Злись на меня медленно

Глава 1. Та, которая сажает деревья там, где их быть не должно

Аня не любила октябрь.

Не за дожди — они были привычны. Не за холод — она куталась в старый шерстяной свитер, который пах домом и немного — бабушкой. Она не любила октябрь за то, что в этом месяце деревья сбрасывают листья, обнажая свои скелеты, и становится видно, как много в мире пустоты. Серая листва устилает асфальт, ветер гоняет её по углам, и каждый раз, глядя на обнажённые ветви, Аня чувствует: всё живое когда-нибудь умирает. И ничего с этим не поделать.

Но сегодня у неё была цель.

Она стояла во внутреннем дворе госпиталя имени Пирогова, держа в руках макет, который создавала три недели. Три недели бессонных ночей, когда она сидела за столом и пересчитывала миллиметры, чтобы идеально вписать скамейку в этот негостеприимный угол. Три недели, когда она отказывалась от ужинов с подругами, от прогулок с Шпротом, от сна, потому что каждая деталь должна была быть идеальной.

— Анна Сергеевна, вы уверены, что это сработает? — спросила её ассистентка Катя, девушка-практикантка с вечно испуганными глазами. Она стояла в двух шагах с блокнотом и переминалась с ноги на ногу, явно боясь, что сейчас что-то пойдёт не так. — Галина Борисовна говорила, что ей нужен газон и три куста.

— Галина Борисовна — главврач, — спокойно ответила Аня, не поднимая глаз. Она поправляла крошечный кустик на макете, приклеивая его к основанию. — А я — архитектор. Я знаю, что здесь нужно.

— И что же?

— Жизнь. — Аня выпрямилась и посмотрела на Катю. — Не газон, а жизнь.

Она провела рукой по макету. Маленькие деревья — карликовые яблони, специально подобранные для северного климата. Кустарники с разноцветными листьями — они будут менять цвет осенью и весной, чтобы радовать глаз в любое время года. Дорожки из светлого камня, которые не скользят в дождь и не раскаляются летом. Скамейки с подлокотниками — удобные для пожилых и для родителей с детьми. И главное — центр композиции: круглая клумба с цветами, которые не требуют много света. Цветы, которые будут жить.

— Красиво, — сказала Катя. Её голос дрогнул. — Очень красиво. Но Галина Борисовна…

— Я поговорю с Галиной Борисовной.

— Вы не боитесь?

— Боюсь. — Аня улыбнулась уголками губ. — Но если я буду бояться, здесь так и останется серость. А серость убивает. Я не хочу быть архитектором, который строит кладбища.

Она подняла голову. Окна госпиталя смотрели на неё сотнями глаз — больничные палаты, кабинеты, коридоры. За каждым окном кто-то был: пациент, который смотрит в потолок; врач, который подписывает рецепты; санитарка, которая вытирает пол. В одном из окон, на третьем этаже, она увидела чей-то силуэт. Женщина в белом халате смотрела вниз. Галина Борисовна.

Она стояла неподвижно, сложив руки на груди, и наблюдала за Аней. Её лицо не выражало ничего — ни одобрения, ни неодобрения. Только холодное любопытство.

— Она смотрит, — прошептала Катя.

— Пусть смотрит, — ответила Аня. — Я здесь для того, чтобы сажать деревья там, где их быть не должно.

Катя нервно хмыкнула и принялась записывать что-то в блокнот.

Аня не заметила, как он подошёл.

Она стояла на коленях, поправляя ветки, которые чуть сдвинулись, когда она переставляла макет. Сосредоточенная, мокрые пряди волос прилипли ко лбу, пальцы были перепачканы клеем и землёй. Она чувствовала себя маленьким богом, создающим свой мир из бумаги, веток и чужой надежды.

— Извините, — раздался голос. Глухой, низкий, усталый. — Я не заметил.

Она подняла глаза.

Мужчина стоял в двух шагах от её макета. Высокий, с тёмными волосами, небрежно зачёсанными назад. На нём была серая толстовка с выцветшим логотипом больницы — видно, что старая и любимая. Его лицо было осунувшимся, под глазами — фиолетовые круги, которые говорили о том, что он не спал несколько ночей подряд. И глаза — странные. Бледно-серые, почти стальные. Пустые. Но не до конца. Как будто внутри них тлела маленькая лампочка, которая вот-вот погаснет.

Но она не успела задуматься об этом. Потому что её взгляд опустился ниже.

На макет. На его ногу.

Его ботинок — чёрный, кожаный, дорогой, с острым носком — стоял ровно посередине её планшета. Того самого планшета, который она держала в руках, как младенца. Того самого, на котором она выверяла каждую линию, каждый угол, каждый миллиметр.

Она услышала треск.

Сначала тонкий, почти незаметный — как будто что-то сломалось внутри. А потом — громкий, резкий, как звук разбитого стекла.

Макет хрустнул. Ветки, которые она клеила до двух ночи, разлетелись в разные стороны. Капли клея — те самые, что застыли на её пальцах — брызнули на асфальт. Скамейка, которую она так аккуратно собирала, развалилась на три части.

Аня смотрела на это, и внутри неё что-то оборвалось. Не макет. Что-то более хрупкое. Надежда. Её хрупкая, нежная надежда на то, что этот двор может стать другим.

— Вы… — начала она, и голос дрогнул. — Вы только что… это… три недели…

Она замолчала, потому что слова не имели смысла.

Мужчина стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего — ни сожаления, ни гнева. Только пустота. Словно он смотрел на сломанный макет, как на что-то незначительное.

— Я не заметил, — повторил он. — Извините.

— «Извините»? — Аня встала на ноги, отряхивая колени. Земля прилипла к джинсам, и она чувствовала, как холод от асфальта поднимается к костям. — Три недели. Три недели моей жизни. И вы говорите «извините»?

— Я был на дежурстве. — Его голос был ровным, без интонаций. — Не спал два дня. Я не смотрел под ноги.

— И на людей тоже, — сказала она, забирая из его рук искорёженную скамейку. — Вы вообще смотрите на людей? Или вы только на черепа смотрите?

