? — В голосе друга послышалось напряжение. — Ты чего?

— Ты в курсе про Стрешнева?

Пауза. Слишком долгая пауза.

— В курсе, — Дмитрий заговорил тихо, почти шепотом. — Леха, не надо по телефону.

— Что значит — не надо?

— Ты нашел что-то в его бумагах? — Дмитрий не спрашивал — утверждал.

— Нашел. Стодолларовую купюру с надписями. И пометки про ФРС, про «главный обман XX века».

— Леха, — Дмитрий шумно выдохнул. — Нам надо встретиться. Лично. Как можно скорее. Я тебе много чего расскажу. Но не по телефону. Ни в коем случае не по телефону.

— Ты меня пугаешь.

— Я сам напуган, — признался Дмитрий. — Я разговаривал с Виталием Георгиевичем за две недели до его смерти. Он мне тоже кое-что передал. И сказал, что, если с ним что-то случится — я должен продолжать. Но я, Леха, не знаю, стоит ли. Боюсь.

— Чего боишься?

— Того, — Дмитрий снова замолчал, и Алексей услышал, как дрожит его голос, — что правда может оказаться страшнее, чем мы думаем. Встретимся в пятницу. У меня в Питере. Я пришлю тебе адрес. И еще, Леха…

— Да?

— Никому не говори о том, что нашел. Никому. Это может быть опасно. Даже не жене.

— У меня нет жены.

— Тогда просто никому.

Дмитрий отключился. Алексей уставился на погасший экран телефона, где таяла надпись «Вызов завершен».

Что, черт возьми, происходит?

Он убрал банкноту в прозрачный файл, файл — в папку, папку — в свой кожаный портфель «Roncato» — подарок Стрешнева на сорокалетие. Портфель был темно-коричневым, добротным, с кодовым замком и отделкой из натуральной замши внутри. Алексей любил эту вещь: она была дорогой и надежной, как и все, что он себе позволял.

Он поднялся из-за стола, поправил ворот водолазки, накинул пальто — темно-серое кашемировое, сшитое на заказ у портного на Тверской — и направился к выходу. Стук его оксфордов по паркету разносился по залу, как удары метронома.

У выхода он обернулся. В дальнем углу, за стеллажом с пыльными подшивками «Экономиста» за 1910 год, мелькнула чья-то фигура. Темный силуэт. Человек в черном. Он стоял неподвижно, вжавшись в стеллаж, будто не хотел, чтобы его заметили.

Алексей замер. Встретился взглядом с незнакомцем. Темные глаза, лысая голова, хищный подбородок. И еще что-то… что-то знакомое в линии губ, в том, как он держит голову. Он видел это лицо раньше. На фотографиях в финансовых журналах.

Джеймс Хардинг, — мелькнула мысль. — Управляющий партнер одного из старейших банков Уолл-стрит. Прямой потомок тех, кто собирался на острове Джекил.

Но Алексей отогнал эту мысль. Зачем Хардингу, человеку такого уровня, лично следить за ним в московской библиотеке?

Алексей первым отвел глаза. Резко развернулся и вышел в коридор.

Сердце колотилось где-то в горле.

«Спокойно, — сказал он себе. — Ты не в шпионском фильме. Ты в библиотеке. Просто посетитель. Этот человек мог случайно зайти не в тот зал».

Но ноги несли его по широкой лестнице вниз, к гардеробу, быстрее, чем ему хотелось бы.

Он взял пальто у гардеробщицы, сунул ей сотку — не долларовую, разумеется, а рублями, — и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, осадил панику. Алексей глубоко вдохнул. Выдохнул. Еще раз.

Москва жила своей обычной жизнью: машины спешили по мокрому асфальту, прохожие кутались в шарфы, женщина в норковой шапке везла коляску с ребенком, парень в пуховике раздавал листовки. Никто не знал, что у Алексея Воронцова в портфеле лежит старая стодолларовая купюра с надписью: «Главный обман XX века».

Никто, кроме человека в черном.

Алексей оглянулся. Библиотека величественно возвышалась за его спиной, окна читального зала горели тусклым желтым светом. В одном из них, на третьем этаже, ему померещился силуэт — тот самый, неподвижный.

Но когда Алексей прищурился, чтобы разглядеть его — силуэт исчез.

Или его и не было.

Глава 2: Убийца по фамилии Инфляция

Санкт-Петербург встретил Алексея промозглым февральским утром, когда небо висело над городом тяжелой свинцовой крышей, а мокрый снег падал с такой плотностью, что казалось — кто-то наверху вытряхивает перину. Самолет «Аэрофлота» приземлился в Пулково в десять пятнадцать, и уже через сорок минут Алексей стоял на Невском проспекте, втягивая ноздрями влажный воздух, пропитанный выхлопными газами, пресной выпечкой из «Северного» и едва уловимым запахом Невы — холодным, рыбным, древним.

Он был одет для питерской погоды основательно: поверх вчерашней водолазки и твидового пиджака накинул черную стеганую куртку из габардина на лебяжьем пуху — вещь дорогую, но функциональную. На голове — темно-синяя вязаная шапка из тонкой шерсти, на ногах — непромокаемые ботинки «Timberland» на толстой подошве. В руках — верный портфель «Roncato», в котором лежала папка Стрешнева и та самая купюра.

Дмитрий назначил встречу в кафе «Книги и кофе» на Малой Конюшенной — месте, которое Алексей знал по аспирантским временам. Тогда, в конце девяностых, они с Димой сидели здесь до закрытия, споря о природе денег, о крахе ГКО, о дефолте 1998-го — о том времени, когда их собственные накопления превратились в пыль за одну ночь. Алексей тогда потерял три тысячи долларов — все, что скопил за год работы в архиве. Дима потерял восемь. Но Дима, в отличие от Алексея, не злился. Он был мрачно задумчив. «Это не случайность, — сказал он тогда, глядя, как за окном падает первый снег нового, 1999 года. — Это система. Деньги делают так, чтобы они обесценивались. Иначе никто бы не работал».

Алексей помнил, как впервые услышал эту мысль. Ему было двадцать три, он только защитил диплом и считал себя умным. А Дмитрий, двадцатипятилетний кандидат наук, которого выгнали из аспирантуры за «вольнодумство» — читай, за то, что он публично усомнился в правильности монетаристской политики Егора Гайдара, — растолковывал ему прописные истины.

«Слушай сюда, историк, — говорил Дима, крутя в пальцах чайную ложку. — Деньги — это не золото и не бумажки. Деньги — это время. Твое время, которое ты потратил, чтобы их заработать. Когда государство печатает лишние деньги, оно крадет твое время. Просто и эффективно. Инфляция — это налог, за который не надо голосовать. Самый лучший налог: его никто не замечает, пока не становится слишком поздно».

Алексей тогда спорил — из духа противоречия, из молодой гордости. Но Дима был упрям, как бульдог. Он таскал с собой потрепанный томик Мюррея Ротбарда, американского экономиста-анархо-капиталиста, и тыкал пальцем в затертые страницы. «Читай, — говорил он. — Ротбард объясняет, как ФРС грабит американцев через инфляцию. А у нас — то же самое, только руками Центробанка. Разница в деталях, суть одна».

Теперь, двадцать пять лет спустя, Алексей снова шел на встречу с Димой. Но в этот раз — с папкой Стрешнева в портфеле и с ощущением, что земля уходит из-под ног.

Кафе «Книги и кофе» располагалось в старом доме с лепниной на фасаде — типичный петербургский доходный дом конца XIX века, желтый, с высокими окнами и коваными решетками балконов на втором этаже. Внутри пахло кофе, ванилью и старой бумагой — стены были уставлены книжными стеллажами от пола до потолка, и казалось, что ты попал не в кафе, а в чью-то домашнюю библиотеку. Мягкий свет торшеров, тяжелые бархатные портьеры на окнах, деревянные столы, покрытые лаком, до блеска натертые локтями сотен посетителей.

Алексей занял столик в углу, у окна, откуда была видна вся улица. Сегодня он был осторожен. После того силуэта в библиотеке — человека в черном, который смотрел на него холодным взглядом, — он стал замечать странные вещи. В самолете кто-то пересаживался через два ряда, чтобы сесть прямо за ним. В аэропорту, когда он брал такси, водитель спросил: «Вы к кому в Питер, Алексей Викторович?» — хотя Алексей не называл своего имени. «Случайно услышал, как вы по телефону говорили», — пояснил водитель, но улыбка его была какой-то... липкой.

Алексей заказал двойной эспрессо и минеральную воду без газа. Официантка — девушка в длинном фартуке, с пучком рыжих волос и сережками-кольцами в ушах — принесла заказ быстро, поставила чашку на блюдце с таким изяществом, будто вручала драгоценность.

— Вы кого-то ждете? — спросила она.

— Да. Дмитрия. Он должен подойти с минуты на минуту.

Официантка кивнула и отошла к стойке. Алексей достал телефон. Дмитрий не отвечал. Он позвонил вчера вечером, чтобы подтвердить встречу, — Дима сказал, что будет ровно в двенадцать. Сейчас было без десяти двенадцать.

Алексей снова набрал номер. Гудки. Длинные, бесконечные гудки, которые сменялись механическим голосом автоответчика: «Абонент временно недоступен».

Червь беспокойства шевельнулся где-то в солнечном сплетении. Алексей сунул телефон в карман куртки и стал ждать.

Ровно в двенадцать дверь кафе открылась, и на пороге появился Дмитрий.

Он изменился. Алексей не видел друга полгода, и за это время Дима словно постарел на десять лет. Его лицо — когда-то круглое, с румяными щеками и веселыми серыми глазами — теперь было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие синяки, а уголки губ опустились вниз, придавая лицу выражение усталой горечи. Он был одет в черную дубленку — явно не новую, потертую на рукавах, — и серый шерстяной шарф, намотанный в несколько оборотов. В руках — старый кожаный портфель, перетянутый резинкой, чтобы не разваливался.

Дима увидел Алексея, и на секунду его лицо осветилось — тем теплым, искренним светом, который бывает только у старых друзей, которые помнят тебя молодым и дурашливым. Но свет погас так же быстро, как зажегся. Дима подошел к столу, сел напротив, положил портфель на пол у ног.

— Привет, Леха, — сказал он глухо.

— Привет, Дим. Ты на себя в зеркало смотрел? Ты чем болеешь?

— Я не болею, — Дмитрий криво усмехнулся. — Я боюсь. Это хуже любой болезни.

Официантка подошла к ним. Дима заказал черный чай с лимоном — без сахара, без печенья, без всего. Когда она отошла, он наклонился к Алексею через стол и заговорил шепотом:

— Ты принес то, что нашел у Стрешнева?

Алексей кивнул, достал из портфеля папку, раскрыл. Дмитрий взял стодолларовую купюру — ту самую, с фиолетовыми пометками — и долго рассматривал ее, словно это была не банкнота, а карта сокровищ.

— Виталий Георгиевич был прав, — сказал он наконец. — Это главный обман XX века. Может быть, всего человечества.

— Перестань говорить загадками. Объясни.

Дмитрий положил купюру на стол, придвинул к себе салфетницу, вытащил несколько бумажных салфеток и ручку — черную гелевую, которую достал из внутреннего кармана дубленки. Он разгладил салфетки на столе, превратив их в импровизированный лист бумаги, и начал рисовать.

