Лука Чезари
История пиццы
Из Неаполя в Голливуд

© il Saggiatore S.r.l., Milano 2023

© С. Еремина, перевод с итальянского, 2026

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2026

© OOO «Новое литературное обозрение», 2026

Введение
История самого любимого блюда в мире

И за едой надо быть любомудром.

Петроний, Сатирикон

Прежде чем сесть за эту книгу, я задумался: а имеет ли вообще смысл посвящать целое исследование истории пиццы? Сегодня это блюдо, без сомнения, самое распространенное в мире. Но так ли важны события, которые привели к его появлению и популярности?

Ответ напрашивается сам собой: стоит лишь взглянуть, сколько усилий каждый день прилагают производители, учреждения, предприниматели и просто энтузиасты, чтобы соединить пиццу с многовековой традицией. Недостаточно, чтобы сегодняшняя пицца была вкусной, – да и чтобы двадцать лет назад она была такой же, чтобы оценить ее по-настоящему, мы будто не можем обойтись без мысли о том, насколько она древняя. Подобный подход характерен для всех блюд, которые мы называем традиционными. Но в нашем обществе, постоянно ищущем точки опоры, такое отношение особенно заметно. Будто происхождение пиццы, ее неизменное присутствие на протяжении веков и связь с регионом, где она появилась, становятся частью самого теста – особым ингредиентом, который ощущается в каждом кусочке.

Пицца – это не просто еда. Как и другие блюда, тесно связанные с культурной идентичностью, она несет в себе социальные, политические и символические смыслы, порой заслоняющие ее изначальную функцию – насыщать.

Исторический аспект, пожалуй, один из самых устойчивых и заметных. И все же чаще всего мы довольствуемся нарративом, в котором мало достоверности. Все знают: трогать мифы и легенды, окутывающие пиццу, подобно святотатству. Оноре де Бальзак писал: «Критика – это щетка, которой не следует чистить легкие ткани: она разрывает их в клочья». Но по тканям тяжелым, пыльным, пропитанным штампами – ею не только можно, но и нужно пройтись, чтобы вновь увидеть первоначальный узор. В противном случае есть риск застрять в условностях, которые лишь повторяют привычные всем истории.

Эта книга – своего рода признание в любви одному из самых известных, культовых и любимых блюд последних столетий. Мне как автору хотелось показать его подлинную историю успеха, шаг за шагом, с опорой на исторические источники. Когда речь заходит о еде, особенно такой скромной и простонародной, как пицца, документов часто не хватает. Пробелов всегда больше, чем достоверных фактов, – однако это то, что оставило нам прошлое.

Для остального есть красивые легенды.

Пролог
Неаполь или Нью-Йорк?

Представьте себе тетушку, которая в детстве уехала в Америку, а потом много лет спустя вернулась на родину. Итальянский она едва помнит, а для американцев все еще «иностранка». Для своей семьи она стала «тетей из Америки», потому что говорит, одевается и ведет себя уже по-американски. Мы любим ее так, как прежде, – это все еще она. Правда, заметно, что она изменилась с тех пор, как впервые пересекла океан.

С пиццей произошло примерно то же самое. Она покинула Неаполь, еще не став национальным достоянием, и полвека жила и процветала в Америке. Лишь после Второй мировой войны пицца завоевала весь мир и за несколько десятилетий стала самым распространенным блюдом. От Берлина до Сингапура, от Кейптауна до островов Шпицбергена – теперь все знают и любят пиццу.

Казалось бы, ее распространение могло идти медленно и планомерно, если бы не «переезд». Но вышло иначе. Почти повсеместно, за некоторыми исключениями, в Северной Италии и остальной Европе пиццерии появились только после 1945 года, когда в мире установился новый политический и экономический порядок.

Дело в том, что США стали настоящим инкубатором: в первой половине XX века пицца нашла там признание, особенно в городах с крупными итальянскими общинами. Американская культура формировалась из воспоминаний и ценностей эмигрантов, и этот огромный «плавильный котел» поглотил также и кухни разных этносов, населявших страну. Пицца не стала исключением.

Влияние Нового Света бесповоротно изменило ее: свою роль сыграли другие доступные ингредиенты, а также новые национальные вкусы. Впрочем, так произошло и с другими блюдами, например, с пастой. Достаточно вспомнить спагетти с фрикадельками или разные версии фетучини Альфредо[1]: они явно происходят от итальянской кухни, но испытали сильное влияние американских кулинарных предпочтений. И в этом ключе мы говорим об этих блюдах как об итало-американских.

Почему же с пиццей мы этого почти не замечаем? Ответ прост: та пицца, которая распространилась по миру (включая Италию и сам Неаполь), была именно американской версией. Традиционная неаполитанская пицца имела более пышное тесто, меньший размер и начинки, которые сегодня никто не делает. Конечно, встречались варианты, похожие на нынешние, но они были куда скромнее.

Пицца с томатом и сыром – прообраз «Маргариты» – существовала в Неаполе еще до американского влияния. Но это была лишь одна из множества разновидностей начинок, и далеко не самая известная. Оказавшись по ту сторону океана, она и стала главной, вытеснив остальные. Можно сказать, произошел эффект «бутылочного горлышка», когда на новой земле закрепились лишь те варианты, которые совпали с имеющимися и популярными у местных итальянских общин продуктами – консервированными томатами, оливковым маслом и тянущимся сыром. Уже оттуда эта версия вернулась в Европу и повлияла даже на неаполитанский оригинал, став поистине «эталонной пиццей».

Бывали трансформации и посмелее. Кто поспорит, что гамбургер – американское блюдо? Привезенный немецкими эмигрантами, гамбургер довольно быстро стал символом американской кухни. Как и пицца, эта плоская котлета из говяжьего фарша приняла обновления в виде разрезанной пополам круглой булочки во имя собственного успеха и популярности: из немецкого блюда гамбургер превратился в американский стритфуд. О его немецком происхождении, связанном с темными тавернами, набитыми немецкими рабочими, никто уже и не вспоминает.