Она сама не знала, зачем это говорит. Но слова летели, как сорванные листья.

Мужчина молчал. Потом наклонился и начал собирать ветки. Медленно, аккуратно, как будто это были не сухие палки, а что-то более хрупкое.

— Оставьте, — сказала Аня. — Вы всё равно не сможете починить.

— Я починю.

— Вы даже не знаете, из какого они материала.

— Я нейрохирург, — сказал он, выпрямляясь. Его рука сжимала ту самую миниатюрную скамейку. — Я шью человеческие нервы толщиной с нитку. Со скамейкой справлюсь.

Аня замерла.

Она посмотрела на него по-другому. На его руки — широкие, с длинными пальцами. Хирургические руки. Аккуратные. Но не изнеженные — сильные. На его глаза — уставшие, но с той маленькой лампочкой внутри.

— Вы нейрохирург, — повторила она.

— Кирилл. — Он протянул руку. — Кирилл Андреевич.

Она не пожала её. Смотрела на его ладонь и чувствовала, как внутри неё поднимается волна чего-то тёплого. Или это просто гнев утихал?

— Аня, — сказала она наконец. — Анна Сергеевна. Но можно просто Аня.

— Аня, — повторил он. Словно пробовал имя на вкус. — Хорошее имя.

— Вы всегда разбиваете чужие макеты и знакомитесь?

— Нет. — Он почти улыбнулся. — Обычно я спасаю жизни. А сегодня — разбил чужую мечту.

Она хотела ответить колкостью. Но не успела.

— Анна Сергеевна! — раздался голос Кати. — Галина Борисовна вас ждёт!

Катя стояла у дверей госпиталя, испуганно глядя на них. Её блокнот выпал из рук.

Аня вздохнула.

— Я должна идти, — сказала она Кириллу. — А вы…

— Я починю, — повторил он. — Я обещаю.

— Вы никому ничего не обещали.

— Вам обещаю.

Он развернулся и ушёл — не оглядываясь, с той небрежной походкой, которая говорила о том, что ему всё равно. Или о том, что он просто слишком устал, чтобы притворяться.

Аня осталась стоять с искорёженным макетом в руках.

— Я убью его, — сказала она Кате.

— Он починит, — робко сказала Катя.

— Он нейрохирург. Он привык оперировать головы, а не чинить скамейки.

Но Аня почему-то не была уверена в этом.

Она смотрела, как он идёт по коридору. Серая толстовка. Небрежная походка. Руки в карманах.

«Почему мне кажется, что мы ещё встретимся?» — спросила она себя.

И не нашла ответа.

Тендер.

Аня стояла перед дверью кабинета Галины Борисовны и чувствовала, как пот стекает по спине. Она нервничала — это было заметно по её рукам, которые слегка дрожали. Она сунула их в карманы пальто, но это не помогло.

— Входите, — раздался голос из-за двери.

Она вошла.

Кабинет Галины Борисовны был стерильным, как операционная. Белые стены, белая мебель, белые занавески. Никаких личных вещей — ни фотографий, ни статуэток, ни цветов. Только дипломы на стенах и табличка «Главный врач» на столе. Женщина, которая не ошибалась. Женщина, которая не прощала. Женщина, которая прятала свою человечность за белым халатом.

— Анна Сергеевна, — сказала Галина Борисовна, не поднимая головы. — Садитесь.

Аня села. На столе лежал её проект — те самые чертежи, над которыми она работала три недели. Галина Борисовна просматривала их, перелистывая страницы с каким-то механическим спокойствием.

— Я просмотрела ваш проект, — сказала она. — И мне он не нравится.

Аня замерла. Её сердце ухнуло в пятки.

— Почему? — вырвалось у неё.

— Потому что он живой. — Галина Борисовна подняла глаза. — Я не хочу жизни в этом дворе. Я хочу стерильности. Газон, три куста, скамейка. Без характера. Без ярких красок.

— Но… — Аня попыталась возразить. — Это место может быть местом силы. Для пациентов. Для врачей. Чтобы было за что зацепиться глазами.

— Я знаю, что такое место силы, — сухо сказала Галина Борисовна. — Я главврач. Но у меня есть санитарные нормы, бюджеты и инспекции. Вы приносите мне проект, который невозможно реализовать в этом дворе. Там нет света, там сырость, там плесень на стенах.

— Я рассчитала всё. — Аня чувствовала, как голос начинает дрожать. — Дренаж, освещение, даже ветер. Я провела три недели…

— Я видела, сколько вы провели, — перебила Галина Борисовна. — И видела, сколько вы не спите. Вы хороший архитектор. Но вы не понимаете больницу.

— А вы не понимаете, что такое надежда, — тихо сказала Аня.

Тишина.

Галина Борисовна смотрела на неё. Её глаза, стальные и холодные, вдруг дрогнули. Только на мгновение. Но Аня заметила.

— Моя бабушка лежала в такой же больнице три года назад, — сказала Аня. — Она умерла. Но единственное, что она хотела — выглянуть в окно и увидеть не серую стену, а зелёный куст. Чтобы было за что зацепиться глазами, пока сердце решает, биться ему или нет.

В кабинете повисла тишина. Катя, стоявшая у дверей, затаила дыхание.

— Ваша бабушка, — сказала Галина Борисовна наконец, — была хорошим человеком. Но я здесь решаю судьбы живых. И я не могу позволить себе роскошь — сажать деревья там, где их быть не должно.

— Я умею сажать там, где их быть не должно, — сказала Аня. — Это моя работа. Моя жизнь. Моя надежда.

— Проект закрыт, — сказала Галина Борисовна. — Вы свободны.

Аня встала. Её ноги дрожали. Но она не собиралась сдаваться. Она подошла к двери, остановилась и обернулась.

— Вы ошибаетесь, — сказала она. — Ваша больница может быть лучше. Но вы боитесь. Вы боитесь жизни. Вы боитесь, что если впустите её — потеряете контроль. Но контроль — это не жизнь. Это смерть в белом халате.

Она вышла. Дверь за ней закрылась.

Коридор был пуст. Серая плитка, дешёвый кафель, запах хлорки и лекарств. Всё то же, что было в больнице её бабушки. Всё та же безнадёжность.