— Смотри, — сказал он, чертя вертикальную линию. — Это 1913 год. До этой даты доллар США — это законное платежное средство, выпущенное Министерством финансов. Бумажный доллар — это просто представитель золота. Ты приходишь в банк, даешь бумажку, получаешь золото. 1 доллар = 1,5 грамма золота. Понятно?

— Да, — Алексей кивнул. — Золотой стандарт.

— Правильно. Золотой стандарт. Система, при которой правительство не может печатать деньги просто так, потому что каждая бумажка должна быть обеспечена золотом в подвале. И знаешь, что это значит?

— Что инфляция невозможна?

— Именно! — Дмитрий ткнул ручкой в воздух. — При золотом стандарте инфляции практически нет. Потому что чтобы напечатать больше денег, нужно сначала добыть больше золота. А золото просто так с неба не падает. С 1800 по 1913 год цены в США выросли всего на 30 процентов. За сто тринадцать лет! А теперь смотри дальше.

Он нарисовал вторую вертикальную линию правее первой и подписал ее: «1913 – ФРС».

— В 1913 году принимают Акт о Федеральной резервной системе. Что меняется? Деньги теперь печатает не Министерство финансов, а частная корпорация — Федеральная резервная система. Бумажки, которые мы с тобой держим в руках, называются Federal Reserve Note. Это не законные деньги. Это долговые расписки. IOU. I Owe You — «я должен тебе». Только должен не тот, кто напечатал.

— А кто?

— А никто! — Дмитрий усмехнулся. — ФРС печатает деньги из воздуха. Берет лист бумаги, добавляет краску, водяные знаки, микропечать — и вуаля! Десять долларов, сто, тысяча. И эти деньги она дает правительству США в долг. Под проценты. Ты понимаешь? Правительство занимает у частной корпорации деньги, которые эта корпорация напечатала из воздуха! А потом налогоплательщики расплачиваются по этому долгу.

Алексей нахмурился. Ему требовалась секунда, чтобы переварить услышанное.

— То есть, — медленно произнес он, — государство могло бы печатать деньги само, бесплатно. Но вместо этого оно занимает их у ФРС под проценты.

— Именно! — Дмитрий снова ткнул ручкой, на этот раз в грудь Алексею. — Ты схватываешь. В этом суть. Правительство США не имеет права печатать свои собственные деньги. Это право передано частной корпорации. И эта корпорация взимает плату за услугу. Как ростовщик, который дает тебе в долг твои же собственные деньги.

Он начал чертить на салфетке график. По горизонтали — годы, по вертикали — покупательная способность доллара.

— Смотри. 1913 год. Один доллар — это один доллар. Ты можешь купить на него то, что можно купить на один доллар в 1913-м. Серебряный доллар, между прочим, весил почти 27 граммов. Реальное серебро.

Он нарисовал нисходящую кривую.

— 1920 год. Доллар стоит уже 50 центов в деньгах 1913 года. Инфляция съела половину. 1930-й — 40 центов. 1940-й — 30 центов. 1970-й — 15 центов. 1990-й — 5 центов. 2024 год — доллар стоит 4 цента в деньгах 1913 года.

— Четыре цента? — переспросил Алексей.

— Четыре, — повторил Дмитрий. — Если бы ты в 1913 году отложил тысячу долларов под матрас, сегодня на эту тысячу ты мог бы купить товаров на сорок долларов по тем ценам. ФРС украла 960 долларов из каждой тысячи. Тихо. Незаметно. Не выходя из кабинета. Просто печатая лишние деньги.

Алексей откинулся на спинку стула. В голове щелкнуло — этот звук, который бывает, когда разрозненные кусочки пазла вдруг встают на свои места.

— Так вот что имел в виду Стрешнев, когда говорил «убийца по фамилии Инфляция».

— Он тебе это говорил?

— Да. На лекции. В прошлом году. Он сказал: «Если вы хотите понять, кто управляет миром, посмотрите на тех, кто печатает деньги. Инфляция — это самый эффективный способ перераспределения богатства. Она не требует армии. Не требует судов. Она просто крадет твои сбережения, пока ты спишь. И ты даже не замечаешь этого, потому что твоя зарплата растет — но растет медленнее, чем цены. Ты работаешь больше, а получаешь меньше. И думаешь, что это нормально. Что так устроена жизнь. Но это не жизнь. Это конструкция».

Дмитрий слушал, не перебивая. Его лицо было напряженным, глаза — прищуренными, как у человека, который видит то, чего не видят другие.

— Виталий Георгиевич был гений, — сказал он. — Он понял эту систему раньше всех. Наверное, поэтому его и убрали.

— Ты думаешь, он не сам умер?

— Леха, — Дмитрий понизил голос до шепота, — у него не было проблем с сердцем. Он проходил диспансеризацию в декабре — врачи сказали, что сердце как у космонавта. А через два месяца — сердечный приступ. Ты не находишь это странным?

— Нахожу, — признал Алексей. — Но доказательств у меня нет.

— Доказательства, — Дмитрий горько усмехнулся. — Доказательства — это то, что исчезает первым делом, когда большие люди не хотят, чтобы они оставались. Я тебе больше скажу. Я нашел кое-что. То, что объясняет, почему Виталий Георгиевич передал тебе эту купюру и написал про «главный обман».

Он полез в свой портфель, достал потрепанную папку с пружинным механизмом, раскрыл ее. Внутри лежали распечатки — таблицы, графики, какие-то выдержки из документов.

— Смотри, — Дмитрий подвинул к Алексею одну из распечаток. — Это данные по покупательной способности доллара с 1913 по 2024 год. Официальные данные Федеральной резервной системы. Видишь?

Алексей посмотрел. Столбец за столбцом — год, индекс потребительских цен, покупательная способность доллара. Кривая падала неуклонно, как график температуры умирающего пациента.

— ФРС не скрывает инфляцию, — сказал Дмитрий. — Она не может ее скрыть, потому что цены видят все. Но она скрывает причину. Официальная версия: инфляция — это сложное экономическое явление, результат роста спроса, подорожания сырья, ожиданий рынка. Все что угодно, только не главная причина: они печатают слишком много денег.

— И как это связано со Стрешневым?

Дмитрий вытащил из папки еще одну распечатку — на этот раз копию старого документа, пожелтевшую, с печатями и подписями. Текст был на английском.

— Это меморандум сенатора Нельсона Олдрича, написанный в 1910 году. Олдрич был председателем Национальной валютной комиссии — группы, которая готовила создание ФРС. В этом меморандуме он прямо пишет: «Цель предлагаемой системы — не стабилизация экономики, а создание эластичного денежного предложения, которое позволит правительству финансировать свои расходы без политических последствий повышения налогов».

— То есть?

— То есть, — Дмитрий усмехнулся, — Олдрич признает: ФРС нужна для того, чтобы правительство могло печатать деньги, не спрашивая у граждан разрешения. Если правительству нужны деньги на войну — оно не повышает налоги, потому что повышение налогов вызывает протесты. Вместо этого оно занимает деньги у ФРС, ФРС печатает новые доллары, и инфляция распределяет стоимость войны на всех граждан равномерно, незаметно, без голосования. Гениально, правда?

— И чудовищно, — сказал Алексей.

— Именно. Чудовищно и гениально. Стрешнев нашел документы, которые доказывают, что создатели ФРС знали об этом эффекте и сознательно его планировали. Он нашел письма Варбурга, в которых тот прямо пишет: «Инфляция — это неизбежный побочный эффект нашей системы, но мы можем управлять ею так, чтобы она не вызывала социальных взрывов».

***

Алексей отодвинул чашку с остывшим эспрессо и посмотрел на Дмитрия. Тот сидел, ссутулившись, обхватив ладонями горячую чашку чая, и его пальцы — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями — слегка дрожали. Дрожь была едва заметной, но Алексей, знавший друга четверть века, видел ее. Дима боялся.

— Ты говорил, что нашел кое-что еще, — сказал Алексей. — Не только про инфляцию.

Дмитрий кивнул, сделал глоток чая, шумно выдохнул.

— ФРС — это не просто печатный станок. Это механизм перераспределения. Смотри сюда.

Он вытащил из папки еще один документ — на этот раз современную диаграмму, распечатанную с какого-то экономического сайта. Диаграмма показывала, как устроена эмиссия доллара.

— Ты знаешь, как рождаются новые доллары?

— Ну, — Алексей задумался, — ФРС их печатает, я так понимаю.

— Не просто печатает. Это процесс. Слушай. Правительство США хочет потратить деньги — например, на строительство дорог или на военные базы. Но у него нет денег. Налогов собрали недостаточно. Что делает правительство?

— Занимает?

— Да. Выпускает государственные облигации. По сути — долговые расписки. Приходит на рынок и говорит: «Кто даст нам миллиард долларов? Мы вернем через десять лет с процентами». Обычно эти облигации покупают частные инвесторы — пенсионные фонды, страховые компании, иностранные государства. Но если инвесторов недостаточно, на сцену выходит ФРС.

— И покупает облигации?

— Именно! ФРС печатает новые доллары — просто создает их из воздуха — и на эти деньги покупает государственные облигации у правительства. Правительство получает свеженапечатанные доллары и тратит их. А ФРС получает облигации — обещание правительства вернуть деньги с процентами.

Алексей кивнул. Начинало проясняться.

— То есть, — сказал он, — правительство занимает деньги у ФРС, которые ФРС напечатала из ничего. А проценты по этому долгу — куда они идут?

— Отличный вопрос, — Дмитрий улыбнулся — впервые за сегодняшний разговор. Улыбка была кривой, но в глазах мелькнул живой интерес. — Проценты по облигациям, которые принадлежат ФРС, идут… в ФРС. А ФРС, после вычета своих расходов, перечисляет прибыль обратно в Казначейство США. Примерно 90 процентов.

— Значит, государство платит проценты само себе?

— Почти. Но дьявол — в деталях. ФРС оставляет себе 6 процентов — это дивиденды, которые она выплачивает своим акционерам. А акционеры ФРС — это крупнейшие частные банки Америки.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— То есть система устроена так, что государство платит частным банкам за право печатать деньги, которые потом передает обратно в экономику?

— Бинго! — Дмитрий хлопнул ладонью по столу, так что чашки подпрыгнули. — Ты понял суть. ФРС — это насос, который перекачивает деньги из карманов налогоплательщиков в карманы акционеров. Не напрямую, конечно. Все выглядит очень благопристойно: ФРС «стабилизирует цены», «поддерживает полную занятость», «регулирует банковскую систему». Но в основе — простая схема: напечатай деньги, дай их государству в долг, получи проценты, проценты распредели между акционерами. При этом государство могло бы печатать деньги само, бесплатно. Как это делал Кеннеди в 1963 году. Но Кеннеди убили. И больше никто не рисковал.

— Кеннеди? — Алексей нахмурился. — При чем здесь Кеннеди?

— При том, — Дмитрий понизил голос. — В 1963 году президент Кеннеди подписал указ № 11110, который разрешал Казначейству США выпускать собственные деньги — silver certificates, серебряные сертификаты — в обход ФРС. Это были законные деньги Соединенных Штатов, напечатанные государством, без посредничества частных банкиров. Понимаешь, что это значит?