Разница в том, что для итальянцев кухня уже в XIX веке была важнейшей частью культурной идентичности. Эмигранты берегли ее, создавая устойчивые общины за рубежом. Внутренняя сплоченность итальянских анклавов и невосприимчивость к иностранным обычаям мешали интеграции, но позволили сохранить богатое гастрономическое наследие. Поэтому сегодня пиццу мы считаем итальянской, а гамбургер – американским. Но на самом деле это вопрос точек зрения.

Насколько же изменилась пицца? Достаточно сильно, если смотреть на первые неаполитанские варианты, но не настолько, чтобы утратить свою узнаваемость. В этом и ее успех: можно экспериментировать с начинками сколько угодно, но пицца останется пиццей. «Гавайская» с ананасом – все равно пицца. В мире не так много таких универсальных блюд, готовых воспринять любые изменения. За исключением пасты, конечно.

На своем пути пицца менялась не раз: некоторые старые версии мы бы сегодня и не назвали пиццей (речь о них пойдет во второй главе). Американская трансформация – лишь один из этапов ее долгой истории. И это естественно: кулинария живет изменениями. Блюдо, которое остается неподвижным, исчезает. Эволюция гарантирует «выживание» рецепта. Но, поскольку это невероятно медленное явление, часто мы этого не замечаем.

В следующих главах вы найдете совсем удивительные варианты. В старых неаполитанских рецептах встречались пиццы с начинкой из свежей рыбы – старички в Неаполе вспоминают их с ностальгией. Некоторые рецепты вот-вот исчезнут, некоторых уже совсем не найти.

Так все-таки, пицца – неаполитанское или американское блюдо? Ответить трудно и, пожалуй, бессмысленно задавать вопрос подобным образом. Как и с Рокки Марчиано: в жилах у него текла абруццкая и кампанская кровь, но боксером-легендой и чемпионом мира в тяжелом весе он стал только в США. Возможно, на родине он мог бы стать отличным рабочим или же сапожником, как его отец, но вряд ли с таким же успехом ему удалось бы завладеть рингом.

Для итальянцев Рокки Марчиано – национальная гордость, в родном поселке отца ему даже поставили памятник. Гордостью он был, несомненно, и для всех эмигрантов, высадившихся в бухте Нью-Йорка до или после него. Но нет никакого сомнения в его принадлежности к американской культуре: его чемпионский пояс был в звездочку и полоску, а не в итальянский триколор. Он исполнил мечту многих, кто пересекал океан в поисках удачи и лучшей жизни в Новом Свете.

В целом, с пиццей случилась похожая история: в Америке она сразу стала звездой, тогда как в Италии о ней едва слышали за пределами Неаполя. Все, что потребовалось, – это немного изобретательности: хлебная лепешка с небольшим количеством приправ, придуманная в Неаполе, чтобы накормить народ, стала нравиться всем.

Без этой американской «остановки» она так и осталась бы местным лакомством, как и многие другие – абсолютно потрясающие, – из которых состоит итальянская кухня. В шутке это можно выразить так: пицца – это пьядина[2], которой удалось.

До конца XIX века пицца развивалась в границах Неаполя, но после начались заимствования и смешения с другими кухнями. При этом даже на ее родине варианты могли быть самыми разными: более изысканные начинки сосуществовали с чем-то очень простым и скромным. Однако эти последние разновидности бесследно исчезли: достижение определенного уровня благосостояния – сначала в США, а затем и в Италии – навсегда вытеснило старые и более скудные версии.

Эта эволюция никогда не останавливалась и продолжается до сих пор. Даже если не учитывать тысячи стилей и начинок, популярных по всему миру, а взглянуть лишь на традиционную пиццу, которую сегодня пекут в Неаполе, изменения очевидны. Тонкая, плохо поднявшаяся лепешка, которую описывали хроники, исчезла, уступив место блюду с тщательно подобранными ингредиентами. Достаточно вспомнить и регламент «настоящей неаполитанской пиццы» (STG)[3], утвержденный Европейским союзом в 2010 году[4]. И это вовсе не плохо – то же произошло со многими традиционными блюдами, созданными когда-то как средство борьбы от голода. Точно так же не стоит думать, что полента с сельдью, которую можно попробовать в Венето (если повезет ее найти), идентична той, что ели крестьянские семьи в середине XIX века. Вообще распространенное представление о том, будто «традиция» – это нечто фиксированное, не подверженное изменениям ни во времени, ни в пространстве, глубоко ошибочно. Чаще всего «традиция» связана с местом (и это нередко вызывает региональные споры): блюдо носит одно и то же имя, но меняет свой состав и способ приготовления буквально каждые несколько километров. То же происходит и со временем: мы легко сможем найти знакомое нам блюдо в кулинарных книгах столетней давности, только там оно будет совершенно другим.

Нужно лишь договориться о значении слова «традиция». Пицца – традиционное неаполитанское блюдо? Несомненно, да. Всегда ли ее готовили именно так? Разумеется, нет. Более традиционной является сегодняшняя пицца или та, которую делали двести лет назад? Обе – в контексте своей эпохи. Разница лишь в том, что, если бы нам сегодня подали пиццу начала XIX века, мы бы наверняка не стали ее есть. Полтора столетия назад у Италии была дурная репутация в кулинарии, а теперь ее считают маяком вкусной и здоровой еды. Пицца прошла тот же путь и стала известной и любимой во всем мире. Ее история поможет понять, каковы же были причины этой разительной перемены.

Настало время отправиться в Неаполь – туда, где появилась пицца, – чтобы услышать голоса ее создателей. Это единственные очевидцы, которые могут рассказать нам, как все было на самом деле.

Часть первая
Неаполь

Зарождение мифа
Голод в Неаполе

Эта история начинается в Неаполе. Городе, сделавшем противоречия своей визитной карточкой. С одной стороны – богатая столица королевства, блистающая великолепием дворцов. С другой – город сотен тысяч бедняков, в чьих тесных домах часто вспыхивала холера.

Здесь и родилась пицца. Точнее, она появилась во втором из этих миров – в закоулках, закусочных и тавернах, а не на кухнях аристократических дворцов. Пицца стала ответом на нужды толпы, чья жизнь проходила на улицах в попытках заработать хоть что-то. Это было настоящее противоядие от голода – хронического, векового и беспощадного, преследовавшего неаполитанский плебс.