Аня прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. Она чувствовала, как внутри неё что-то разрывается — надежда, вера, желание изменить этот мир. Всё, что она любила, все её проекты, все её идеи — они разбивались о стену безразличия, как волны о скалы.

«Что я здесь делаю? — спросила она себя. — Зачем я пришла в эту больницу? Зачем я тратила три недели? Зачем я вообще занимаюсь тем, что никто не ценит?»

— Держите.

Она открыла глаза.

Перед ней стоял он. Нейрохирург с усталыми глазами и небрежной походкой. Он держал пластиковый стаканчик с кофе из автомата.

— Это отравление, а не кофе, — сказала Аня, но стакан взяла. Её пальцы коснулись его — и ей показалось, что воздух между ними нагрелся.

— В этой больнице выбора нет, — сказал Кирилл. — Либо это, либо капельница с физраствором.

Он сел на подоконник напротив неё — без разрешения, как будто они были знакомы сто лет. Его рука легла на колено, и Аня заметила, как он устало опустил плечи.

— Вы следили за мной? — спросила она.

— Нет. Я видел, как вы выходили из кабинета. У вас был такой вид… — он замолчал на мгновение. — Как будто что-то оборвалось внутри.

— Потому что оборвалось, — сказала Аня. Она поднесла стаканчик к губам и сделала глоток. Кофе действительно был отвратительным — горьким, с кислинкой и привкусом картона. Но он грел. И это было важно. — Три недели работы в мусорку. Галина Борисовна… она не хочет жить.

— Она боится, — поправил Кирилл. — Она боится, что если впустит жизнь — потеряет контроль. А контроль — это всё, что у неё есть. У неё мать лежит в кардиологии, она тоже боится. Все они здесь боятся. Просто одни прячут это за халатами, другие — за цинизмом.

— Вы всегда такой… циничный? — спросила Аня, делая ещё один глоток.

— Я нейрохирург, — сказал он. — Мы не циничные. Мы просто уставшие.

Она улыбнулась. Впервые за этот день.

— Знаете, — сказала она, — когда я увидела вас сегодня, я подумала: «Этот человек не улыбается никогда».

— А вы улыбаетесь всем.

— Это моя профессия. Я архитектор. Мы улыбаемся деревьям.

Кирилл улыбнулся. Не краем губ — по-настоящему. Криво, неловко, как будто разучился. Его глаза на секунду потеплели, и маленькая лампочка внутри них загорелась чуть ярче.

— Вы улыбнулись, — сказала Аня.

— Не привыкайте.

— Слишком поздно.

Она отпила ещё немного кофе. И вдруг поняла, что почему-то стало легче. Как будто этот незнакомый человек с усталыми глазами и циничным голосом сделал что-то важное — не сказал ей, что всё будет хорошо, а просто был рядом.

Она пришла домой в восьмом часу вечера. Уставшая, продрогшая, с искорёженным макетом в сумке.

Шпрот встретил её у дверей — сидел на коврике с таким видом, будто ждал её весь день.

— Привет, Шпротик, — сказала Аня, снимая пальто. — Я сегодня провалила тендер. И какой-то нейрохирург наступил на мой макет.

Шпрот моргнул. Его жёлтые глаза смотрели на неё с пониманием.

— Он сказал, что починит, — добавила Аня, проходя на кухню. — Скамеечку. Маленькую. Но макет уже не нужен. Галина Борисовна зарубила проект.

Шпрот фыркнул. Он явно не одобрял Галину Борисовну.

Аня села на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Шпрот подошёл и улёгся у неё на коленях. Она гладила его, и постепенно напряжение уходило.

— Он странный, — сказала она коту. — Этот нейрохирург. Сказал, что я не умею сдаваться. Откуда он знает? Мы даже не знакомы.

Шпрот не ответил. Он просто мурчал, и его мурчание было теплее, чем слова.

Аня достала из сумки сломанную скамейку. Маленькую, деревянную, склеенную — она уже начала рассыпаться. Но в том, как аккуратно он её держал, было что-то большее, чем просто желание исправить свою ошибку.

— Может быть, я всё-таки приду завтра, — сказала она тихо.

Шпрот вздохнул. «Ты влюбилась», — говорил его взгляд.

— Нет, — сказала Аня. — Я не влюбилась. Я просто пью утренний яд.

Но она знала, что врёт.

Глава 2. Кофе, который не спасает, но греет

Аня не знала, зачем она пришла на следующий день.

Но она пришла.

В семь утра. В тот же коридор. К тому же автомату с кофе. Она стояла в нескольких шагах, сжимая в руках монетку, и чувствовала себя подростком, который боится подойти к объекту своей тайной симпатии.

— Я знал, что вы придёте, — раздался голос.

Она обернулась. Кирилл сидел на подоконнике, на том же месте, что и вчера, и пил отвратительный кофе из пластикового стаканчика. Он не обернулся, но она видела, как его плечи слегка расслабились, когда он услышал её шаги.

— С чего вы взяли? — спросила она, подходя ближе.

— Потому что вы не умеете сдаваться, — сказал он, поворачивая голову. — Иначе не стали бы архитектором. Архитекторы — они как сорняки. Пробиваются сквозь асфальт, даже когда их не ждут.

Она села на подоконник рядом с ним. Почти касаясь плечом. Достала монетку и вставила в автомат. Кофе полился в стаканчик — с тем же мерзким запахом жжёных зёрен и молока.

— Вы правы, — сказала она, делая глоток. — Я не умею сдаваться. Это моя проблема. Я могу биться головой о стену годами.

— А может, это не проблема, — сказал он. — Может, это ваша сила.

— Вы всегда говорите такие философские вещи по утрам?

— Нет. Обычно я говорю «откройте рот» и «не двигайтесь». — Он почти улыбнулся. — С вами — по-другому.

Она смотрела на него. На его профиль — резкий, чуть угловатый, с тёмными кругами под глазами. На руки — хирургические, сильные, но какие-то… нежные. Почему-то ей захотелось коснуться их.

— Вы не спите? — спросила она.