— Что ФРС теряла монополию на эмиссию.

— Именно! Если бы Кеннеди довел дело до конца, ФРС стала бы не нужна. Правительство могло бы занимать деньги у самого себя — то есть печатать их без процентов. Представляешь, сколько денег сэкономили бы налогоплательщики?

— И что случилось?

— Кеннеди убили в ноябре 1963 года. Через несколько месяцев после подписания указа. И знаешь, что сделал новый президент, Джонсон? Он отменил указ 11110. А серебряные сертификаты изъяли из обращения. И больше о них никто не вспоминал.

Повисла тишина. Алексей смотрел на салфетки, исписанные графиками и цифрами, и чувствовал, как привычная картина мира трещит по швам. Он всегда думал, что экономика — это скучная наука о том, как распределяются ресурсы. А Дима показывал ему, что экономика — это оружие. Самое мощное оружие, которое только существует.

— Ладно, — сказал Алексей, пытаясь собраться с мыслями. — Допустим, ФРС — это частная корпорация, которая печатает деньги в долг. Допустим, инфляция — это скрытый налог. Но почему это «главный обман XX века»? Почему Стрешнев так драматизировал?

Дмитрий посмотрел на него долгим взглядом — тем взглядом, которым смотрят на человека, который только что спросил, почему вода мокрая.

— Леха, ты историк. Ты должен понимать. Контроль над деньгами — это контроль над всем. Армия, полиция, суды, СМИ — все это работает только потому, что есть деньги. Кто контролирует деньги, тот контролирует мир. И в XX веке этот контроль перешел из рук демократически избранных правительств в руки частных банкиров. Это не просто обман. Это тихий переворот. Самый успешный переворот в истории человечества. Потому что никто не заметил.

Он отодвинул чашку и наклонился к Алексею через стол. Их лица разделяли всего несколько сантиметров.

— Вдумайся, — прошептал Дмитрий. — До 1913 года деньги были привязаны к золоту. Правительства не могли печатать их бесконтрольно. Это ограничивало их власть. После 1913 года — ФРС получила право печатать деньги без ограничений. И что мы видим за последние сто лет? Бесконечные войны. Бесконечные кризисы. Бесконечный рост государственного долга. Все это стало возможным только потому, что есть печатный станок, который может напечатать деньги на любую авантюру. Война во Вьетнаме — напечатали. Война в Ираке — напечатали. Спасение банков в 2008 году — напечатали. Ковид — напечатали триллионы. И каждый раз расплачивается не тот, кто нажал на курок, а налогоплательщики. Через инфляцию. Через обесценивание наших сбережений. Через то, что наши дети будут жить хуже, чем мы.

Алексей молчал. Он чувствовал, как внутри него поднимается тошнотворное, липкое чувство — смесь страха и гнева. Страха перед тем, насколько огромна эта система. Гнева от того, что его, Алексея Воронцова, историка, человека, который привык смотреть на вещи трезво, провели как последнего лоха.

— И что мы можем сделать? — спросил он.

Дмитрий усмехнулся. На этот раз усмешка была горькой, даже жестокой.

— Ничего, — сказал он. — Абсолютно ничего. ФРС — это матка, а мы — личинки. Мы питаемся тем, что она выделяет, и не можем выйти за пределы ее тела. Если ты опубликуешь эту информацию в интернете — тебя назовут конспирологом, параноиком, агентом Кремля, кем угодно. Ты будешь смешон. А смешные люди не опасны.

— Но Виталий Георгиевич…

— Виталий Георгиевич был стар, — перебил Дмитрий. — У него была репутация, имя, доступ к архивам. И все равно его убрали, когда он подошел слишком близко.

— Ты думаешь, его убили из-за этих документов?

— Я уверен, — твердо сказал Дмитрий. — И я покажу тебе, почему.

Он снова полез в портфель. На этот раз достал тонкую папку — красную, с тиснением на обложке. Внутри лежали копии каких-то писем — машинописных, с печатями и подписями.

— Это переписка Пола Варбурга, одного из отцов-основателей ФРС. Его письма к Нельсону Олдричу, датированные 1910 годом. Варбург пишет прямо: «Наша система должна быть достаточно сложной, чтобы обычный человек не мог понять ее устройство. И достаточно запутанной, чтобы любой, кто попытается разобраться, утонул в деталях. Публика должна воспринимать Федеральную резервную систему как нечто сложное, техническое, непостижимое для неспециалиста. Тогда они не будут задавать вопросов».

Алексей взял письмо, поднес к свету. Машинопись, старый шрифт, подпись размашистая — «Paul Warburg».

— Это подлинник? — спросил он.

— Копия, — сказал Дмитрий. — Оригиналы хранятся в архиве Федерального резервного банка Нью-Йорка. Я их снимал через знакомого библиотекаря. Но этих писем нет в открытом доступе. Чтобы их получить, нужно специальное разрешение.

— И ты его получил?

— Попросил, — Дмитрий отвел взгляд. — У меня там человек работал. Лена. Она добралась до этих писем, скопировала, передала мне. А через неделю ее уволили. Сказали — сокращение штата. Хотя она проработала в архиве пятнадцать лет.

— И что с ней сейчас?

— Не знаю, — Дмитрий пожал плечами. — Она уехала. Поменяла номер. Я пытался найти — безрезультатно. Как сквозь землю провалилась.

Он замолчал, и Алексей увидел в его глазах то, что не видел никогда — страх. Не тот страх, который бывает перед опасностью, а тот глубинный, экзистенциальный ужас, который испытывает человек, осознавший, что все, во что он верил, — ложь.

— Дима, — Алексей взял друга за руку. — Мы можем пойти в полицию. Или в ФСБ. В конце концов, это документы, которые доказывают манипуляции с валютой.

— Ты серьезно? — Дмитрий отдернул руку. — Пойти в полицию и сказать: «Здравствуйте, у меня есть доказательства, что американские банкиры сто лет назад спланировали мировую финансовую систему»? Знаешь, что тебе ответят?

— Посмеются?

— Посмеются, — кивнул Дмитрий. — А потом позвонят кому надо. И через день ты окажешься в психушке с диагнозом «бредовое расстройство». Или упадешь с лестницы. Или сорвешься с балкона. У нас, Леха, нет защитников. Потому что те, кто мог бы нас защитить, — часть системы.

Алексей откинулся на спинку стула. Кафе наполнилось голосами — студенты за соседним столиком обсуждали экзамены, женщина в норковой шубе заказывала капучино, мужчина в очках читал «Коммерсантъ» на планшете. Все они жили своей жизнью, не подозревая, что через несколько метров от них два человека обсуждают самую страшную тайну XX века.

***

Дмитрий посмотрел на часы — старые «Сейко» с поцарапанным стеклом — и вздохнул.

— Леха, мне пора. У меня встреча в три.

— Какая встреча?

— Неважно. Просто встреча. — Он начал собирать бумаги в папку, движения были нервными, торопливыми. — Ты запомни главное: то, что я тебе сказал, — это только начало. Есть еще история про панику 1907 года, про остров Джекил, про то, как один человек, Джей Пи Морган, спас Америку и купил ее по дешевке. Если хочешь понять ФРС, тебе нужно знать эту историю.

— Остров Джекил? — Алексей вспомнил надпись на банкноте. — Стрешнев тоже писал про «Остров» и «1910». Что это?

— Это место, где все началось, — сказал Дмитрий, застегивая портфель. — В ноябре 1910 года шесть человек встретились в закрытом клубе на острове Джекил, штат Джорджия. Они приехали под видом охоты на уток. На самом деле они писали черновик закона о создании Федеральной резервной системы. Это были банкиры. Самые богатые люди Америки. И они написали закон себе в пользу. А потом продали его Конгрессу и президенту.

— И это не секрет? — Алексей не верил своим ушам. — Это же сенсация.

— Это секрет, который лежит на поверхности, — горько усмехнулся Дмитрий. — Об этом писали в газетах в 1916 году. Об этом писал в своих мемуарах Фрэнк Вандерлип, один из участников встречи. Но посмотри — никто не знает этой истории. Потому что ФРС контролирует образование, СМИ, университеты. Они сделали так, что эта тема стала уделом параноиков и конспирологов. А мы с тобой, Леха, не параноики. Мы историки. Мы знаем: когда отбрасываешь эмоции и смотришь на факты, картина становится ясной. И страшной.

Он встал из-за стола, накинул дубленку.

— Я тебе скину на почту документы. Все, что нашел. Изучи их. Особенно про панику 1907 года. Это ключ ко всему.

— Дима, постой, — Алексей тоже поднялся. — Ты так уходишь? Мы же не закончили.

— Закончили, — Дмитрий протянул руку. — На сегодня. Будь осторожен, Леха. Смотри по сторонам. Если за тобой следят — не оборачивайся. Просто иди в людное место и вызывай такси.

— Ты меня пугаешь.

— Я хочу, чтобы ты боялся, — серьезно сказал Дмитрий. — Страх — это инстинкт самосохранения. Тот, кто не боится, долго не живет.

Они вышли из кафе вместе. На улице снег усилился — крупные хлопья падали с неба, лениво кружась в воздухе, оседая на шапках, воротниках, ресницах. Дмитрий посмотрел налево, направо, как будто проверяя, нет ли слежки, и быстро зашагал в сторону Невского.

— Я позвоню! — крикнул он через плечо.

Алексей остался стоять у входа, провожая друга взглядом. Дмитрий шел быстро, энергично, его черная дубленка мелькала среди пешеходов, удалялась, становилась меньше.

В тот момент Алексей заметил машину.

Серый «Фольксваген Поло» стоял на противоположной стороне улицы, метрах в двадцати от входа в кафе. Двигатель работал — из выхлопной трубы валил пар. За рулем сидел мужчина в темной куртке с капюшоном, лица было не разглядеть. Машина стояла здесь еще до того, как они с Димой вышли. Алексей помнил, что она была там, когда он вошел в кафе, — он обратил на нее внимание, потому что на грязном снегу под колесами не было следов — машина уже некоторое время стояла на месте.

«Совпадение», — подумал Алексей. — «В Питере полно машин».

Дмитрий дошел до угла, повернул на Невский. Серая «Поло» не двинулась с места.

Алексей выдохнул — с облегчением или с разочарованием, он не понял.

Он хотел уже повернуться и войти обратно в кафе — заказать еще кофе, собраться с мыслями, — как вдруг услышал звук.

Визг.

Это был визг тормозов. Резкий, пронзительный, тот звук, который заставляет сердце пропустить удар, а все тело — сжаться в комок. Звук шел со стороны Невского — оттуда, куда ушел Дмитрий.

Алексей рванул с места.

Он бежал по скользкому тротуару, перепрыгивая лужи, расталкивая прохожих. Кто-то крикнул ему вслед, кто-то выругался — он не слышал. В ушах стучала кровь, перед глазами расплывалось все, кроме узкого тоннеля, в конце которого был угол Невского и Малой Конюшенной.

Он выскочил на Невский проспект — и увидел это.

Дмитрий лежал на асфальте, метрах в пятнадцати от перекрестка. Он был на спине, руки раскинуты в стороны, голова повернута неестественно, почти под прямым углом к телу. Из-под головы растекалась лужа крови — ярко-красной, почти черной в тусклом свете февральского дня.