Прежде чем стать едой, которую приняла хотя бы мелкая буржуазия – а это стало условием ее будущего триумфа как самого популярного гастрономического изыска на планете, – пицца была блюдом бедняков в чистом виде.

Конечно, демографические проблемы и нищета были отличительной чертой не только Неаполя. Но тогда возникает вопрос: почему пицца родилась именно здесь, а не в другой крупной столице того времени – Лондоне, Париже или Риме?

Предпосылки

Попытка на нескольких страницах изложить экономическую и социальную историю города – задача почти неподъемная. Однако необходимо взглянуть на «южный вопрос»[5] вообще и на Неаполь в частности. Без этого невозможно понять, почему именно там появилась пицца и как ей удалось за несколько десятилетий превратиться в мировое явление.

Начнем издалека – с так называемого «общего кризиса XVII века», когда Европа переживала серьезную экономическую и демографическую стагнацию, упадок или, в лучшем случае, застой уровня жизни. Неблагоприятный климат и плохие санитарные условия вызывали череду голода и эпидемий, которые распространялись по всему континенту. К этому добавлялись частые войны, усугублявшие и без того тяжелое положение. Сельское хозяйство отставало, урожайность падала, а ремесла и промышленность держались на устаревших методах производства. Кризис не пощадил ни политические, ни налоговые системы: они часто становились причиной кровавых межклассовых конфликтов.

Некоторые территории пострадали меньше – прежде всего, страны Северной Европы, которые постепенно установили торговое и культурное превосходство над континентом. Южные регионы оказались наиболее уязвимыми. Однако уже с начала XVIII века ситуация постепенно улучшалась: многие города вернулись к демографическим показателям рубежа XVI–XVII веков. Особенно на Юге Италии проявилась тенденция к росту – даже выше, чем в северных регионах[6]. Это стало возможным благодаря более благоприятной сельскохозяйственной ситуации: вырубка лесов и сокращение пастбищ позволили распахивать новые земли, что обеспечило больший приток продовольствия на рынки. Хотя уровень смертности оставался высоким, а санитарные условия не улучшались[7], рождаемость показывала положительную динамику. Этому способствовало и некоторое улучшение условий труда как в сельском хозяйстве, так и в ремесленной сфере и зарождающейся промышленности. Голод больше не свирепствовал, как прежде: с конца XVII века крупные неурожаи фиксировались лишь четыре раза – в 1697, 1709, 1728–1730 и 1732 годах (последний ударил только по некоторым районам Юга). Более стабильная политическая ситуация также способствовала смягчению кризисов: австрийская оккупация Юга в 1707 году и последующее возвращение Бурбонов в 1734‑м почти никак не отразились на населении.

Таким образом, на горизонте вырисовывалась более благоприятная эпоха: с большим количеством продовольствия, оживлением хозяйственной деятельности и демографическим ростом.

Демография и население Неаполя

В Неаполе с начала XVIII века наблюдался устойчивый рост населения. Перепись 1742 года, проведенная при Карле III, зафиксировала 294 241 жителя. Эта цифра быстро увеличивалась: к 1759 году – уже 350 тысяч, а в 1797‑м – 438 269 человек, несмотря на резкий спад, вызванный тяжелым голодом середины 1760‑х годов и последовавшей за ним эпидемией[8].

Для сравнения: в те же годы население Милана сокращалось и насчитывало около 135 тысяч жителей, примерно столько же было в Венеции (140 тысяч в 1766 году). Флоренция демонстрировала легкий рост и к началу XIX века достигла отметки в примерно 81 тысячу, Турин – 61 тысяча, и даже Рим, несмотря на стабильный рост, не превышал 153 тысяч в первые годы XIX века[9].

К концу XVIII века Неаполь был крупнейшим городом Европы после Лондона (959 тысяч жителей) и Парижа (632 тысячи). Он оставался самым населенным городом Италии до 1901 года, когда в нем проживало уже 632 тысячи человек. Первенство он уступил пару десятилетий спустя: в 1921 году его обогнал Рим, а еще через десять лет – Милан. Но в тот период, который нас интересует, Неаполь был настоящим мегаполисом, тесно связанным с Бурбонской Испанией, и гигантским центром торговли и обмена для всего Средиземноморья.

До катастрофического голода 1764 года, оставившего неизгладимый след не только в Королевстве, но и в ряде средиземноморских стран, Неаполь справлялся со своей ролью большого города. Но положение становилось шатким: прокормить такое количество людей было почти невозможно из‑за все еще отсталого сельского хозяйства. Демографический рост вытягивал все ресурсы из окружающих деревень. Лишенные средств к существованию крестьяне стекались в город, пополняя бесконечные ряды бедняков – тех самых, которые станут отличительной чертой Неаполя во всех описаниях хронистов и путешественников. Некоторые даже улавливали в этом романтическую ноту: простой народ, трудолюбивый и изобретательный, при этом умевший наслаждаться жизнью, работал столько, чтобы прокормить себя. Об этом писал французский юрист и литератор Шарль Дюпати, побывавший в Неаполе в 1785 году. Он не упоминал пиццу, но совершенно ясно, что именно эти условия позволили ей прижиться среди беднейших слоев.

Большинство людей работает ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Их называют lazzaroni[10]. Это не особый класс, они встречаются во всех слоях общества: это просто люди ленивого склада. Если они трудятся меньше, то лишь потому, что им достаточно и этого, чтобы прожить. Для них это не порок, а темперамент. Есть ли на земле человек, который работает не затем, чтобы потом не работать? Заработав за несколько часов столько, чтобы прожить несколько дней, лаццарони отдыхают, гуляют или купаются: одним словом – живут[11].

И еще одно наблюдение Дюпати:

[…] перекусив где-нибудь на углу, с полным желудком ложатся спать нагишом; а за час до заката вновь встают, одеваются, возвращаются в кафе или садятся в карету, чтобы прокатиться. Тогда тысячи бегунов высыпают на улицы и заполоняют город. У 15 тысяч человек занятие – бежать впереди кареты, у других 15 тысяч – сзади[12].