— Я нейрохирург. Мы не спим. Мы существуем в другом измерении.

— И как там, в другом измерении?

— Там холодно. И много крови. Но иногда заходит человек с макетом сада и говорит, что жизнь продолжается.

Она улыбнулась. Он — тоже.

Они сидели так целый час — пили отвратительный кофе и говорили ни о чём. О том, что за окном холодно. О том, что в больнице всегда пахнет хлоркой. О том, что Шпрот — лучший кот в мире.

И в этом «ни о чём» было что-то важное.

Аня не заметила, как время пролетело. Она опоздала на встречу с клиентом. Но ей было всё равно.

Она не рассказала ему, почему ушла от Марата.

Но она думала об этом, когда шла по коридору после их встречи. Марат — её бывший жених, который мог дать ей всё: деньги, статус, безопасность. Но он не мог дать ей одного — свободы.

Она вспомнила тот день, когда решила уйти.

Это было за три дня до свадьбы. Она сидела в их общей квартире, в спальне, которая пахла его дорогим одеколоном. На столе лежали приглашения, меню, список гостей. Всё было идеально — как и он. Идеальный мужчина, идеальная свадьба, идеальная жизнь.

Аня смотрела на себя в зеркало и не узнавала себя. Она была в идеальном белом платье, с идеальной причёской, с идеальным макияжем. Идеальная кукла.

— Ты готова? — спросил он, входя в комнату.

— Да, — сказала она.

— Ты выглядишь прекрасно.

— Спасибо.

Он подошёл к ней, поцеловал в висок, и она почувствовала, как её тело напряглось. Не от страха — от ощущения, что она перестаёт быть собой. Она была его трофеем, его собственностью, его идеальной женщиной.

— Марат, — сказала она. — Я не могу.

— Что?

— Я не могу выйти за тебя замуж.

Он замер. Его лицо не изменилось. Оно осталось идеальным, как всё, что его окружало.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть идеальной. Я хочу быть живой. А с тобой я — только картинка.

Она сняла платье, переоделась в джинсы, взяла Шпрота и ушла. Она не оглядывалась. Потому что если бы оглянулась — увидела бы его лицо, полное недоумения, и, возможно, передумала бы. Но она не оглянулась.

И сейчас, идя по коридору госпиталя, она поняла, что не жалеет. Даже несмотря на то, что Марат угрожал ей. Даже несмотря на то, что она осталась без денег и статуса.

— Ты выглядишь задумчивой, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Кирилл стоял в нескольких шагах, держа в руках два стаканчика кофе — уже нормального, не из автомата. Откуда-то с улицы, пахнущего свежестью.

— Я принёс нормальный, — сказал он. — Тебе нужен перерыв.

— Ты всегда такой… настойчивый?

— Только когда вижу, что человеку нужно.

Она взяла стаканчик, и их пальцы снова коснулись. Ей показалось, что воздух вокруг них нагрелся.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Они стояли посреди коридора, и мимо них проходили медсёстры и санитары. Но Аня не замечала их. Она смотрела на него — на его усталые глаза, на его небрежную походку, на его странную, немного неуклюжую улыбку.

— Почему ты это делаешь? — спросила она.

— Что?

— Приносишь мне кофе. Сидишь со мной. Говоришь мне, что я не умею сдаваться.

Он помолчал. Потом сказал:

— Потому что ты — первая, кто посмотрел на меня не как на нейрохирурга. А как на человека.

— И какого человека ты увидел?

— Того, кто устал, но не сдаётся. Того, кто разбил твой макет и испугался, что ты никогда не простишь.

— Я не простила, — сказала она.

— Я знаю. Поэтому я буду носить тебе кофе, пока ты не простишь.

Она улыбнулась. Не сдерживаясь. По-настоящему.

— Ты странный, — сказала она.

— Ты тоже.

— Это комплимент?

— Это факт.

Она взяла у него стаканчик. Пахло свежестью и чем-то ещё — его присутствием, его теплотой.

— Завтра в это же время? — спросила она.

— Я буду здесь.

Он ушёл. Не оглядываясь. Но она заметила, что его походка стала чуть увереннее.

Той ночью Аня не спала.

Она лежала в кровати, смотрела в потолок и думала о нём. О его усталых глазах. О его руках. О его странной, неуклюжей улыбке.

Шпрот сидел на её подушке и смотрел на неё с укором.

— Ты что, влюбилась? — говорил его взгляд.

— Нет, — сказала Аня. — Я не влюбилась. Я просто… не могу перестать думать о нём.

Шпрот фыркнул. «Влюбилась», — подумал он.

— Это не любовь, — сказала она ему, как будто он мог ответить. — Это просто… симпатия. Интерес. Я хочу понять, почему он такой. Почему он работает в этой больнице, хотя мог бы быть в частной клинике. Почему он не спит по ночам. Почему он…

Она замолчала. Потому что поняла: она хочет понять его.

— Чёрт, — сказала она. — Кажется, я влюбилась.

Шпрот отвернулся. «Наконец-то», — подумал он.

На следующий день она снова пришла.

В семь утра. В тот же коридор. К тому же подоконнику.

Он уже был там — сидел, пил кофе и смотрел в окно.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не оборачиваясь.

— Откуда?

— Потому что ты не умеешь сдаваться.

— Это ты уже говорил.

— Я повторю, если нужно.

Она села рядом. Достала свой стаканчик — на этот раз она купила нормальный кофе в кофейне и принесла с собой.

— Я принесла свой, — сказала она.

— Я тоже купил, — сказал он.

— Тогда у нас два кофе.

— Значит, будем пить два.

Они сидели и пили. Молчали. Но тишина между ними была не неловкой — тёплой.

— Почему ты работаешь здесь? — спросила она наконец.

— Потому что здесь нужны врачи.

— А в частной клинике нужны больше?

— В частной клинике больше платят, — сказал он. — Но здесь больше жизни.

— Разве?

— Да. Здесь приходят те, у кого нет выбора. Те, кто не может позволить себе частную клинику. Они — настоящие. С ними нет фальши.

— А ты не устаёшь?