Рядом с ним стояла машина.

Черный «Мерседес» G-Class — здоровенный внедорожник с тонированными стеклами и матовыми черными дисками. Его передний бампер был вмят, на капоте — трещина, а на асфальте, прямо под колесами, тянулись черные полосы резины — водитель даже не затормозил как следует, просто сбил человека и остановился, потому что дальше был тротуар.

Люди сбегались со всех сторон. Кто-то уже звонил в скорую, кто-то кричал, кто-то просто стоял, разинув рот.

— Дима! — закричал Алексей, бросаясь к другу.

Он упал на колени рядом с Дмитрием, схватил его за руку — рука была теплой, но пульс почти не прощупывался.

— Дима, слышишь меня? Держись! Сейчас скорая приедет!

Дмитрий открыл глаза. Его взгляд был мутным, блуждающим, но, когда он узнал Алексея, в глазах зажглось что-то — осознание, ужас, отчаяние.

— Леха, — прошептал он. Губы его были синими, изо рта шла кровь. — Леха… слушай…

— Я слушаю, Дима, я здесь! Не говори ничего, врачи сейчас…

— Нет… — Дмитрий судорожно вздохнул, и в этом вздохе слышался влажный хрип — верный признак внутреннего кровотечения. — Джекил… ищи остров Джекил… Там все… Варбург… Морган… Встреча… Вандерлип…

— Что? — Алексей наклонился ближе. — Дима, я не понимаю!

— В папке… — Дмитрий попытался приподнять руку, но она бессильно упала обратно на асфальт. — В красной папке… все есть… остров… ноябрь 1910-го… шесть человек… они все решили…

— Дима, пожалуйста, помолчи!

Но Дмитрий уже не слышал. Его глаза закатились, голова откинулась назад, и из горла вырвался последний, самый страшный звук — булькающий выдох, после которого наступила тишина.

— Нет! — закричал Алексей. — Нет, Дима, нет!

Он начал делать искусственное дыхание — нажимал на грудь, считал про себя раз, два, три, четыре — но пальцы чувствовали, как тело становится тяжелым, неподатливым, как из него уходит жизнь.

— Отойдите! — кто-то схватил его за плечо и оттащил в сторону. — Отойдите, дайте дорогу!

Подъехала машина скорой помощи — синяя, с мигалками, но без сирены, потому что сирена уже была не нужна. Два фельдшера в синих куртках склонились над Дмитрием, послушали дыхание, пощупали пульс.

Один из них — молодой парень с короткой стрижкой и усталыми глазами — поднял голову и покачал ею.

— Безнадежен, — сказал он. — Черепно-мозговая открытая. Потеря крови несовместима с жизнью. Врачам уже нечего здесь делать.

Алексей стоял на коленях в луже крови, не чувствуя холода, не чувствуя, как мокрые брюки промерзают насквозь, не чувствуя, как снег падает на лицо и тает на щеках — или это были слезы, он не понимал.

Он смотрел на Дмитрия. Друг лежал на асфальте, раскинув руки, как распятый. Глаза его были открыты — серые, когда-то веселые, а теперь пустые, как окна заброшенного дома. Черная дубленка была залита кровью, шарф сбился на сторону, один ботинок слетел с ноги и валялся в метре от тела.

Где-то над головой раздавались голоса, звучали вопросы, кто-то говорил о полиции, о водителе, который скрылся — «Мерседес» исчез, никто не заметил, когда и как.

Алексей поднял голову и посмотрел на улицу. Толпа расступалась, пропуская полицейских. Кто-то держал телефон, снимая происходящее. Женщина в меховой шапке закрывала лицо руками. Мужчина с портфелем что-то объяснял офицеру, размахивая руками.

И среди всей этой суеты Алексей увидел то, от чего кровь застыла в жилах.

На той стороне Невского, у входа в подземный переход, стоял мужчина. Он был одет в черное длинное пальто и черную кепку, низко надвинутую на глаза. Он не двигался, не снимал происходящее, не говорил по телефону. Он просто стоял и смотрел.

Прямо на Алексея.

И Алексей узнал его. Те же темные глаза. Тот же хищный подбородок. Тот же холодный, оценивающий взгляд охотника.

Человек из библиотеки.

Их взгляды встретились на секунду — может быть, две. А потом человек в черном развернулся и исчез в толпе, растворился в ней, как тень, которую проглотил свет.

***

Алексей не помнил, как оказался в больнице. Вся последующая полоса времени выпала из памяти, как кадры из фильма, который прокрутили слишком быстро. Он помнил только отдельные кадры: лицо полицейского, задающего вопросы; пустой холл приемного покоя с казенными зелеными стенами и запахом хлорки; руки медсестры, которая измеряла ему давление; холодную скамью в коридоре.

Потом была комната — маленькая, тесная, с выцветшими обоями и лампой дневного света, которая гудела так, что хотелось выть. За столом сидел следователь — мужчина лет сорока пяти, в сером костюме, с усталым лицом и бейджиком на груди: «Майор Савельев, Следственный комитет».

— Воронцов Алексей Викторович? — спросил он, не поднимая головы от бумаг.

— Да.

— Вы последний, кто разговаривал с Беляевым Дмитрием Владимировичем перед его смертью.

Утверждение, не вопрос.

— Да, — снова сказал Алексей.

— О чем вы говорили?

Алексей посмотрел на следователя. Перед глазами стояло лицо Дмитрия — синее, в крови, с открытыми пустыми глазами. В ушах звенел его голос: «Если ты опубликуешь эту информацию в интернете — тебя назовут конспирологом… Ты будешь смешон… А смешные люди не опасны».

— О работе, — сказал Алексей. — Мы оба историки. Говорили о старых документах. О профессоре Стрешневе, который недавно умер.

— Стрешнев? — Следователь наконец поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — удивление или, наоборот, понимание. — Виталий Георгиевич Стрешнев?

— Да. Вы его знали?

— Нет. Но фамилия попадалась в бумагах. — Следователь что-то пометил в блокноте. — Вы говорите, умер. Когда?

— Три недели назад. Сердечный приступ.

— Понятно. — Следователь отложил ручку и посмотрел на Алексея в упор. — Воронцов, я буду с вами откровенен. Смерть Беляева — это несчастный случай. Водитель «Мерседеса» не справился с управлением, сбил человека на пешеходном переходе и скрылся. Сейчас мы его ищем. Но свидетели говорят, что номера были грязные, марку и цвет описать не могут. Найдем — будет суд. По статье за оставление места ДТП со смертельным исходом — до семи лет. Но это не убийство. Вы понимаете?

— Не убийство, — повторил Алексей.

— Нет. Просто несчастный случай. Погода, скользко, водитель не справился. Такие случаи, к сожалению, происходят каждый день.

Алексей промолчал.

Следователь посмотрел на него еще секунду, потом встал, подошел к окну. За окном темнело — ранние питерские сумерки, в шесть часов уже почти ночь.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказал Савельев, не оборачиваясь. — Потеря друга — это тяжело. И хочется найти виноватых. Но не надо искать то, чего нет. Беляев погиб в ДТП. Водителя найдут. На этом все.

— А если не найдут?

— Найдут, — твердо сказал Савельев. — У нас хорошим работники.

Он вернулся к столу, взял какой-то лист, протянул Алексею.

— Вот, распишитесь. Это протокол опроса. Я вас больше не задерживаю.

Алексей взял ручку, расписался. Бумага дрожала в руках — или это дрожали руки.

— Можете идти, — сказал следователь.

Алексей встал. В дверях он обернулся.

— Товарищ майор, — сказал он. — А «Мерседес» — вы нашли камеры? На Невском полно камер наблюдения.

Савельев посмотрел на него. Взгляд был спокойным, даже доброжелательным.

— Камеры не работали, — сказал он. — Профилактика.

— Все камеры? На всем перекрестке?

— В этом районе — да. Плановое отключение.

Алексей кивнул, вышел в коридор. Закрыл за собой дверь и прислонился спиной к холодной стене.

«Плановое отключение камер», — повторил он про себя. В городе, где камеры висят на каждом столбе, где за порядком следит система «Безопасный город», — плановое отключение именно в том районе, именно в тот час, именно на том перекрестке, где сбили Дмитрия.

Совпадение.

Конечно, совпадение.

Как и то, что профессор Стрешнев, у которого «сердце как у космонавта», умер от сердечного приступа.

Как и то, что человек в черном был в библиотеке, когда Алексей читал папку, и снова появился на месте гибели Дмитрия.

Совпадения.

Только Алексей, историк по образованию и скептик по призванию, знал одну вещь: в настоящей истории совпадений не бывает.

***

Он вернулся в гостиницу поздно вечером. Снял номер в «Московской» — старом советском отеле на Невском, с высокими потолками, лепниной и тяжелыми портьерами, которые пахли пылью и нафталином. Номер был на третьем этаже, окнами во двор — тихо, никаких посторонних звуков.

Алексей закрыл дверь на цепочку, проверил замок, задернул шторы. Потом достал из портфеля папку Стрешнева и те документы, которые успел взять у Дмитрия — красную папку, ту самую, с которой Дмитрий вышел из кафе и которую Алексей подобрал с асфальта, когда стоял на коленях в луже крови.

Он разложил бумаги на столе — круглом деревянном столе, покрытом выцветшей скатертью. Сел в кресло, налил себе воды из графина — вода была теплой, с привкусом металла.

Взгляд упал на первую страницу красной папки.

Крупными буквами, отпечатанными на машинке:

«THE JEKYLL ISLAND MEETING.

NOVEMBER 20-30, 1910.

CONFIDENTIAL.

FOR INTERNAL USE ONLY».

Ниже — список имен:

1. Senator Nelson W. Aldrich (Rhode Island) — председатель Национальной валютной комиссии.

2. A. Piatt Andrew — помощник секретаря Казначейства США.

3. Henry P. Davison — старший партнер J.P. Morgan & Co.

4. Frank A. Vanderlip — президент National City Bank of New York.

5. Paul M. Warburg — партнер Kuhn, Loeb & Co., банкир из Германии.

6. Benjamin Strong — вице-президент Bankers Trust Company (предположительно, позже присоединился).

Алексей перевернул страницу. Дальше шли машинописные заметки, похожие на стенограмму — краткие записи обсуждений, фразы, пункты. И везде — пометки карандашом, сделанные рукой Стрешнева или, может быть, Дмитрия.

«Приехали под видом охоты на уток».

«Использовали только имена».

«Варбург: «Мы должны называть это Федеральной резервной системой, чтобы люди думали, что это государственный орган»».

«Олдрич: «Ни за что не назовут это центральным банком. Слово «федеральный» успокоит публику»».

Алексей отодвинул бумаги. Голова шла кругом.

Он подошел к окну, раздвинул шторы. Во дворе горел единственный фонарь, разбрасывая желтоватый свет на мокрый асфальт и припаркованные машины. Ни души.

Джекил, Джекил, Джекил — это слово звучало в голове как заклинание. Дима шептал его перед смертью. Стрешнев писал его на банкноте. Теперь Алексей держал в руках документы, которые объясняли, что это значит.

Он вернулся к столу, взял телефон. Набрал номер Сары Коннорс.