Через несколько лет в Неаполь, во время своего гранд-тура, приехал и Гёте. Его описание звучит иначе: это не толпа бездельников, а море простого народа, занятого мелкими подработками, чтобы свести концы с концами. Каждый изобретал для себя любую возможную работу, даже самую скромную, лишь бы не умереть с голоду. Немногочисленные лаццарони, бездельничающие на углах улиц, резко контрастировали с гудящей массой мужчин, женщин и детей, которые таскали и продавали вещицы самой ничтожной ценности в этой необъятной метрополии, не предлагавшей им иных способов выживания.

Множество людей, бегающих туда-сюда, – и все каким-то образом были при деле. Из настоящих нищих я увидел лишь одного бедного старика, искалеченного и неспособного ни к какому труду. Сколько бы я ни ходил и ни смотрел – и утром, и днем, – мне так и не удалось заметить подлинных бездельников: ни среди низших слоев, ни в среднем сословии, ни мужчин, ни женщин, ни молодых, ни старых[13].

Замечания многих современников о якобы врожденной лени и сонливости неаполитанцев сегодня читаются иначе: они отражают глубокий экономический упадок города, где огромная масса бедняков ежедневно сталкивалась с угрозой голода и вынуждена была бороться.

Жилища и условия жизни

Стремительный рост населения Неаполя сопровождался колоссальными проблемами: в бедных кварталах любая щель превращалась в комнату, куда втискивали целую семью. О санитарии речи не шло, канализация была крайне примитивной, готовить можно было разве что на крошечной жаровне с углями, выставленной прямо за дверью – вся жизнь протекала на улице.

С увеличением числа жителей положение городского плебса ухудшалось, а вместе с ростом спроса на жилье неминуемо росли и цены[14]. Сдавалось все, что угодно, особенно – сырые подвалы. Мрачные, душные, без света и воздуха, как описывала журналистка Джесси Уайт[15] – одна из главных журналисток эпохи Рисорджименто, много писавшая о неаполитанской нищете и «подземной» жизни города.

Я посетила множество подвалов. Чтобы попасть в один из них через il Chiassuolo[16], мне пришлось перебороть омерзение, которое охватило меня […] Потолки рушились, комнаты тонули во мраке, одна комната освещала другую, а в ту первую свет попадал через дверь или дырки, которые называли окнами, разумеется, без стекол. В этой особой каморке (в отличие от других, тут хотя бы была уборная) почти в каждой комнате имелось отверстие в стене. Все эти отверстия выводили прямо в сточную канаву, которая, разумеется, соединялась с колодцем. Если помнить, что в этих комнатах жили по две, а то и по три семьи – легко можно представить всю эту грязь. У кого-то была минимальная мебель, у кого-то – одна кровать. В одной из мансард я увидела кучу соломы, которая буквально шевелилась сама по себе: сначала я приняла ее за муравейник, но то были совсем другие насекомые![17]

Рост арендной платы шел параллельно с подорожанием основных продуктов – зерна, бобов, масла, мяса и прочего, тогда как зарплаты оставались на прежнем уровне или росли совсем понемногу[18]. В итоге между серединой XVIII века и XIX столетием наблюдалось постепенное обнищание низших слоев общества. Пока рабочие становились все беднее и беднее, церковь и землевладельцы укрепляли свои капиталы – те самые, которые в других странах Европы вскоре станут фундаментом промышленной революции.

Питание

Рост цен на продукты питания изменил образ жизни и повседневный рацион. Теперь уже не неурожаи определяли периоды нехватки и скудности еды: беднейшие слои населения жили в состоянии постоянного недоедания, вынужденные довольствоваться все более скудным и однообразным рационом. Исторически основу питания южной Италии составляли овощи, прежде всего различные сорта капусты, а также бобовые[19]. Но этого уже было недостаточно, чтобы выдержать демографический рост XVIII века.

Развитие аграрного сектора и расширение посевов зерновых сделали доступнее пшеницу и муку, определив изменения в области питании во всей Европе. Хлеб и мучные изделия заняли главное место в рационе, особенно у средних и низших слоев. Считается, что они давали около 80 % всех потребляемых калорий[20]. Если обратиться к городским книгам Неаполя 1758 года, можно заметить: на душу населения в год приходилось более 190 кг хлеба и муки; для сравнения – мяса ели около 30 кг, а рыбы – чуть больше 50 кг[21]. Эта статистика полезна для нашего исследования, но может привести к ложным аргументам: далеко не все могли позволить себе подобное питание. Богатые ели больше мяса и рыбы (как видно из кулинарных книг того времени), а низшие слои довольствовались в основном овощами и растительной пищей. Такое положение сохранялось довольно долго; подтверждение этому мы находим в описании французского журналиста, политика и дипломата Марселина Пелле, оставившего яркое описание в своем очерке «Современный Неаполь» (1894):

Как питается это население? Самым доступным образом, разумеется. Мясо они почти не пробуют: говядина и телятина дороже, чем в Париже. Вина пьют мало: даже если в окрестных деревнях натуральное вино стоит 5–10 франков за 100 литров, то в городе благодаря налогам и наценкам разбавленное продается по 50 сантимов за литр. К счастью, хлеб, хоть и дорогой, очень хорошего качества, а с 1885 года отличная и вода – свежая и чистая. Пища в основном растительная. На стенах домов, у окон, можно увидеть длинные связки помидоров, лука, плодов кактуса, а также ряды дынь или арбузов, подвешенных на веревках, словно в сетке. Эти запасы висят всю зиму, ведь заморозков почти не бывает.

Макароны – с начинкой посытнее или победнее – главное блюдо, заменяющее жаркое. Улицы загромождены тележками с овощами. По узким улочкам, куда не проедет ни одна повозка, ослы тащат мешки соломы. Торговцы овощами и фруктами управляют животными, надавливая пальцем у основания хвоста – так они поворачивают направо или налево. Хозяйки тщательно взвешивают пучки салата и кочаны капусты. Те, кто живет повыше, спускают корзины на веревке, а торговец наполняет их за несколько монет. У дверей жилищ пониже женщины чистят овощи и варят их с кусочком панчетты или баранины (единственного доступного мяса) на сковородах, стоящих поверх жестянок из-под американского керосина, приспособленных под кухонные плитки[22].