— Устаю. — Он повернулся к ней. — Я так устаю, что иногда мне кажется, что я разваливаюсь на куски. Но потом я вижу что-то, что меня держит.

— Что?

— Твой макет, — сказал он. — Идею, что можно посадить дерево там, где ничего не растёт. Это даёт мне надежду.

Она смотрела на него, и ей казалось, что сейчас она увидит его настоящего — не усталого врача, а человека, который умеет мечтать и не боится признаваться в этом.

— Ты странный, — сказала она снова.

— Ты уже говорила.

— Я повторю, если нужно.

Он улыбнулся. И она поняла, что эта улыбка теперь принадлежит ей.

Она вернулась домой в десятом часу вечера. Уставшая, но счастливая.

Шпрот встретил её у дверей, как всегда.

— Я снова видела его, — сказала она, снимая пальто.

Шпрот моргнул. «Я знаю», — говорил его взгляд.

— Мы пили кофе. Два часа. Говорили о всякой ерунде. А потом он сказал, что я даю ему надежду. Что я — его надежда.

Шпрот подошёл к ней и потёрся о её ногу. «Ты влюблена», — сказал он.

— Да, — призналась Аня. — Кажется, я влюблена.

Шпрот вздохнул и пошёл на кухню. «Наконец-то», — подумал он. — «А то я уж начал волноваться, что она так и останется одна».

Аня пошла за ним, налила ему паштет, а себе — чай.

— Как думаешь, у нас что-то получится? — спросила она кота.

Шпрот не ответил. Он был занят паштетом.

— Я знаю, что ты не умеешь говорить, — сказала она. — Но я верю в нас.

Шпрот поднял голову и посмотрел на неё. «Верь, — говорил его взгляд. — Но не забудь про паштет».

Аня засмеялась.

Глава 3. Три часа ночи. Двор, где ничего не растёт

Всё случилось в четверг.

Аня приехала в больницу в половине одиннадцатого вечера — доделывать светильники. Галина Борисовна разрешила их повесить только ночью, «чтобы не мешать процессу выздоровления». Что за процесс такой, от которого мешают светодиодные ленты в форме листьев, Галина Борисовна не объяснила.

Аня не спорила. Ей было проще работать ночью. Тишина. Никто не дышит в спину. И можно делать вид, что ты не думаешь о нейрохирурге, который каждое утро пьёт с тобой отвратительный кофе и каждое утро находит повод сказать что-то, от чего внутри всё переворачивается.

«Сегодня вы опять в этом свитере. Знаете, он вам идёт. Потому что вы в нём похожи на человека, который не боится испачкаться в земле».

— Дурак, — прошептала Аня, вкручивая лампочку в третий светильник. — Сказал бы прямо, что нравлюсь. Или нет. Лучше нет.

Кот Шпрот остался дома. Спал на её подушке, поджав лапы. Умный кот. Не ходит по больницам, не влюбляется в угрюмых хирургов, не вкручивает лампочки в одиннадцать ночи.

Она закончила с четвёртым светильником в половине первого. Двор преобразился: тёплый, мягкий свет стелился по дорожкам, выхватывая из темноты стволы будущих деревьев (которые главврач пока не одобрила), скамейку (ту самую, починенную) и странную тишину.

Обычно в больницах тишина давящая. А здесь — как будто двор вдохнул и задержал дыхание.

Аня села на скамейку, достала термос с чаем и просто смотрела на свет. Она любила этот момент — когда работа закончена, и можно просто быть. Не доказывать. Не спорить. Не влюбляться.

Последнее не получалось.

Кирилл. Его руки. Его молчание. То, как он однажды сказал: «Вы — как сорняк. Вас не вытравить, даже если очень хочется». И она тогда обиделась. А потом поняла, что это был комплимент. Самый честный в его жизни.

Аня закрыла глаза. Чай остывал. Где-то далеко, на верхних этажах, работала вентиляция — мерно, усыпляюще.

Она не слышала шагов. Не слышала ничего, пока рядом не скрипнула скамейка.

— Не спи, — сказал голос. Чужой. Сломанный. — Ещё рано.

Аня открыла глаза. Рядом сидел Кирилл — но не тот, которого она знала. Не тот, кто шутил про кофе и человеческие нервы. Другой.

Он был в операционной форме. Зелёной. С тёмными пятнами на рукавах — вода или что-то другое, Аня предпочла не думать. Волосы слиплись, лицо белое, как бумага. А глаза — те самые, с усталой лампочкой — теперь не мигали. Лампочка погасла.

— Кирилл? — тихо спросила она. — Что случилось?

Он не ответил. Смотрел прямо перед собой. На неё — нет. На светильники? На деревья, которых нет? На то, что осталось там, в операционной?

Аня замерла. Она видела таких людей. После аварий. После похорон. Когда внутри всё сломалось, а снаружи — целое. Самые страшные. Потому что за них не зацепиться.

— Мальчик, — сказал Кирилл голосом, в котором не было ничего. — Восемь лет. Велосипед. Грузовик.

Аня молчала. Потому что правильных слов нет. И никогда не было.

— Мы делали всё. Пять часов. Он был в сознании до последнего, понимаешь? Держал меня за руку и говорил: «Дядя, мне больно, но я потерплю». Он терпел. А я…

Голос дрогнул. Первый раз. За все их утренние кофе, за все колкости и разговоры ни о чём.

— Я нейрохирург, — прошептал Кирилл. — Я шью нервы толщиной с нитку. А спасти восьмилетнего мальчика не смог. Потому что… потому что… боже…

Он закрыл лицо руками.

Аня никогда не видела, чтобы мужчины плакали. Не по-настоящему. В кино — да. В книгах — пожалуйста. А так, вживую, чтобы плечи дрожали, а дыхание превращалось в короткие, хриплые всхлипы — никогда.

И она не знала, что делать.

Обнять? Сказать «всё будет хорошо»? Позвать кого-то?

Нет.

Она просто села ближе. Совсем близко — плечом к плечу. И накрыла его своей курткой. Той самой, старой, в дырках от клея и землёй.

Кирилл вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на неё — в первый раз за этот вечер.

— Не уходи, — сказал он. Тихо. Так тихо, что слова почти растворились в вентиляции.