Вчера вечером, перед вылетом в Питер, он нашел ее YouTube-канал. «Сара говорит правду» — так он называл. Сара была американской журналисткой, худощавой блондинкой с резкими чертами лица и взглядом человека, который видел слишком много, чтобы улыбаться по поводу. Она вела расследования о теневой экономике, офшорах, коррупции. И в одном из ее видео, выпущенном три месяца назад, она вскользь упомянула «остров Джекил» и «встречу банкиров».

Алексей написал ей тогда в Telegram — кратко, без деталей: «Здравствуйте, я русский историк. Ищу информацию о встрече на острове Джекил 1910 года. Мой друг только что погиб, расследуя это. Помогите, пожалуйста».

Сара ответила через час: «Пришлите номер. Позвоню».

Алексей отправил номер. И теперь, стоя у окна гостиничного номера в Петербурге, сжимая в руке телефон, он ждал звонка из Америки.

Телефон завибрировал. Незнакомый номер — начинался с +1.

— Алло? — сказал Алексей.

— Мистер Воронцов? — Голос был женским, с легкой хрипотцой — голос курящей женщины, хотя Сара в своих видео никогда не курила. — Это Сара Коннорс. Вы сказали, ваш друг погиб?

— Да, — Алексей сглотнул ком в горле. — Сегодня. Его сбила машина. На Невском проспекте. Я уверен, что это было не случайно.

— Чем он занимался?

— Расследовал то же, что и вы. ФРС. Остров Джекил. Встречу 1910 года.

На том конце провода повисла тишина. Секунда. Другая.

— Мистер Воронцов, — сказала Сара, и голос ее стал жестче. — Вы понимаете, что эта тема — терра инкогнита для нормальных людей? Если вы сумасшедший, я вешаю трубку.

— Я не сумасшедший, — твердо сказал Алексей. — Я историк-архивист, кандидат наук, преподаю в МГУ. У меня есть документы, которые доказывают, что встреча на Джекиле была реальной. И что люди, которые там собрались, написали черновик закона о Федеральной резервной системе.

— У вас есть документы? — В голосе Сары прорезался интерес. — Какие документы?

— Письма Варбурга, меморандумы Олдрича, стенограммы встречи. Копии, но заверенные. Мой друг, Дмитрий, собирал их годами.

— И его убили из-за них.

— Я так думаю.

Снова тишина.

— Где вы сейчас, мистер Воронцов?

— В Петербурге. В гостинице.

— Прилетайте в Штаты, — сказала Сара. — Я в Нью-Йорке. У меня тут студия, аппаратура, связи. Если у вас действительно есть документы — мы должны встретиться. Но имейте в виду, Алексей: я не верю никому, пока не проверю факты. Я семь лет расследую эту тему. Мне угрожали, меня пытались купить, меня называли шарлатанкой. И я все еще здесь.

— Я прилечу, — сказал Алексей. — Как только смогу.

— Пришлите мне ваши документы. Я гляну, что к чему.

— Нет, — Алексей покачал головой, хотя знал, что она его не видит. — Не по интернету. Лично в руки. Как в старом добром шпионском фильме.

Сара усмехнулась. В этой усмешке слышалось что-то — уважение, может быть, или циничное одобрение.

— Умно, — сказала она. — Учитесь быстро. Ладно, мистер Воронцов. Жду вас в Нью-Йорке. Напишу адрес. И еще…

— Да?

— Будьте осторожны. Если вашего друга убили, то вы следующий.

Она отключилась.

Алексей убрал телефон в карман. Подошел к окну, еще раз выглянул во двор. Все та же пустота, тот же желтый фонарь.

Он повернулся, чтобы отойти от окна, и вдруг замер.

На противоположной стороне двора, в арке, ведущей на Невский, стояла фигура. Черное пальто. Кепка. Человек не двигался, просто стоял и смотрел вверх — прямо на окна третьего этажа.

Алексей отпрянул от окна, задернул шторы. Сердце колотилось так, что он слышал стук в ушах. Он взял со стола папки — бумаги Стрешнева, красную папку Дмитрия — сунул их в портфель, застегнул замки, проверил, закрыта ли дверь.

Он не знал, кто этот человек в черном. Но знал одно: тот, кто убил Дмитрия, теперь следит за ним.

И следующая встреча будет не в кафе.

Глава 3: Медные, серебряные, золотые сны

Лондон, 1820 год. Банкирский дом Ротшильдов на Нью-Корт, Сент-Свитин-лейн.

Лондон в те годы пах деньгами. Не тем абстрактным запахом бумажных банкнот, которыми мы привыкли хрустеть в кошельках, а настоящим, тяжелым, металлическим духом золота и серебра — монет, которые звенели в кожаных мешках при пересчете, оставляли на пальцах терпкий маслянистый налет и весили столько, что для перевозки даже небольшого состояния требовались крепкие лошади и надежные повозки.

Особняк Ротшильдов стоял в самом сердце лондонского Сити — финансового центра империи, над которой никогда не заходило солнце. Это было здание из серого портлендского камня, с высокими узкими окнами и массивной дубовой дверью, окованной черным железом. Внутри, за этими стенами, хранилось больше золота, чем в казне многих европейских монархов, — и это золото работало, вращалось, прирастало, подчиняло себе королей и правительства.

В кабинете на втором этаже, где стены были обиты темно-зеленым шелком, а на дубовом столе, покрытом сукном, стояли чернильницы из горного хрусталя и бронзовые подсвечники с оплывшим воском, сидели двое.

Натан Майер Ротшильд — основатель английской ветви династии, человек, который за двадцать лет превратил семейную лавку во Франкфурте в крупнейший банкирский дом Европы, — откинулся в кресле с высокой резной спинкой. Ему было сорок три года, но выглядел он на все шестьдесят: глубокие морщины на лбу, мешки под глазами, седина, густо пробившаяся в темных, когда-то черных, как вороново крыло, волосах. Натан Ротшильд походил на боксера, который провел слишком много раундов: приземистый, плотный, с тяжелой челюстью и длинными руками, которые никогда не лежали спокойно.

Он был одет в черный сюртук тонкого сукна, белоснежную рубашку с жабо и темно-синий жилет, расшитый серебряной нитью. На безымянном пальце левой руки — массивное золотое кольцо с печаткой, на которой была выгравирована фамильная эмблема: пять стрел, связанных одной цепью. Пять братьев Ротшильдов — Франкфурт, Лондон, Париж, Вена, Неаполь — один союз, одна воля, одна казна.

Напротив него, на низкой скамье, сидел его старший сын Лайонел — двадцати двух лет, высокий, худощавый, с тонкими аристократическими чертами лица и живыми карими глазами. Лайонел учился в Кембридже, но отец вызвал его на каникулы, чтобы обсудить нечто важное. Что-то, что Натан не доверял бумаге.

— Ты знаешь, Лайонел, — начал Натан, беря со стола хрустальный графин и наливая себе портвейн — темную, густую, почти черную жидкость, — почему Англия богаче Франции?

— У Англии больше колоний, — ответил Лайонел, слегка наклонив голову. — И лучший флот.

— Это следствие, а не причина. — Натан отпил глоток, поморщился — портвейн был слишком сладким сегодня, или это у него самого вкус испортился от постоянной горечи во рту. — Причина в том, что Англия раньше всех поняла простую вещь: деньги — это не золото. Золото — это просто металл. Деньги — это доверие. И тот, кто управляет доверием, управляет миром.

Лайонел молчал, ожидая продолжения.

— Посмотри на Францию, — Натан махнул рукой в сторону окна, за которым простирался Лондон — дымный, шумный, грязный, но живой и пульсирующий энергией. — Что там происходит после революции? Бумажные деньги. Ассигнаты. Их печатают пачками, они обеспечены землей, конфискованной у церкви. И что в итоге? Инфляция. Рост цен. Бедность. А потом приходит Бонапарт и возвращает золото. Но ненадолго. Потому что Бонапарт — это война, а война — это расходы. И где Франция сейчас? На коленях. А Англия? Англия стоит.

— Потому что мы не печатали лишних денег? — спросил Лайонел.

— Потому что Банк Англии, — Натан понизил голос, хотя в комнате никого не было, — это частная корпорация. Так же, как и наш банк. Король и парламент думают, что контролируют деньги. Но они контролируют только видимость. Реальная власть — у тех, кто держит золото в своих подвалах и печатает бумажки под честное слово.

Он поставил бокал на стол, наклонился вперед, опираясь локтями на дубовую столешницу.

— Запомни, сын. Кто контролирует эмиссию денег, тот не боится революций. Революции делают те, у кого нет денег. А если ты печатаешь деньги — у тебя всегда есть способ купить лояльность армии, подкупить парламент, заставить замолчать газеты. Мы с тобой — не просто банкиры. Мы — хозяева игрушки. И чем меньше людей понимают правила этой игры, тем дольше мы будем в ней главными.

Лайонел кивнул. Он еще не до конца понимал отца, но запоминал каждое слово — Натан Ротшильд не бросал фраз на ветер.

— Но разве государство не может печатать деньги само? — спросил юноша. — В конце концов, у него есть суверенитет.

— Может, — усмехнулся Натан. — И именно поэтому мы должны сделать так, чтобы это никогда не пришло им в голову. Или чтобы они думали, что это плохая идея. Знаешь, как мы, банкиры, называем деньги, напечатанные государством? Необеспеченные. Бумажки, за которыми ничего нет. Но когда мы печатаем деньги — это называется «кредитование экономики», «стимулирование роста», «эмиссия под государственные облигации». Разница не в сути. Разница в том, кто говорит.

Он откинулся на спинку кресла, и тяжелое дерево жалобно скрипнуло.

— Англия сильна, — сказал Натан, глядя в потолок, где лепнина изображала сцены из римской мифологии. — Но Америка будет сильнее. Там нет старой аристократии, нет вековых традиций, нет законов, которые мешают богатым становиться еще богаче. И когда они создадут свой центральный банк — а они создадут, рано или поздно, — этот банк будет принадлежать не правительству. Он будет принадлежать нам. Нашим партнерам. Нашим людям.

— А как же демократия? — Лайонел произнес это слово с легкой иронией.

— Демократия, — Натан рассмеялся — коротко, сухо, без тепла. — Демократия — это вывеска. Красивая вывеска, за которой стоит та же самая лавка. Люди будут голосовать за президентов, за сенаторов, за губернаторов. И им будет казаться, что они управляют страной. А на самом деле управлять будет тот, кто управляет деньгами. Потому что без денег любой президент — просто клоун в костюме за двести долларов.

Он помолчал, потом взял со стола лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком, и протянул сыну.

— Вот. Это план. Не мой — он старше меня. Но я его дописал. Прочти, когда будешь один. И запомни: то, что я тебе сказал, не для чужих ушей. Даже для братьев. Особенно для братьев — у них длинные языки, когда они пьяны.

Лайонел взял лист, сложил его вчетверо, спрятал во внутренний карман сюртука.

— Я понял, отец.

— Хорошо. — Натан снова взялся за бокал, поднял его. — За будущее, Лайонел. За мир, который мы построим. Мир, где деньги не будут пахнуть. Где власть не будет видна. Где люди будут думать, что они свободны, пока будут платить налоги и брать кредиты в наших банках.

Он отпил половину бокала залпом, и в его глазах — маленьких, темных, похожих на две черные маслины — загорелся холодный, расчетливый огонь.