При этом овощи, фрукты и другие сельхозпродукты освобождались от налогов даже в периоды жесткой налоговой политики[23].

Возникает логичный вопрос: если город был таким страшным местом – грязным, перенаселенным, вонючим муравейником из людей, живущих в самых тяжелых условиях, – почему же он продолжал притягивать все новые и новые толпы? Ответ прост: в деревне все было еще хуже.

Причем речь шла не о рабочей миграции, как в начале XX века, когда фабрики требовали рабочих рук. Неаполь XVIII–XIX веков оставался доиндустриальным городом и не мог предложить всем приезжим работу, даже с учетом многочисленных строительных проектов. Реальность была такова: хрупкое равновесие между городом и деревней рухнуло, и жизнь южноитальянских крестьян стала невыносимой. Сельское хозяйство хоть и продвинулось – особенно в зерновом производстве, – но все равно не могло накормить всех. В итоге лишались последних ресурсов и страдали именно крестьяне: почти все продовольствие стекалось в город.

Такая ориентация на мегаполис – первый шаг на пути к массовой эмиграции за границу и за океан, которая развернется спустя несколько десятилетий. Странно думать, что крестьяне искали спасения от голода именно в городе, но такова была реальность: Неаполь поглощал всю аграрную продукцию. Весь хлеб был там.

Аннона: политика продовольственного снабжения

Дело было не только о свободном рынке, где на высокий спрос отвечало обильное предложение. Существовала целая система, которая обеспечивала постоянные поставки зерна и предотвращала резкий рост цен на основные продукты. Нужно помнить, что мы говорим про эпоху абсолютных монархий, и возможность дать людям прокормиться была среди главных обязанностей государства. Цель была не в благотворительности (этим занималась церковь), а в практическом расчете: голодный народ бунтует и способен свергнуть власть. Даже если дело не доходило до революции, всегда оставалась угроза беспорядков, смертей на улицах и паники среди богачей, запиравшихся по домам. Поэтому каждое правительство той эпохи вырабатывало стратегии, чтобы избежать таких потрясений.

Самый простой сценарий – создание государственных амбаров, где хранились запасы зерна. В случае неурожая их выпускали на рынок, чтобы не допустить скачка цен. При этом частным лицам, особенно торговцам, запрещалось держать слишком большие запасы: иначе они могли бы спровоцировать искусственный дефицит и нажиться на спекуляциях.

В докапиталистическом мире это была обычная практика: ее использовали почти все государства и крупные города. И если голод не был слишком продолжительным, меры оказывались достаточно эффективными.

В Неаполе же существовала система сложнее – так называемая аннона[24]. Это была государственная структура, которая закупала зерно прямо в местах производства и затем продавала его в городе по фиксированной цене. На практике этим занимались так называемые партити – крупные торговцы Королевства, обязанные поставлять зерно в Неаполь. Такая схема сдерживала конкуренцию: торговцы легко договаривались между собой и продавали зерно Короне дороже, зная, что государство все равно закупит его для снабжения города.

В то же время сами посредники были заинтересованы в том, чтобы обрушить цену на зерно у производителя и платить крестьянам по минимуму. В результате земледельцы беднели еще сильнее, аграрное хозяйство стагнировало, а капитал не возвращался в производство. Проигрывали и крестьяне, и само государство: зерно закупалось у торговцев по завышенной цене, а затем отпускалось на рынок по фиксированной, чтобы сдержать цену на муку и хлеб. Убытки покрывались за счет налогов граждан, которыми облагали другие продукты – например, мясо свежее и соленое, сыры и колбасы.

Самым бедным оставалось довольствоваться хлебом, оливковым маслом (тоже подчиненным политике анноны), бобами и овощами, которые еще можно было купить по здравой цене.

В то время как в Лондоне и Париже государство постепенно сводило к минимуму вмешательство в хлебное дело – ограничиваясь лишь запретом на спекуляцию и вывоз зерна при росте цен, – Неаполь продолжал держаться старых протекционистских методов. Торговля зерном с внешним миром была крайне ограничена: к импорту прибегали только в случае голода.

Хотя систему анноны и отменили в 1794 году под давлением либеральных реформ, ситуация мало изменилась. Обозреватели XIX века отмечали контраст с другими европейскими столицами, где питание было устроено совсем иначе.

Если сравнить Неаполь с Парижем и Лондоном, то картина окажется прямо обратной: там едят больше мяса, а в Неаполе – хлеба. Это неудивительно, ведь в Неаполе огромное число людей ничем другим и не питается, и за счастье считается, если на Пасху или Рождество удается попробовать кусочек мяса[25].

В дальнейшем, несмотря на отдельные кризисы, открытие зарубежных рынков и укрепление торгового флота, Королевство сохраняло внутренний обмен как главный элемент аграрно-торгового сектора[26]. Даже после объединения Италии в 1861 году продовольственные товары и сырье оставались основой экспорта, но торговый баланс почти всегда показывал дефицит по зерну: его все больше приходилось ввозить из‑за границы, чтобы снабжать страну мукой для хлеба и пасты[27].

Появление пиццы

Попробуем теперь связать появление пиццы с теми социальными, экономическими, жилищными и продовольственными условиями, которые мы описали выше.

Неаполь поражал своими масштабами, но за этим величием скрывались теснота и убогие жилища. Это означало, что тысячи людей не имели возможности готовить дома или делали это кое-как, прямо на улице, у порога. Те же самые люди либо едва находили работу, либо зарабатывали сущие гроши, а их питание в основном сводилось к овощам и мучным продуктам.

Чтобы облегчить жизнь беднейших слоев, государство поддерживало в городе постоянный поток дешевого зерна и масла, а овощи и прочие продукты оставались доступными еще и благодаря отсутствию налогов. Если сложить эти факторы вместе, становится понятно: в таких условиях должны были появиться простые блюда из теста, обязательно приправленные маслом, овощами или еще какой-нибудь мелочью, которые можно было есть прямо на улице. И так оно и случилось.

Не случайно именно в эти годы зародились две будущие мировые знаменитости – макароны и пицца. Оба блюда были из муки, оба стоили недорого и оба предлагались прохожим как еда «на ходу».