— Я не ухожу, — сказала Аня. — Я здесь. Я сажаю деревья там, где их быть не должно. Помнишь?

Он кивнул. Один раз.

— Тогда слушай, — Аня говорила медленно, как будто убаюкивала. — Этот двор будет жить. Я обещаю. Здесь будут деревья — высокие, шумные. И трава, по которой можно ходить босиком. И скамейки, на которых можно плакать. Я сделаю так, чтобы тот мальчик… чтобы все мальчики, которые здесь лежат, могли выглянуть в окно и увидеть не серую стену.

Кирилл молчал. Но его плечо перестало дрожать.

Они сидели так очень долго. Может, час. Может, три. Светильники горели, разгоняя темноту по углам. Кофейный автомат пискнул где-то в коридоре — кто-то не спал на дежурстве. А Аня всё сидела и держала его под курткой — не за руку, нет. Просто рядом.

В какой-то момент Кирилл выдохнул. Глубоко. Как ныряльщик, который наконец добрался до поверхности.

— Зачем ты здесь? — спросил он, не глядя. — В три часа ночи. В больнице. С идиотскими светильниками.

— Я архитектор, — сказала Аня. — Мне по долгу службы лезть туда, куда не просят.

Он повернул голову. Посмотрел на неё — долго, внимательно, по-другому. Не как на «девушку с веточками». Как на человека, который остался. Когда мог уйти. Когда все обычно уходят.

— Ты странная, — сказал он.

— А ты — злой. Но мы уже это выяснили.

Кирилл почти улыбнулся. Криво, неумело, как будто забыл, как это делается. Но почти.

— Завтра утром кофе? — спросил он.

— Ты серьёзно? Сейчас три часа ночи.

— Я серьёзно.

Аня посмотрела на светильники. На скамейку. На человека, который только что разбился на её глазах — и, кажется, начал склеивать себя обратно. Без клея. Без слов. Просто потому что она была рядом.

— Да, — сказала она. — Завтра утром кофе. Та же гадость.

— Я куплю нормальный, — сказал Кирилл. — Завтра. В первый и последний раз.

Они помолчали. Вентиляция затихла. Светильники мигнули — датчик движения отключил их на минуту.

В полной темноте Аня почувствовала, как его пальцы накрыли её ладонь. Легко. Почти невесомо. Спросить можно? Убрать руку? Сделать вид, что это случайно?

Она не убрала.

— Спасибо, что не говорила «всё будет хорошо», — прошептал Кирилл в темноте.

— Всё будет не хорошо, — ответила Аня. — Но будет по-другому. А по-другому — иногда лучше, чем хорошо.

Светильники зажглись снова. Кирилл убрал руку. Встал. Посмотрел на неё сверху вниз — усталый, сломанный, небритый, в пятнистой операционной форме.

Самый красивый человек, которого она когда-либо видела.

— До утра, — сказал он.

— До утра.

Он ушёл. Не оглядываясь.

Аня осталась сидеть на скамейке. Смотрела на опустевшее место рядом. Потом перевела взгляд на небо — над больницей оно было чёрным, без звёзд. Но ей казалось, что одна зажглась. Или не зажглась — просто перестала мигать.

Она достала телефон. Написала Юле: «Он держал меня за руку в темноте. Это много значит?»

Юля не спала. В два часа ночи она смотрела сериал и ела печенье.

«Девочка, это значит всё. Теперь ты в этом по уши. И он тоже. Поздравляю, у тебя любовь. Самая страшная — когда через боль».

Аня убрала телефон. Застегнула куртку — ту самую, которой накрыла Кирилла. Она пахла больницей, хлоркой и чуть-чуть — его одеколоном. Древесным, горьким.

Она вдохнула этот запах и поняла: обратной дороги нет.

Она не просто сажала деревья там, где их быть не должно. Она пускала корни там, где их быть не должно.

В трёх сантиметрах от чужого сердца.

Кирилл не мог спать.

Он сидел в ординаторской, смотрел на свои руки и не узнавал их. Эти руки спасали жизни. Эти руки держали скальпель, когда у него самого тряслись колени. Эти руки… эти руки не спасли восьмилетнего мальчика.

Он закрыл глаза — и снова увидел его. Серёжа. Маленький, светловолосый, с огромными синими глазами. Он смотрел на Кирилла и говорил: «Дядя, я потерплю. Вы только сделайте так, чтобы мама не плакала».

Кирилл тогда сказал: «Не плачь. Всё будет хорошо».

Он соврал.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости, Серёжа.

Тишина.

И в этой тишине он вдруг вспомнил, что есть кто-то ещё. Та, что сидела с ним на скамейке. Та, что накрыла его курткой. Та, что ничего не сказала.

«Я не ухожу», — сказала она.

Почему она не ушла? Он был незнакомцем. Он разрушил её макет. Он был неловким, циничным и уставшим до предела. А она осталась.

Кирилл взял телефон. Нашёл её номер — она дала его на всякий случай, «если вдруг ты решишь починить скамейку». Написал:

«Ты спишь?»

Через минуту пришёл ответ:

«Нет. А ты?»

«Тоже нет. Спасибо».

«За что?»

«За то, что осталась».

«Я же сказала — я не ухожу».

«Но ты могла».

«Могла. Но не ушла. Потому что сорняки не уходят».

Он улыбнулся в темноте.

«Завтра кофе», — написал он.

«Завтра кофе», — ответила она.

Он убрал телефон. Его руки перестали дрожать.

Аня не могла спать.

Она сидела на кухне, смотрела на телефон и перечитывала их переписку. «Я не ухожу». «Спасибо». «Завтра кофе».

Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не любовь — пока нет. Но что-то похожее. Что-то, что нельзя назвать словами.

Шпрот пришёл и сел на её колени. Он смотрел на неё с укором — «Ты опять не спишь?»

— Я не могу, — сказала она. — У него умер пациент. Мальчик.

Шпрот насторожился. Он не понимал слов, но понимал её голос.

— Я сидела с ним, — сказала она. — Я не знала, что делать. Я просто села рядом.

Шпрот лизнул её руку.