Лайонел поднял свой бокал и тоже выпил до дна.

За окном опускались сумерки. Лондон зажигал газовые фонари, и их желтоватый свет дрожал в окнах особняка, отражаясь от стекол хрустальных графинов и золотых монет, которые лежали на столе.

Они не знали тогда, что пройдет почти сто лет, и их план — план по передаче контроля над деньгами от государства к частным банкирам — будет реализован в Америке. И что для этого понадобится всего лишь одна тайная встреча на острове, одна удачная паника и один президент, который подпишет закон, не дочитав его до конца.

Но это будет потом.

А пока Натан Ротшильд допивал портвейн и учил сына главному уроку своей жизни: деньги — это оружие. И тот, кто его контролирует, не проигрывает войн.

***

Санкт-Петербург, 1769 год. Зимний дворец императрицы Екатерины II.

За окнами кабинета, где Екатерина Алексеевна — уже четырнадцать лет на престоле, уже победившая турок, уже переписывавшаяся с Вольтером и Дидро, уже заслужившая от просвещенной Европы титул «Великой», — диктовала секретарю указ о введении бумажных денег, стоял густой февральский туман.

Петербург в те годы был городом-парадоксом: европейская столица, построенная на болоте, где даже летом ноги вязли в грязи, а зимой — в снегу по колено. Дворцы из итальянского мрамора соседствовали с деревянными лачугами, а золотые кареты — с телегами, на которых крестьяне везли в город дрова и сено.

Екатерина сидела за массивным письменным столом из красного дерева, покрытым зеленым сукном, и держала в руках медный пятак — круглую, тяжелую монету, на которой был отчеканен ее профиль. Монета весила почти полпуда — если считать по-современному, больше восьми килограммов.

— Ты только представь, Григорий, — сказала она, обращаясь к графу Григорию Орлову, своему фавориту и одному из главных вдохновителей дворцового переворота, который привел ее к власти. — Для того чтобы заплатить жалованье одному полку, нужен обоз из десяти подвод. Десять подвод, чтобы перевезти медь!

Орлов — высокий, плечистый, с грубым, но красивым лицом и шрамом на левой щеке, полученным в пьяной драке — пожал плечами.

— Так всегда было, матушка. Медные деньги тяжелы, но надежны. Народ им верит.

— Народ верит не металлу, — возразила Екатерина, кладя монету на стол. Медный круг с глухим стуком ударился о столешницу. — Народ верит императрице. И если императрица скажет, что эта бумажка стоит рубль, — она подняла со стола лист плотной, сероватой бумаги с водяными знаками, — то для народа она будет стоить рубль.

Орлов недоверчиво посмотрел на лист. Он умел командовать полками, брать крепости, усмирять бунты. Но в финансовых делах разбирался плохо, и ему это не нравилось.

— А что, — спросил он, — если народ не поверит? Если купцы откажутся брать бумажки? Если бунт?

— Для того и нужна сила, — спокойно ответила императрица. — Чтобы у тех, кто не поверит, не было выбора. Платить налоги можно только государственными деньгами — и металлическими, и бумажными. А кто откажется — того в Сибирь. Или на плаху.

Она повернулась к секретарю — молодому человеку во фраке, с пером в руке и чернильницей на поясе.

— Пиши: «Указ Ея Императорского Величества Самодержицы Всероссийской. О заведении в Санкт-Петербурге и Москве банков для вымена государственных ассигнаций и о выпуске оных на четыре миллиона рублей». И дальше: «Ассигнации имеют хождение наравне с медными деньгами и принимаются во все государственные сборы без малейшего затруднения».

Секретарь писал быстро, почти стенографически — перо скрипело по плотной бумаге, чернила ложились ровными, каллиграфическими строками.

Екатерина подошла к окну. За толстым стеклом, сквозь морозную вязь, был виден Невский — еще не проспект, а просто дорога, по которой ездили кареты и ходили торговцы. Где-то там, на Сенной площади, толпился народ: мужики в тулупах, купцы в сюртуках, солдаты в мундирах. Все они платили налоги медью. Все они таскали в карманах тяжелые, звенящие мешки.

— Григорий, — сказала императрица, не оборачиваясь. — Ты знаешь, сколько стоит перевезти медные деньги из Петербурга в Москву?

— Не знаю, матушка.

— Почти столько же, сколько сами деньги. — Екатерина усмехнулась. — Выходит, государство платит два рубля за каждый рубль налогов. Это глупо. Это неэффективно. И это надо менять.

Она вернулась к столу, взяла указ, пробежала его глазами. В тексте не было ни слова о том, что бумажные деньги — это долг. Ни слова о том, что государство обещает обменять ассигнацию на медь только «по требованию предъявителя» — но обменять нечем, потому что меди в казне столько же, сколько и было, а ассигнаций напечатали на четыре миллиона рублей сверх металлического запаса.

— Подписывай, — сказала она секретарю, беря перо и макая его в чернила.

Перо скрипнуло по бумаге. Екатерина Алексеевна поставила размашистую подпись — «Екатерина», и под ней — изящную вязь, которую не подделать.

Указ был подписан.

Россия вступала в эпоху бумажных денег.

В тот момент Екатерина не знала — да и не могла знать, — что через сто сорок четыре года, в далекой Америке, группа банкиров повторит ее трюк, но с одной важной разницей: они сделают так, чтобы государство не печатало деньги само, а занимало их у частной корпорации под проценты. И назовут это «Федеральной резервной системой».

А пока императрица ставила подпись под указом, думая только о том, как облегчить жизнь своим подданным и наполнить казну.

Но, как говорили мудрецы, дорога в ад вымощена благими намерениями.

***

Нью-Йорк, 2024 год. Студия Сары Коннорс в Бруклине, подвал жилого дома на углу Атлантик-авеню и Клинтон-стрит.

Экран монитора горел холодным белым светом, освещая лицо Сары — бледное, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами цвета увядшей бирюзы. На ней была серая футболка с вырезом-лодочкой, открывавшая ключицы и тонкую золотую цепочку с кулоном в виде пера — подарок матери, умершей от рака пять лет назад. Волосы — пепельно-русые, выгоревшие на концах — были собраны в высокий хвост, открывая шею с едва заметной татуировкой в виде даты: «15.09.2008» — день краха Lehman Brothers, день, когда ее дед потерял все.

Студия была тесной — пятнадцать квадратных метров, заставленных оборудованием: три монитора, микшерный пульт, две камеры Sony, кольцевая лампа на штативе, микрофон Rode на поп-фильтре. Стены были обшиты звукопоглощающими панелями — черными, в форме сот. На полу — дешевый ламинат, который скрипел при каждом шаге. В углу — маленький холодильник, забитый банками с диетической колой и контейнерами с готовой едой из супермаркета.

Сара нажала кнопку «Запись» на пульте, и красный индикатор загорелся.

— Привет, умники, — сказала она в микрофон, и в наушниках раздался ее собственный голос — низкий, с хрипотцой, голос женщины, которая много курила в юности и бросила, но эта привычка десяти лет оставили след. — С вами Сара Коннорс, и это «Сара говорит правду» — выпуск сто сорок третий.

Она откинулась на спинку офисного кресла, скрестила руки на груди и посмотрела прямо в объектив камеры.

— Сегодня мы поговорим о том, что такое настоящие деньги. Не те бумажки, которые вы носите в кошельке, а настоящие. Те, которые нельзя напечатать по желанию чиновника или главы частной корпорации.

Она взяла со стола золотую монету — «американский орел», весом в одну тройскую унцию, блестящую, тяжелую, с изображением Свободы на аверсе и орла на реверсе. Поднесла ее к камере.

— Это золото. Сто лет назад за эту монету можно было купить хороший костюм. И сегодня — можете проверить — за эту монету вы тоже купите хороший костюм. Потому что золото сохраняет ценность. Оно не ржавеет, не горит, его нельзя напечатать на типографском станке. Оно редкое, тяжелое, его трудно добыть — и именно поэтому оно остается деньгами тысячи лет.

Сара положила монету на стол, взяла стодолларовую банкноту — новенькую, хрустящую, с портретом Франклина — и тоже поднесла к камере.

— А это — Федеральная резервная банкнота. Обратите внимание на надпись: Federal Reserve Note. Не «United States Note», не «Treasury Note», а именно Federal Reserve Note. Что это значит? А то, что эти деньги напечатаны не государством, а частной корпорацией под названием Федеральная резервная система.

Она замолчала, давая зрителям время осознать услышанное.

— Сейчас кто-то из вас скажет: «Сара, ты сумасшедшая. ФРС — это государственный орган, он подчиняется Конгрессу, его главу назначает президент». Да, формально — да. Но давайте копнем глубже.

Она взяла со стола распечатку — статью из Закона о Федеральном резерве 1913 года — и начала читать вслух:

— «Федеральные резервные банки являются корпорациями, созданными для ведения банковской деятельности. Акционерами этих банков могут быть только коммерческие банки, входящие в систему ФРС». Вы слышите? Акционерами! У ФРС есть акционеры! Это частные банки. Это не государство!

Она бросила распечатку на стол и снова посмотрела в камеру.

— Теперь вопрос на засыпку. Если ФРС — это частная корпорация, то кто ею владеет? Официальный ответ: мы не знаем. Акции ФРС не торгуются на бирже, имена акционеров засекречены. Неофициальный ответ — их знают. Это крупнейшие банки Уолл-стрит: J.P. Morgan Chase, Citibank, Bank of America, Goldman Sachs, Morgan Stanley. Те самые банки, которые получили миллиарды долларов от правительства во время кризиса 2008 года. Банки, которые владеют ФРС, получили деньги от правительства, которое заняло их у ФРС. Круг замкнулся. Деньги вышли из кармана налогоплательщика, прошли через правительство, ФРС и вернулись в карманы акционеров ФРС — тех же самых банков.

Сара отпила глоток воды из стакана — простой воды, без газа, без льда.

— Теперь давайте поговорим о том, что было ДО создания ФРС. До 1913 года. Многие из вас думают, что до этого в Америке был хаос, дикие кошки, финансовые паники и всеобщее безобразие. И что ФРС пришла и навела порядок. Это ложь. Чистая, откровенная ложь.

Она вывела на экран график — инфляцию в США с 1800 по 1913 год.

— Посмотрите на этот график. С 1800 по 1913 год цены в США выросли всего на 30 процентов. За сто тринадцать лет! Тридцать процентов. Это меньше, чем инфляция за один год сейчас. Почему? Потому что деньги были привязаны к золоту. Правительство не могло печатать их без ограничений. Если золота в подвале было на сто миллионов долларов — значит, в обращении могло быть не больше ста миллионов бумажек. Простая арифметика.

Она переключила график — инфляция после 1913 года. Кривая взлетала вверх, как ракета, запущенная с мыса Канаверал.

— А теперь посмотрите сюда. 1913 год — создание ФРС. С этого момента доллар перестал быть привязанным к золоту — сначала частично, а с 1971 года и полностью. Президент Никсон закрыл «золотое окно» — отменил обмен долларов на золото для иностранных правительств. И что мы видим? С 1913 по 2024 год доллар потерял 96 процентов своей покупательной способности. Девяносто шесть процентов! Если вы отложили тысячу долларов в 1913 году, сегодня на них можно купить то, что в 1913 году стоило сорок долларов.

