Дарья Макарова
Монтпилер

Правда под печатью

Дело Эммы Хейз было странным. В нём хватало неточностей: следы обуви не идентифицированы, отпечатки смазаны, а показания соседей противоречивы. Но все улики, как по команде, указывали на жену. Реальна ли её амнезия? Могла ли она спланировать убийство так безупречно, а потом «забыть» его? Или ктото мастерски подставил её, оставив эти зловещие знаки: надпись на латыни *Ultio inevitabilis*, отрезанный палец, пропавшее кольцо? Каждый раз, перелистывая папку с делом, я задерживаюсь на фото с места преступления. Слишком много символики. Слишком мало случайных деталей. Будто ктото ставил спектакль — и Эмма была лишь актрисой, не знавшей сценария. Теперь это уже не важно. Эмма за решёткой. Дело закрыто. Но если представить на секунду, что она невиновна Что настоящий убийца всё ещё на свободе и наблюдал, как её уводят в наручниках? Что, если он доволен — ведь система сработала именно так, как он и задумал? Он предусмотрел всё: и её шок, и её молчание, и нашу поспешность. Я вспоминаю её взгляд на последнем заседании — не отчаяние, а растерянность. Словно она до последнего не могла поверить, что это происходит с ней. Или это была безупречная игра? И самое страшное: даже если завтра Эмма вспомнит всё до мельчайших деталей, никто не станет открывать дело снова. Механизм запущен. Правда погребена под грудой бумаг и штампов. А тот, кто всё это спланировал, возможно, уже выбирает следующую жертву — зная, что система ему не помеха.

— Мисс Адамс, вы идёте? — донёсся нетерпеливый голос из коридора.

— Да, подожди секунду, Лари, — откликнулась я. Резко захлопнув папку, я убрала её в сумку, схватив её я вышла из кабинета. Бросив короткий взгляд на дверь, я повернула ключ в замке и поспешила к стажеру Лари. В груди нарастало тревожное предчувствие — этот день явно не собирался быть обычным.

Я всю жизнь прожила в Монтпилиере — тихом городке, где новости распространяются быстрее ветра, а громкие события случаются реже, чем снегопад в июле. Но сейчас всё изменилось. Дело Хейзов, грозило взорвать привычную размеренность нашей жизни. Эмма Хейз. Я никогда с ней не общалась лично, но знала о ней всё. Она преподавала в младших классах — в единственной школе нашего маленького города. Её имя звучало в разговорах с теплотой: добрая, отзывчивая, всегда готовая помочь. Брендона я знала куда лучше. Его автомастерская стояла на окраине, и он не раз чинил мою машину. Всегда с улыбкой, с шуткой наготове. Помню, как он рассказывал об Эмме — глаза светились, голос теплел. «Самая лучшая, — говорил он. — Мне так повезло». Они поженились меньше трёх лет назад — казалось, перед ними целая жизнь, полная счастья. Что же произошло? Что могло подтолкнуть Эмму к столь жестокой расправе над мужем? Или если это не Эмма? От этой мысли по спине пробежал холодок.

В тихом Монтпилиере, оказывается, хватало тёмных уголков — и теперь мне предстояло в них заглянуть. Я захожу в пустую квартиру. Свет, вспыхнувший под потолком, выхватывает из сумрака пыль, кружащуюся в воздухе, будто воспоминания, которые никак не могут осесть. Сажусь, открываю папку с делом Эммы Хейз и погружаюсь в голоса соседей — они звучат в моей голове, словно эхо из прошлого.

— Эмма и Бренден Они были такой хорошей, любящей парой, — говорит ктото с искренним недоумением. — Как такая светлая душа, как Эмма, могла сотворить подобное?

— Всё просто: она застала его с другой и не сдержалась, — отвечает другой, уверенно, будто сам был там. — А надпись на лбу — её послание миру.

— Не одна она. У неё был любовник, — вмешивается третий, и в его тоне слышится осуждение.

— Но может, она защищалась? — раздаётся едва уловимый шёпот. — Он же её бил Она жила в постоянном страхе.

Я закрываю папку. В голове — хаос. Где правда? И существует ли она вообще?

Мои мысли прервал резкий, почти агрессивный звонок телефона. Вибрация отдавалась в столешнице, словно предупреждающий сигнал. На экране высветилось короткое, но всегда тревожное: «Босс». Я вздохнула, сжала пальцами переносицу, пытаясь собраться, и приняла вызов.

— Да, мистер Харрис, я вас слушаю, — ответила я, стараясь скрыть раздражение под привычной деловитостью.

— Нора, — голос Харриса звучал непривычно жёстко, с хрипотцой, будто он с трудом сдерживал эмоции, — срочно приезжай в тюрьму Монтпилер. Немедленно. Ни минуты промедления.

Я замерла. В груди чтото дрогнуло — не просто тревога, а глухой, ледяной укол предчувствия.

— Что-то случилось? — переспросила я, и собственный голос показался чужим, слишком тихим. В трубке повисло тяжёлое молчание. Оно давило, заполняло пространство вокруг, будто воздух вдруг стал гуще. Казалось, Харрис не просто подбирал слова — он боролся с самим собой, решая, стоит ли обрушивать на меня эту новость. Секунды тянулись, как вязкая смола. Я слышала его прерывистое дыхание, и от этого становилось ещё страшнее.

— Эмма Хейз покончила с собой, — наконец глухо произнёс он. Фраза ударила, как выстрел. Мир на мгновение замер, а потом рухнул, рассыпавшись на тысячи острых осколков. Рука, державшая телефон, невольно дрогнула.

— Я выезжаю, — выдавила я, с трудом возвращая себе голос.