Их происхождение было сугубо городским: блюда появились и развивались в Неаполе – городе с богатым рынком, где легко было найти и ингредиенты, и покупателей. Без таких условий макароны и пицца канули бы в забвение и повторили бы судьбу сотен других традиционных блюд.

В XVIII–XIX веках похожие процессы шли и в других городах Италии: именно там, куда стекались продукты с окрестных полей, рождались и закреплялись региональные кулинарные традиции. Город был тем местом, где новые блюда получали шанс выстоять и закрепиться во времени. Еще в Средние века города были не только центрами экономической, политической и религиозной власти, но и кузницами культуры, в том числе гастрономической, благодаря постоянному обмену с окружающей местностью.

Это не значит, что у крестьян не было своей кухни. Просто чаще всего она выглядела совсем не так, как мы ее себе представляем сегодня. Деревня того времени – это скорее место вечной бедности и хронического голода[28]. Сельская кухня сохраняла некоторые городские традиции: жители деревни, менее подверженные переменам, хранили одни и те же рецепты почти неизменными, тогда как в городах вкусы менялись куда быстрее.

В прошлом веке, когда перемены стали стремительнее, чем когда-либо прежде, люди вновь обратились к деревенской среде – чтобы вернуть старинные кулинарные практики, исчезавшие в городах. Но главный центр рождения и развития гастрономии все равно оставался в городе. Однако не стоит думать, будто Неаполь был волшебным местом, населенным гениальными поварами, которые вытаскивали новые рецепты из рукава, словно кроликов из шляпы. Даже макароны и пицца ждали долгие десятилетия, прежде чем смогли утвердиться в городской гастрономии.

Если сравнить эволюцию блюда с дарвиновской теорией отбора, можно сказать так: подобно тому, как одни виды животных находят свою экологическую нишу и эволюционируют, а другие исчезают, так и макароны с пиццей заняли свою «гастрономическую нишу» и развивались, оттеснив множество блюд, которые теперь можно встретить только на страницах старых кулинарных книг.

Время шло, и блюда менялись вместе с ним. Даже макароны и пицца, выйдя за пределы уличной еды, начали новый этап: они постепенно обзавелись новыми соусами и начинками, все более искусными. Их секрет успеха – не только в простоте и дешевизне, но и в удивительной способности подстраиваться под вкусы каждой эпохи.

Хороший пример – макароны по-неаполитански. На протяжении веков их заправляли лишь сливочным маслом и пармезаном. Лишь во второй половине XVIII века они получили более богатое сопровождение – соус из тушеного мяса[29], предшественник современного рагу, а затем и новые ингредиенты вроде помидоров и моллюсков вонголе[30]. Так открылась дорога к бесконечному многообразию соусов для пасты, которые мы знаем сегодня.

Все это стало возможным благодаря целому комплексу условий: урожайному региону, где прекрасно росла твердая пшеница, стабильному притоку качественной муки, развитию мукомольного дела и совершенствованию машин для производства пасты. Поддерживался и устойчивый спрос – сначала внутренний, затем внешний. И как только все факторы совпали, макароны шагнули за пределы Неаполя, распространившись по всей Италии и миру.

С пиццей история развивалась примерно так же, но ей не нужны были ни особые сорта пшеницы, ни сложные технологии. Это был обычный хлебный продукт, сделанный на доступной муке, а также на мастерстве множества неаполитанских пекарей. Качество муки подтверждали и хроники, и свидетельства путешественников. Так, Джакомо Казанова, оказавшийся в Сорренто в 1770 году, писал: «Все здесь прекрасно – зелень, молочные продукты, мясо, и даже мука, которая придает хлебу и пасте такой нежный вкус, какого не встретишь больше нигде»[31].

Не стоит думать, будто пицца сразу покорила публику. Напротив, в XVIII веке многие путешественники, среди них и Гёте, вовсе не упоминают ее в своих заметках – в отличие от макарон, которые давно вошли в обиход.

Ее подъем был медленным: требовались специальные места для приготовления – пекарни с дровяными печами, – а также люди, готовые выпекать пиццу и тут же продавать ее на улице.

Пиццайоло и неаполитанские пиццерии
Главные действующие лица и печи

Первые пиццайоло

Анонимность пиццы сохранялась более века, а может, и дольше – все из‑за ее скромного происхождения. Она начала привлекать внимание приезжих, особенно иностранцев, лишь тогда, когда уже стремительно набирала популярность. О ее ранних шагах мы практически ничего не знаем, а в конце XIX века пицца все еще могла остаться незамеченной, что видно хотя бы по путеводителям «Baedeker» – прообразу современных туристических гидов.

Так, в изданиях 1867 и 1893 годов о пицце нет ни слова. Зато упоминаются макароны, суп из моллюсков, омары и другие блюда[32]. Можно предположить, что такие путеводители ориентировались на состоятельных путешественников, которых мало интересовали простонародные кушанья, хотя пицца уже начинала вызывать любопытство даже у аристократии (об этом речь пойдет дальше).

К счастью, Неаполь всегда привлекал множество наблюдателей, итальянцев и иностранцев, которые оставили нам живые описания пиццы как неотъемлемой части шумной уличной жизни города.

Самое первое упоминание о ней связано вовсе не с улицами, где разносчики пиццы зазывали покупателей, а с театром. Речь о пьесе «Искупление мира» неаполитанца Бальдассаре Пизани[33] – священном представлении о Рождестве Христовом. Подобный религиозный жанр существовал еще в Средневековье. Обычно их ставили на Пасху, но Пизани посвятил свою пьесу именно рождению Спасителя.

В числе действующих лиц, помимо Марии, Иосифа, ангела, дьявола, пастухов и охотников, были и трое комических персонажей – Нардоккья, Змерилло и Сгуарроне-Горбун, «неаполитанские слуги», как указывалось в прологе и как видно из языка, на котором они общаются.

Подобно тому как на картинах Рождества рядом с яслями изображали людей в современной одежде, так и на сцене естественным выглядело появление трех простолюдинов, оживлявших действие своими грубоватыми шутками. Дьявол пытается вовлечь их в свои злые интриги и, приняв облик старого пастуха, задает вопросы Сгуарроне – тому самому бедняге, которого только что прогнал хозяин и который теперь бродит полуголым по окрестным полям.