Сара на секунду замолчала, давая цифрам осесть в головах зрителей.

— Кто украл эти 960 долларов из каждой тысячи? ФРС. Не коммунисты, не социалисты, не марсиане. Федеральная резервная система — частная корпорация, которая печатает деньги и дает их правительству в долг под проценты. Инфляция — это налог, за который не надо голосовать. Самый удобный налог в истории человечества.

Она взяла со стола книгу — старую, потрепанную, с выцветшей обложкой — и подняла ее к камере.

— Это «Трактат о деньгах» Джона Мейнарда Кейнса, великого экономиста, который обожал правительства и ненавидел золото. В этой книге он пишет: «Путем инфляции правительство может конфисковать тайно и незаметно значительную часть богатства своих граждан». Тайно и незаметно. Кейнс не осуждал это — он восхищался. Потому что инфляция позволяет правительству тратить деньги, не спрашивая разрешения у граждан. Не повышая налоги. Не объявляя войну. Просто печатая.

Сара закрыла книгу, положила ее на стол и посмотрела в камеру — долгим, тяжелым взглядом, от которого у зрителей пробегали мурашки по спине.

— Итак, резюмирую. До ФРС — золотой стандарт, стабильные цены, деньги, которые нельзя напечатать по желанию. После ФРС — инфляция, потеря 96 процентов покупательной способности доллара, налогоплательщики платят проценты частным банкам за право пользоваться собственными деньгами. Вывод: ФРС — это не защитник экономики. Это паразит. И чем больше людей это поймут, тем быстрее эта система рухнет.

Она нажала кнопку «Стоп» на пульте, и красный индикатор погас. Сара откинулась на спинку кресла и выдохнула — шумно, устало.

Запись подкаста была закончена. Но в голове все еще крутилась мысль, которая не давала ей покоя уже несколько дней: человек из России. Историк. С документами о встрече на острове Джекил.

Сара посмотрела на телефон, лежащий на столе. Экран был темным. Ответа от Алексея Воронцова все не было.

Но она знала, что он приедет. Или не приедет. Или его убьют по дороге, как убили того парня, Дмитрия.

Она взяла телефон, набрала сообщение: «Будьте осторожны в аэропорту. Если что-то покажется странным — уходите. Лучше опоздать на рейс, чем не прилететь вообще».

Отправила.

В подвале было тихо. Слышно было только гудение серверов и далекий шум машин на Атлантик-авеню.

Сара закрыла глаза и вспомнила деда.

Джона Коннорса, ветерана Второй мировой, который после войны открыл маленькую пекарню в Куинсе. Он не был богатым, но был счастливым. Пек хлеб, растил детей, откладывал деньги на черный день. А в 2008 году, когда Lehman Brothers рухнул, а за ним — весь рынок, дед потерял все. Его пенсионный счет, вложенный в акции, обнулился за одну неделю. Он прожил еще два года — и умер от сердечного приступа, когда его выселяли из дома, который он не мог больше оплачивать.

Сара тогда поклялась найти тех, кто это сделал. И найти тех, кто стоит за ними.

Она была уверена: ФРС, банкиры с Уолл-стрит, встреча на острове Джекил — это нити одной паутины. И если ей удастся распутать хотя бы часть из них, смерть деда не будет напрасной.

***

Москва, библиотека имени Ленина, читальный зал № 3 — два дня спустя после гибели Дмитрия.

Алексей вернулся в Москву рано утром, прямым рейсом из Петербурга. В самолете он не спал — сидел с закрытыми глазами, прокручивая в голове разговор с Димой, его слова об инфляции, о ФРС, об острове Джекил. За окном иллюминатора проплывали облака — белые, плотные, похожие на вату. Внизу, где-то под ними, остался Питер — город, который убил его друга.

В Шереметьево он взял такси — официальное, с шашечками и счетчиком, не то дешевое, которое можно заказать через приложение, потому что доверия к приложениям после всего случившегося не осталось. По дороге в город он несколько раз оглядывался назад — нет ли хвоста. Заднее стекло было темным, и он ничего не видел, кроме отражения собственного усталого лица.

Дома он принял душ, переоделся — черные джинсы, темно-синий свитер крупной вязки, те же оксфорды, что и в Питере — и сразу поехал в библиотеку. Не в ту, где работал обычно, а в Ленинку — главное книгохранилище страны, где можно было найти то, чего не было в открытом доступе.

Сейчас он сидел за тем же столом, что и несколько дней назад, но в папке у него были не только бумаги Стрешнева. Теперь здесь лежала красная папка Дмитрия — та самая, которую он подобрал с асфальта, — и несколько книг, заказанных через каталог.

Одна из них была старой, пыльной, с выцветшим золотым тиснением на корешке: «Алхимия и экономика: от свинца к золоту и от золота к бумаге», издание 1932 года. Автор — некий профессор Гарвардского университета, чье имя Алексей не запомнил, но содержание книги заставило его замереть на полуслове.

Он открыл книгу на главе, посвященной средневековой алхимии, и начал читать.

«Алхимики искали способ превращать свинец в золото. Они кипятили ртуть, смешивали серу, перегоняли растворы, молились, проклинали, сходили с ума. Но золото не получалось. Потому что свинец — это свинец. А золото — это золото. Из одного нельзя сделать другое без ядерной реакции, которую алхимики не знали.»

Алексей перелистнул страницу. Дальше шло то, что заставило его замереть.

«Но в XX веке алхимия стала реальностью. Не в химии — в экономике. Федеральная резервная система нашла способ превращать бумагу в золото. Вернее, в то, что люди принимают за золото. Она берет лист бумаги, наносит на него краску, водяные знаки, защитные нити — и вуаля! Сто долларов. Тысяча. Миллион. Сто миллионов. Из ничего. Из воздуха. Из свинца, если угодно.»

Алексей положил книгу на стол и уставился в стену, где в стеклянных шкафах застыли фолианты — молчаливые, древние, равнодушные.

Алхимия. Превращение одного в другое. Философский камень, который искали мудрецы тысячелетиями.

А ФРС нашла его в 1913 году. Просто взяла и напечатала деньги, которых не существовало.

Он снова взял книгу, дочитал абзац до конца.

«Разница между алхимиком и банкиром в том, что алхимик честно признавался: я пытаюсь сделать золото из свинца. Банкир говорит: я печатаю деньги, обеспеченные верой и доверием. Но где гарантия, что завтра вера не исчезнет? Что доверие не рухнет? Нигде. ФРС напечатала 23 триллиона долларов — и каждый из них — это просто клочок бумаги, который люди принимают за деньги, потому что другие люди тоже принимают его за деньги. Самое гениальное надувательство в истории: сделать людей соучастниками обмана.»

Алексей закрыл книгу, положил ее на стопку других — «История денег от древности до наших дней», «Золотой стандарт и Великая депрессия», «ФРС: Официальная история и неофициальные факты».

Он чувствовал, как голова идет кругом. Слишком много информации за слишком короткое время. Дима мертв. Стрешнев мертв. Человек в черном ходит за ним по пятам. А он, Алексей Воронцов, историк, который всегда верил в факты, цитаты и архивные выписки, теперь сидел в библиотеке и читал книги, которые называли его наивным дураком, который всю жизнь верил в ложь.

Он достал телефон, открыл заметки и начал писать:

«До 1913 года: деньги = золото. Государство не может печатать больше, чем имеет в подвалах. Инфляция минимальна. Правительство ограничено в расходах.

После 1913 года: деньги = бумага. ФРС может печатать сколько угодно. Правительство занимает у ФРС. Инфляция — механизм перераспределения.

Вывод: ФРС не нужна экономике. ФРС нужна правительству, чтобы тратить деньги, не спрашивая у граждан. И банкирам, чтобы богатеть на процентах.

Ключевой вопрос: КТО владеет ФРС? Официальный ответ — никому не известно. Неофициальный — крупнейшие банки Уолл-стрит.»

Он сохранил заметку, убрал телефон.

За окном темнело. Библиотека закрывалась через час. Алексей собрал книги, отнес их на стойку регистрации, получил отметку о возврате. Потом надел пальто, взял портфель — верный «Roncato», в котором лежали документы Стрешнева и Дмитрия, — и направился к выходу.

В гардеробе он задержался, внимательно осмотрел зал. Люди — студенты, профессора, пенсионеры — спокойно одевались, болтали, смеялись. Никто не смотрел на него. Никто не стоял в углу и не таращился холодными глазами.

Алексей выдохнул. Может, показалось? Может, усталость и стресс играют с ним злую шутку?

Он вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, заставил зажмуриться. Он направился к стоянке такси.

Всю дорогу домой он оглядывался назад, но хвоста не было.

Или он просто не умел его видеть.

***

Нью-Йорк, студия Сары Коннорс — ночь.

Алексей стоял перед веб-камерой на своем ноутбуке — старом «Lenovo» в потертом чехле — и смотрел на экран, где пульсировала зеленая точка — вызов на Zoom.

Он вернулся домой час назад, разобрал портфель, разложил бумаги на столе. Красная папка Дмитрия лежала отдельно — он все еще боялся к ней прикасаться, словно она была заражена чем-то, чем-то, что убило его друга.

Звонок от Сары пришел, когда он сидел на кухне и пил чай — черный, крепкий, с ложкой меда, который не чувствовал вкуса.

— Сара Коннорс запрашивает видеозвонок, — произнес голос приложения.

Алексей нажал «Принять».

Экран засветился, и он увидел ее — бледную, с темными кругами под глазами, в той же серой футболке, что и на видео. Только сейчас, без кольцевой лампы и профессионального освещения, она выглядела уставшей — по-настоящему уставшей, как человек, который не спит третьи сутки и живет на одной диетической коле и ненависти к системе.

— Мистер Воронцов, — сказала Сара. В голосе не было приветствия — только деловой тон.

— Можете звать меня Алексей, — ответил он. — И я не «мистер», а кандидат исторических наук. Если это имеет значение.

— Не имеет, — отрезала Сара. — Вы прислали документы?

— Нет. Сказал же — только лично.

— Это глупо, — Сара закатила глаза. — Мы на разных континентах. Я не могу прилететь в Москву, а вы — вы можете прилететь в Нью-Йорк?

— Могу, — твердо сказал Алексей. — И прилечу. Как только улажу дела здесь.

— Какие дела?

— Похороны друга.

Сара замолчала. Ее лицо стало жестче — если такое вообще возможно.

— Вашего друга убили, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я уверен в этом. Полиция говорит — несчастный случай.

— Полиция всегда говорит «несчастный случай», когда не хочет искать убийц. Или, когда убийцы — те, кого нельзя трогать.

Алексей кивнул.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказал он. — Не документы. Но кое-что, что объяснит, почему я вам звоню.

Он поднес к камере стодолларовую купюру — ту самую, с фиолетовыми пометками Стрешнева.

— Видите?

Сара приблизилась к экрану.

— Надпись. «Главный обман XX века». «ФРС». «Остров. Люди. 1910». Это профессор Стрешнев?

— Да. Он умер три недели назад. Сердечный приступ.

— И вы считаете, его тоже убили?

— Не знаю, — честно сказал Алексей. — Но после всего, что случилось с Димой, я не верю в случайности.

Сара откинулась на спинку кресла. На экране было видно, как она кусает губу — нервная привычка, которую она не могла побороть.