— Он сказал, что я странная, — сказала она. — А я сказала, что он злой. Мы, наверное, идеальная пара.

Шпрот вздохнул и свернулся калачиком на её коленях. «Идеальная пара, — подумал он. — Если он будет приносить паштет, я согласен».

Аня посмотрела в окно. За ним была ночь — чёрная, беззвёздная. Но ей казалось, что вдали, где-то за горизонтом, уже занимается рассвет.

Утром она пришла в больницу в семь часов.

Он уже был там. Стоял у автомата, держал в руках два стаканчика нормального кофе и ждал.

— Ты пришёл рано, — сказала она.

— Я не уходил, — сказал он.

— Что?

— Я не уходил. Я ждал тебя.

Она подошла ближе. Взяла стаканчик. Её пальцы встретились с его пальцами — и она не отняла руку.

— Ты не спал всю ночь? — спросила она.

— Нет. Я думал.

— О чём?

— О тебе. О том, почему ты осталась. О том, почему я не могу перестать думать о тебе.

Она смотрела на него. На его усталые глаза, которые теперь не были пустыми — в них была какая-то искра. На его руки, которые сжимали стаканчик так, будто это единственное, что держит его на земле.

— Я тоже не могу перестать думать о тебе, — призналась она.

— Это плохо? — спросил он.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Значит, мы будем думать друг о друге.

— Вместе?

— Вместе.

Они стояли посреди коридора, пили кофе и не говорили ни слова. Но в этой тишине было больше смысла, чем в тысяче слов.

Глава 4. Система не любит, когда её чинят

Галина Борисовна вызвала её в девять утра.

Не в приёмную. Не в переговорную. А в свой кабинет — туда, где пахло стерильностью, деньгами и правом решать. На стенах — дипломы и благодарственные письма от мэра. На столе — ни одной лишней бумажки. Женщина, которая не ошибалась. Женщина, которая не прощала.

Аня вошла без стука (дверь была открыта) и сразу поняла: это конец.

Главврач сидела за столом, сложив руки в замок. Рядом стоял заместитель — Игорь Семёнович, маленький, лысый, с лицом, которое всегда говорило «я не при чём». На экране ноутбука — стоп-кадр с камеры наблюдения. Внутренний двор. Три часа ночи. Два силуэта на скамейке.

— Анна Сергеевна, — голос Галины Борисовны звучал ровно, как кардиограмма здорового человека. — Вы знаете, во сколько разрешены ваши работы?

— Ночью, — сказала Аня. — Вы сами разрешили. Чтобы не мешать процессу выздоровления.

— Работы. Не свидания.

Аня промолчала. Потому что объяснять, что это не было свиданием, что человек на скамейке держался за жизнь, а не за её руку, что она просто сидела рядом — бесполезно. Такие, как Галина Борисовна, не слышат. Они выносят вердикты.

— Я вас нанимала как специалиста. Профессионала. Не как женщину, которая отвлекает моего лучшего хирурга от работы.

— Я не отвлекала. Я…

— Вы провели с Кириллом Андреевичем три часа ночью в рабочее время. Утром у него была операция. Сложная. Он вошёл в операционную с красными глазами и трясущимися руками.

Аня вздрогнула. Она не знала про операцию. Кирилл не сказал.

— Но он же… — начала она.

— Он справился. На этот раз. — Галина Борисовна подалась вперёд. В её глазах не было злости. Было что-то похуже. Уверенность. — Я не имею ничего против личных отношений. Но не в моей больнице. Не в рабочее время. Не с моими людьми.

— Вы увольняете меня с проекта?

— Проект закрыт. Двор будет озеленять муниципальная служба. Газон. Три куста. Скамейка.

Пластиковая. Невыгорающая. Мёртвая.

Аня почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не скамейка — она была уже сломана и склеена. Что-то другое. Самое хрупкое. Надежда, что в этом мире ещё есть место для красоты. Для чего-то, что не приносит денег, но лечит.

— Вы не имеете права, — сказала Аня тихо.

— Имею. Это моя больница. И я не позволю превращать её в декорацию для ваших романов.

Аня хотела сказать, что это не роман. Что она не спала с ним. Что они только пили кофе и однажды держались за руки в темноте. Но слова застряли в горле.

Потому что это и правда выглядело как роман. Самый глупый. Самый непрофессиональный. Самый человеческий.

— Сдайте пропуск до обеда, — сказала Галина Борисовна и повернулась к ноутбуку. Разговор окончен.

Аня вышла в коридор. Встала у того же подоконника, где две недели назад впервые говорила с Кириллом. Теперь подоконник был пуст. Кофейный автомат пиликал в углу. Кто-то купил капучино и забыл забрать.

Она нажала на кнопку. Просто чтобы занять руки.

Кофе упал в стаканчик. Тот самый, ужасный, с привкусом картона и кислинкой.

— Привыкла к яду? — раздалось за спиной.

Аня обернулась. Кирилл стоял в трёх шагах. В халате, с закатанными рукавами. Под глазами — новые синяки. Но в них — не усталость. Беспокойство.

— Ты знаешь, — сказала Аня. Не спросила. Утвердила.

— Галина Борисовна уже позвонила заведующему отделением. Сказала, чтобы я держался от тебя подальше.

— И что ты ответил?

Кирилл подошёл ближе. Забрал у неё стаканчик, отхлебнул и поморщился.

— Сказал, что у меня есть право общаться с кем я хочу. В нерабочее время.

— А она сказала, что любое время в больнице — рабочее.

— Она много чего говорит, — Кирилл поставил стаканчик на подоконник. — Но это не значит, что она права.

Аня посмотрела на него. На его руки — те самые, которые шьют нервы. На лицо — то, которое два дня назад плакало в темноте. На человека, который не умел улыбаться, но научился оставаться.

— Меня уволили с проекта, — сказала она. — Двор сделают без меня. Газон. Три куста. Пластик.

Кирилл молчал. Долго. Так долго, что Аня уже решила — он скажет «мне жаль». Или «так будет лучше». Или вообще ничего не скажет, просто уйдёт в операционную и больше никогда не придёт на утренний кофе.