Дьявол: «[…] Несчастный бродяга, куда идешь такой голый и одинокий?»

Сгуарроне: «Иду искать нового хозяина».

Д: «Разве ты не был землепашцем у пастуха Эльчидоро?»

С: (Чтоб его на куски порвало!) «Да, синьор, у того самого, из Арчильолы».

Д: «А теперь?»

С: «Пиццайоло, будто в карточной игре, сделал меня и забрал часть моего жалованья за всю службу».

Д: «Хочешь служить мне?»

С: «Ты послан мне свыше!»

Рассказывая, что с ним произошло, Сгуарроне отвечает метафорой, сравнивая свое увольнение с проигрышем в карты[34] одному пиццайоло. Казалось бы, в этом нет ничего особенного, если бы не одно обстоятельство: это первое появление слова «пиццайоло», совпадающее, по всей видимости, с первыми признаками той самой неаполитанской пиццы, которую мы знаем сегодня.

Как и в случае с курицей и яйцом, вопрос о том, что появилось раньше – пицца или пиццайоло, отнюдь не напрасный. Разновидностей пиццы существовало немало, и она была лишь одним из множества изделий из печи (об этом мы еще поговорим во второй части книги). Но именно успех одного конкретного вида положил начало нашей истории – и это предполагает существование человека, который посвятил себя ее регулярному изготовлению.

На титульном листе пьесы написано: «Неаполь, 1693. И снова – в 1717». То есть почти на столетие раньше любых других упоминаний этой профессии. Именно к этому периоду обычно относят появление первых лавок, специализировавшихся на выпечке пиццы. Тогда их еще не называли «пиццериями»[35] – они терялись среди множества маленьких пекарен и таверн, где готовили дешевую еду для народа. Но, очевидно, уже существовала определенная специализация, позволявшая кому-то называть себя «пиццайоло», что означало признание не только самой профессии, но и пиццы как таковой.

Причем слово «пиццайоло», как мы увидим дальше, могло обозначать не только пекаря, выпекавшего пиццу, но и уличного торговца, который продавал их на ходу. Впрочем, случай не уникальный: и слово «макаронаро» обозначало и того, кто делал макароны, и того, кто продавал их уже готовыми прямо на улице. Вероятно, именно уличные торговцы первыми закрепили за пиццей ее имя и популярность – не пекари, трудившиеся в тени, а те, кто за гроши носил ее по переулкам и завлекал покупателей громкими криками.

Учитывая отсутствие других упоминаний о пиццайоло на протяжении следующего столетия, можно предположить, что тогда эта профессия находилась на зачаточном этапе: редкая по числу, глубоко народная, как показывает и приведенная цитата, где пиццайоло упоминается наравне с простым слугой, с которым можно сыграть в карты. Разумеется, это совсем не то уважение, которое профессия получает сегодня, но все это часть большого пути эволюции гастрономических ремесел, переживающих сейчас невиданный прежде расцвет.

У пиццайоло тогда не было собственной профессиональной идентичности, и его даже не упоминали в составе неаполитанских цехов, которые были чрезвычайно раздроблены и включали десятки мелких профессий: «продавцов жареной рыбы», «франфелликари» (торговцев карамелизированными сахарными палочками), «триппайуоли» (продавцов потрохов) и многих других[36]. В то время он был лишь одним из множества уличных разносчиков еды, соперничавших между собой за внимание публики с продавцами вареной кукурузы, жареных каштанов, рыбы на углях, морепродуктов, похлебок из улиток, вина, свежей воды или крепких напитков.

Следующее упоминание о пиццайоло встречается лишь в 1799 году, когда Дженнаро Майелло подал прошение королю Фердинанду IV, стараясь избежать тюрьмы и уладить дела с кредиторами.

…из‑за бедствий, пережитых во время так называемой Республики, он был вынужден держать лавку закрытой много месяцев, не имея никакого заработка. Занимаясь ремеслом пиццайоло, он не мог открыть ее из страха, что французы придут ужинать и не заплатят, – и в итоге был вынужден тянуть на себе все расходы по содержанию лавки, отнюдь не малые, да еще и заботиться о многочисленной семье[37].

Это прошение относится к событиям, связанным с провозглашением Неаполитанской республики. В 1799 году, после разгрома войск Бурбонов французами и бегства королевской семьи в Палермо, она просуществовала всего несколько месяцев. В городе царил хаос, и очевидно, что никто не мог гарантировать торговцам оплату со стороны находившихся там чужеземцев.

Из этого документа мы узнаем, что Дженнаро Майелло был не только пиццайоло, но и имел собственную лавку, где можно было поужинать, – по сути, одну из первых настоящих «пиццерий».

Пиццерии в Неаполе

Сколько пиццерий существовало в Неаполе? Ответ на этот вопрос найдется в 1807 году – тогда был составлен список всех лавочников, чьи заведения еще не облагались податями в пользу ремесленных корпораций или муниципалитета. В перечень, куда вошли трактирщики, владельцы кофеен, торговцы жареной рыбой, были внесены и 55 пиццайоло, которым предписывалось платить гербовый сбор, чтобы продолжать свою деятельность. В том же году был подготовлен еще один список – тогда был составлен список всех лавочников, чьи заведения еще не облагались податями в пользу ремесленных корпораций или муниципалитета. В перечень, куда вошли трактирщики, владельцы кофеен, торговцы жареной рыбой и другие, были внесены и 55 пиццайоло, которым предписывалось платить гербовый сбор, чтобы продолжать свою деятельность. В том же году был подготовлен еще один список – Статистическая таблица населения Неаполя и его пригородов[38], – заказанный французским правительством: незадолго до этого оно установило контроль над Королевством и хотело иметь представление о положении в провинции. В нем значится уже 68 пиццайоло. Эта цифра примечательна: значит, 13 новых заведений (14, если учесть, что в первой описи одно имя повторялось дважды) были, скорее всего, или трактирами, уже платившими налоги своей корпорации, или закусочными, подчинявшимися муниципалитету.