— Алексей, — сказала она. — Я занимаюсь этой темой семь лет. Я перерыла горы документов, разговаривала с десятками людей, которые «что-то знали». Большинство из них оказались сумасшедшими. Часть — мошенниками. Двое — пропали. Один — умер при странных обстоятельствах.

— Как Дмитрий?

— Как Дмитрий, — кивнула Сара. — И знаете, что я поняла за эти семь лет?

— Что?

— Что правда существует. И она где-то там, в архивах, в письмах, в старых газетах. Но до нее невозможно добраться, потому что те, кто ее знают, не хотят ею делиться. А те, кто пытаются — умирают.

Она помолчала, потом сказала:

— Но я все равно буду копать. Потому что, если я остановлюсь — значит, они победили. А я не хочу, чтобы они побеждали.

Алексей почувствовал, как внутри него поднимается что-то — не страх, не гнев, а что-то похожее на решимость. Он не был борцом по натуре. Он был историком. Наблюдателем. Тем, кто смотрит на прошлое со стороны и не вмешивается.

Но сейчас прошлое ворвалось в его настоящее. И убило его друга.

— Сара, — сказал он. — Я прилечу в Нью-Йорк. Через неделю. У меня есть документы, которые вы не видели. Письма Варбурга, стенограммы встречи на Джекиле, переписка членов Национальной валютной комиссии. Дмитрий собирал их пятнадцать лет. И он отдал их мне перед смертью.

Сара молчала. Ее глаза — усталые, с красными прожилками — смотрели на него с экрана, и в них читалось сомнение, смешанное с надеждой.

— Если вы врете, — сказала она, — я найду способ вас уничтожить. У меня есть подписчики. Три миллиона на YouTube, семьсот тысяч в Telegram. Я сделаю из вас посмешище.

— Я не вру, — сказал Алексей.

— Хорошо. — Сара кивнула. — Я даю вам адрес. Прилетайте. Но помните — за вами могут следить. За мной — точно. Если они увидят, что мы встречаемся, — будут проблемы.

— Они уже видели, — сказал Алексей. — Человек в черном. Он был в библиотеке, когда я забирал бумаги Стрешнева. Он был на месте гибели Дмитрия. И он был у моей гостиницы в Питере.

Сара нахмурилась.

— Описание?

— Лысый. Темные глаза. Хищный подбородок. Одет во все черное.

— Понятия не имею, кто это, — сказала Сара. — Но звучит как профессионал.

— Или как наемник.

— Или как наемник, — согласилась она. — Алексей, будьте осторожны. Не садитесь в такси, которое не заказывали. Не пейте ничего, что вам предложат незнакомцы. В аэропорту не отходите от вещей. И удалите этот звонок из истории.

— Удалю, — пообещал Алексей.

— Тогда до встречи.

Сара нажала «Отбой».

Экран погас.

Алексей закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. На кухне тикали часы — старые, механические, доставшиеся от бабушки. Тик-так, тик-так. Время шло.

Он думал о Ротшильдах, которые в 1820 году уже знали, как устроить мир. О Екатерине, которая в 1769 году ввела бумажные деньги, не подозревая, что через полтора века банкиры доведут эту идею до абсурда. О себе — историке, который всегда считал деньги просто деньгами, инструментом обмена, ни больше ни меньше.

Теперь он знал: деньги — это оружие. И ФРС — это не просто «Федеральная резервная система», а огромный, многотонный, тщательно смазанный механизм, который перемалывает судьбы людей, чтобы несколько семей на вершине могли купаться в роскоши.

Он взял телефон, написал Саре: «Я прилечу».

Ответ пришел через минуту: «Жду».

Алексей встал, подошел к окну. За стеклом — Москва, февраль, снег. Миллионы людей живут своей жизнью, не зная, что их деньги — просто бумажки. Что их сбережения тают каждый день. Что их дети будут жить хуже, чем они.

Он вдруг вспомнил слова Дмитрия из того последнего разговора: «Мы — личинки. Мы питаемся тем, что выделяет матка, и не можем выйти за пределы ее тела».

Может быть, Дмитрий был прав. Но Алексей Воронцов не хотел быть личинкой.

Он хотел знать правду.

Даже если эта правда убьет его.

Глава 4: Ураган над Манхэттеном

Нью-Йорк, октябрь 1907 года. Особняк Джона Пирпонта Моргана на углу Мэдисон-авеню и 36-й улицы.

Осенний вечер опускался на Манхэттен, обволакивая город липким туманом, который выползал из Ист-Ривер и полз между небоскребами, как призрак. Уличные фонари зажигались один за другим, разбрасывая желтоватые пятна на мокрый асфальт, по которому сновали экипажи и редкие автомобили — игрушки для сверхбогатых. Над крышами тянулись провода электрических трамваев, иногда высекая искры, когда ветер раскачивал их слишком сильно. Город пах углем, лошадиным потом и деньгами — тем особым запахом, который появляется, когда в одном месте собирается слишком много капитала.

Особняк Моргана стоял особняком — не только в переносном, но и в буквальном смысле. Это было массивное здание из серого гранита, с тяжелыми колоннами у входа и высокими арочными окнами, за которыми угадывались комнаты, залитые теплым светом газовых рожков. Здание напоминало скорее банк или мавзолей, чем частную резиденцию — и это соответствовало характеру человека, который в нем жил¹.

Внутри, в библиотеке на втором этаже, Джон Пирпонт Морган сидел в массивном кожаном кресле перед камином, где потрескивали поленья из вирджинского дуба. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стены, заставленные книгами в кожаных переплетах — от античных философов до современных трактатов о железнодорожных тарифах. Библиотека была его святилищем, местом, где он принимал самые важные решения. Здесь пахло воском, старой бумагой и дорогим табаком.

Моргану было семьдесят лет. Его лицо — тяжелое, с мясистым носом, который краснел от купероза, глубокими морщинами вокруг глаз и маленькими, колючими глазами, которые смотрели на мир так, будто мир был должен ему деньги — и не платил. Его знаменитые усы — всегда аккуратно подстриженные, с проседью придавали ему шарма. В руках он держал сигару — гаванскую, толстую, с пеплом длиной в дюйм, который никак не хотел падать.

Напротив него, на низком диване из красного дерева, обитом зеленым бархатом, сидели трое: Джордж Перкинс, его старший партнер, худощавый мужчина с живыми глазами и нервными пальцами, которые постоянно теребили край жилета; Генри Дэвисон, еще один партнер, молодой, амбициозный, с гладко выбритым лицом и идеально завязанным галстуком; и Эдвард Берринг — представитель английского банкирского дома, прибывший в Нью-Йорк накануне по делам о железнодорожных облигациях.

— Дамы играют в бридж в малой гостиной, — произнес Морган, выпуская клуб дыма к потолку, где лепнина изображала сцены охоты на кабана. — Миссис Морган развлекает жену сенатора Бриджа. Им не следует мешать.

Он говорил медленно, с хрипотцой, которая появлялась к концу каждого дня — голос человека, который проводил слишком много времени, отдавая приказы. Его костюм — черный сюртук из тонкого английского сукна, белая рубашка с накрахмаленным воротничком, темно-синий жилет с золотой цепочкой часов, на которой висела платиновая печатка с фамильным гербом — сидел на нем как броня. Даже в домашней обстановке Джон Пирпонт Морган не снимал доспехов.

Перкинс наклонился вперед, держа в руках телеграмму на тонкой рисовой бумаге. Телеграмма была из Бостона, от агента, который следил за ситуацией на медном рынке.

— Джек, — сказал Перкинс — только ближайшие партнеры могли называть Моргана этим именем, — дела плохи. Хайнце загнал себя в угол. Он скупил акций United Copper больше, чем может оплатить.

Морган не ответил. Он смотрел в огонь, и его маленькие глаза сузились еще больше.

— Сколько? — спросил он наконец.

— По разным оценкам, от пяти до восьми миллионов, — ответил Дэвисон. — Но не в этом проблема. Проблема в том, что Хайнце и его брат Отто использовали деньги банков Морса. Mercantile National Bank, National Bank of North America. Если эти банки рухнут, потянется цепочка.

Морган взял сигару, стряхнул пепел в хрустальную пепельницу — подарок от императора Германии, с золотым ободком и орлом на боку.

— Чарли Морс — дурак, — сказал Морган — спокойно, без эмоций, как врач, ставящий диагноз неизлечимому больному. — Он был дураком, когда захватывал рынок льда. Остался дураком, когда полез в банки. И умрет дураком.

Он помолчал, затем добавил:

— Но это не значит, что мы должны позволить ему утащить нас за собой.

Морган встал с кресла — грузно, опираясь на тяжелую трость из черного дерева с набалдашником из слоновой кости. Он прошелся по библиотеке, и пол под его весом жалобно скрипнул. Остановился у окна, за которым туман скрывал улицы Манхэттена — города, который он построил. Буквально. Его железные дороги пересекали континент. Его сталь определяла облик небоскребов. Его банки держали в своих подвалах золото всей Америки.

— Генри, — сказал он, не оборачиваясь. — Что говорят в клиринговой палате?

— Колеблются, — ответил Дэвисон. — Они не хотят спасать банки, которые связаны с Хайнце. Это вопрос репутации.

— Репутация, — усмехнулся Морган. — Репутация — это то, что мешает людям делать деньги. Если клиринговая палата не вмешается, паника начнется уже на этой неделе.

Он повернулся к Перкинсу:

— Джордж, свяжись с Кортелью. Завтра же. Скажи, что министр финансов нужен в Нью-Йорке. Через два дня. Не позже.

— Думаешь, он приедет? — спросил Перкинс.

— Приедет, — сказал Морган. — Потому что, если он не приедет, к понедельнику у нас будет обвал, по сравнению с которым 1893 год покажется пикником на лоне природы.

Морган вернулся в кресло, устало опустился в него. Кожа скрипнула.

— Что касается Хайнце, — сказал он, — пусть играет. Он уже проиграл. Вопрос не в том, рухнут ли его банки. Вопрос в том, кто подберет куски.

Он выпустил последнюю струю дыма, положил сигару в пепельницу, где она продолжала тлеть, наполняя комнату горьковатым ароматом.

— Завтра в девять утра у меня встреча с Бейкером и Стиллманом, — сказал он. — В моем кабинете на Уолл-стрит. Джордж, организуй, чтобы никто не входил. Даже мой секретарь.

Перкинс кивнул, сделал пометку в блокноте.

В библиотеке стало тихо. Только дрова потрескивали в камине да тикали настенные часы — старинные, работы английского мастера XVIII века, с маятником из позолоченной бронзы. Тик-так, тик-так.

Морган закрыл глаза. Он не был жестоким человеком — по крайней мере, в том смысле, какой вкладывают в это слово обыватели. Он не убивал людей своими руками. Он не крал чужие деньги. Он просто понимал одну простую вещь, которую не понимали другие: в мире, где деньги правят всем, тот, у кого их больше, правит миром. А если для того, чтобы их стало еще больше, нужно, чтобы кто-то разорился — что ж, значит, такова воля Божья.

Он перекрестился — машинально, как делал каждое утро и каждый вечер, — и прошептал короткую молитву.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

https://www.americanheritage.com/lion-street?issue=50913

Вернуться