— Как называется твоя компания? — спросил он.

— Что?

— Компания, в которой ты работаешь. Как называется.

Аня назвала. Кирилл достал телефон, набрал что-то и убрал.

— Зачем тебе? — спросила она.

— Узнаю, сколько стоит тендер на этот двор. И найду способ.

— Какой способ? Галина Борисовна — главврач. Что ты можешь сделать?

Кирилл посмотрел на неё. Спокойно. Так, как смотрят на пациента, когда знают диагноз, но боятся говорить.

— В этой больнице лежит её мать, — сказал он. — Четвёртый этаж. Кардиология. Третий инфаркт. Ей нужно окно. Не пластик. Не газон. Настоящее окно с видом на что-то живое.

Аня замерла.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Я нейрохирург. Я слушаю. Даже когда молчат. А Галина Борисовна молчит громче всех.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что Аня чувствовала запах его халата — не хлорки, а чего-то другого. Сосновых иголок? Дождя? Его самого.

— Я не умею в красивые слова, — сказал Кирилл. — Я умею резать, шить и иногда — чинить скамейки. Но этот двор будет твоим. Я обещал.

— Ты никому ничего не обещал.

— Тебе обещал. Той ночью. Когда сказал «не уходи».

Аня сглотнула. Горло пересохло.

— Кирилл…

— Не надо. — Он поднял руку — и замер в паре сантиметров от её щеки. Не коснулся. Спросил глазами. — Если скажешь «мы не должны», я уйду. Если скажешь «это слишком сложно» — я пойму. Но если скажешь «давай попробуем», то я…

— Что — ты?

— Сделаю этот двор раем. Даже если меня уволят. Даже если Галина Борисовна подаст на меня в суд. Даже если весь мир скажет, что нейрохирург не должен копаться в земле.

— А должен?

— Должен спасать жизни. Но иногда для этого нужно не скальпель, а дерево.

Он опустил руку. Не коснулся.

Аня выдохнула. Взяла его ладонь сама — ту, которая только что висела в воздухе. Сжала.

— Тогда давай попробуем, — сказала она. — Но предупреждаю: я плохо работаю в команде.

— А я — выполняю чужие приказы.

— Значит, поссоримся.

— Обязательно, — Кирилл почти улыбнулся. В этот раз получилось лучше. — Но потом помиримся. За кофе.

— За отвратительный кофе.

— За самый лучший отвратительный кофе в мире.

Они стояли посреди коридора. Медсестры шли мимо, но никто не смотрел. В больницах все свои. А чужая — уже перестала быть чужой.

Аня улыбнулась. В первый раз за этот день.

— Ты посадишь мне дерево? — спросила она.

— Какое?

— Сорняк, — сказала Аня. — Самый живучий. Который не вытравишь.

Кирилл кивнул.

— Договорились.

За его спиной, в конце коридора, открылась дверь. Вышла Галина Борисовна. Посмотрела на них. Ничего не сказала. Просто развернулась и ушла обратно.

Но Аня заметила: её плечи были не такими прямыми, как всегда.

Система не любила, когда её чинят. Но иногда — иногда она давала трещину.

Аня вернулась домой в шестом часу вечера.

Шпрот встретил её у дверей, но на этот раз он не просто сидел на коврике — он смотрел на неё с тревогой. Коты чувствуют настроение хозяев лучше, чем люди.

— Меня уволили, Шпротик, — сказала она, снимая пальто. — Проект закрыт. Двор будет серым.

Шпрот подошёл к ней и потёрся о ногу. Он не понимал слов, но понимал, что она расстроена.

— Но есть один человек, — сказала Аня, проходя на кухню. — Он сказал, что мы попробуем. Что-то сделать.

Шпрот насторожился. «Человек? Тот самый нейрохирург?»

— Да, — сказала Аня, как будто кот задал вопрос вслух. — Он сказал, что мы посадим дерево. Даже если Галина Борисовна против.

Шпрот моргнул. «Он хороший человек, — подумал он. — Если он обещает посадить дерево, значит, он не врёт».

Аня села на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Шпрот запрыгнул к ней на колени.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Но я хочу попробовать. С ним.

Шпрот начал мурчать. Это был его способ сказать: «Я с тобой».

Кирилл не мог сосредоточиться на работе.

Он сидел в ординаторской, смотрел на карту пациента и видел не линии и цифры, а её глаза. Когда она сказала «давай попробуем», у него внутри что-то перевернулось. Он не знал, что это — страх или надежда.

— Кирилл Андреевич, — сказала медсестра, заглядывая в дверь. — У вас приём.

— Иду.

Он встал, поправил халат и пошёл в кабинет. Но в голове была только она. Её голос. Её слова. Её рука в его руке.

«Я не умею в красивые слова», — сказал он себе. — «Но я умею делать. И я сделаю».

Он не знал, как именно. Но он знал, что должен.

Глава 5. Яблоня, которая не должна была выжить

Они сажали её в полпервого ночи.

Аня привезла саженец в багажнике — тот самый, который неделю держала на балконе. Карликовая яблоня. Сорт «Медуница». Сладкая, морозостойкая, с розовыми цветами. Та, которую Галина Борисовна никогда бы не одобрила. Слишком живая. Слишком пахнущая.

Кирилл ждал у служебного входа. В джинсах (впервые без халата), в старой флиске, с лопатой наперевес. Выглядел странно — не как нейрохирург, а как человек, который собирается делать что-то запрещённое. И которому это нравится.

— Ты что, лопату спёр из хозяйственного блока? — спросила Аня, выгружая саженец.

— Взял по согласованию с завхозом. Сказал, что для экспериментального проекта по кислородотерапии.

— Он поверил?

— Он пьёт. Поверил.

Аня рассмеялась. Тихо, чтобы не разбудить охрану. Кирилл посмотрел на неё — и не отвёл взгляд.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Просто ты смеёшься редко. Я заметил. На утренних кофе — иногда. Но так, по-настоящему — в первый раз.

Аня смутилась. Воткнула лопату в землю — твёрдую, октябрьскую, неласковую.

— Помогай, хирург. Я здесь главный садовник.

— Слушаюсь.