Впервые у нас появляется точное число таких заведений в городе, и первый список показывает не только имена владельцев, но и улицу с номером дома – так что мы можем видеть, где именно они располагались в пространстве города[39]. Прежде всего поражает их крайне малое количество для города с населением свыше 400 тысяч человек, особенно если сравнить с сегодняшними данными: сейчас в Неаполе проживает около 1 004 500 жителей[40], а пиццерий насчитывается 8200[41]. Любопытно, что большинство заведений того времени были именно пиццериями (все 55 из первого списка) – никаких дополнительных лицензий, только выпечка пиццы. Тогда как другие предлагали посетителям и другие блюда, а заодно и торговали вином. Это разделение сохраняется и сегодня – от простых пекарен, где можно купить пиццу навынос или съесть ее на месте за узкой стойкой, до полноценных ресторанов с залами и сервированными столами, где подают и другие блюда. Со временем число пиццерий росло: перепись 1871 года, проведенная уже после присоединения к Королевству Италия, насчитывает их 120 – почти вдвое больше, чем шестьюдесятью годами ранее.

Но какими же были первые пиццерии? О самых ранних – тех, что появились на рубеже XVIII и XIX веков, – у нас не сохранилось никаких описаний. Можем лишь предположить, что это были небольшие заведения, которые обслуживали в основном снаружи: с приставными стойками или складными столиками прямо на улице. А может, и без них, ведь известно, что пицца, нарезанная ломтиками или сложенная вчетверо[42], идеально подходила для еды «на ходу». Это был очень распространенный тип заведений, настолько привычный для доиндустриального периода, что оставался почти незаметным в больших городах. Их задача была простой – продавать готовую еду по самым доступным ценам. И пиццайоло, как и макаронари, карнекоттари, триппароли и вся прочая армия хозяев трактиров и таверн, играли важную роль: они давали возможность множеству людей получить горячую пищу, которую иначе им было бы негде взять. Понятие «поесть вне дома» тогда сильно отличалось от сегодняшнего: во многом это была не роскошь и не удовольствие, а самая настоящая необходимость. Особенно в густонаселенных районах, где, как мы уже видели, у бедняков просто не было возможности готовить в крошечных комнатах без кухни и удобств.

Для таких заведений было нормально предлагать очень скромный выбор блюд – порой всего одно блюдо дня – и простую, почти пустую комнату, где можно было поесть или взять еду с собой. Лишь с ростом буржуазии в конце XVIII века появляются рестораны в современном понимании – настоящие обеденные залы с разнообразием блюд, которые вскоре стали местом встреч и общения для тех, у кого не было просторного дома и слуг, чтобы достойно принимать гостей. Разумеется, отличались и цены: если раньше стоимость простой пищи вынужденно держали на минимуме, чтобы накормить бедняков, то новые рестораны оказались доступны только для состоятельных слоев общества. Получалось, что в те времена именно бедняки «ходили ужинать», тогда как зажиточные горожане в лучшем случае собирались в кафе, чтобы отведать заморские напитки, покорявшие Европу[43]. Иными словами, уличная еда, которая для нас сегодня скорее забава, тогда была жизненной необходимостью. И немало городов мира – особенно на Востоке – до сих пор сохраняют эту традицию дешевой еды, продаваемой прямо на улицах.

Вскоре пиццу начинают ценить и люди из более зажиточных слоев, покупавшие ее на ходу для быстрого перекуса – точно так же, как делаем мы сегодня. Но они привыкли посещать таверны и трактиры, где можно было поесть за столом в спокойной обстановке. По-видимому, именно такие клиенты подтолкнули пиццерии к обновлениям: обзавестись простыми залами, обставленными столами и стульями, и добавить обслуживание за столиками наряду с уличной торговлей.

Именно на этом этапе пиццерии выходят из тени: их число, вероятно, заметно выросло, и они стали притягивать самую разнообразную публику, о чем писали многие современники. Одно из самых ярких описаний оставил Эммануэле Рокко в середине XIX века в сборнике эссе «Обычаи и нравы Неаполя и его окрестностей, описанные и изображенные».

Как бы ни проходил вечер (заканчивающийся, как правило, в полночь или даже позже), все равно он завершается пиццей – чаще всего прямо в пиццерии, а иногда ее заказывают и домой […]

Лавка пиццайоло состоит из прилавка, на котором готовят пиццы, сверху устроена полка с продуктами, а вокруг громоздятся сосуды с солью, тертым сыром, орегано, кусочками чеснока и прочим. Есть ряд небольших комнаток, где можно поесть, а часто и верхняя комната, где посетители чувствуют себя посвободнее. В глубине – печь, всегда раскаленная и ненасытная. Кроме пиццы, здесь готовят все, что можно уложить в противень или сковороду и запечь в печи.

Каждая лавка имела своих уличных зазывал. Одни продавали маленькие пиццы по цене в один грано[44]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Итал. Fettuccine Alfredo или pasta al burro – итальянское блюдо из пасты фетучини, смешанной со сливочным маслом и молодым пармезаном. Названо по имени повара Альфредо Ди Лелио. – Прим. пер.

Вернуться

2

Итал. piadina – тонкая итальянская лепешка, родом из региона Романья, особенно популярная в городах Форли, Чезена, Равенна и Римини. – Прим. пер.

Вернуться

3

STG (Specialità tradizionale garantita) – отличительный знак происхождения, введенный Европейским союзом и направленный на защиту конкретных производств, которые характеризуются традиционными составами и методами производства. Этот статус подтверждает традиционный характер рецепта и способа приготовления, существовавших минимум на протяжении 30 лет. – Прим. пер.

Вернуться

4

Новый регламент принят 25 ноября 2022 года. REGOLAMENTO DI ESECUZIONE (UE) 2022/2313 DELLA COMMISSIONE del 25 novembre 2022 recante iscrizione di un nome nel registro delle specialità tradizionali garantite [Pizza Napoletana (STG)]. – Прим. пер.

Вернуться

5

Итал. questione meridionale — устойчивое историко-политическое понятие, которое обозначает весь комплекс проблем Юга Италии, начиная с XIX века: экономическое отставание, социальное неравенство, слабая индустриализация. – Прим. пер.

Вернуться

6

Dino Carpanetto e Giuseppe Ricuperati. L’ Italia del Settecento. Crisi, trasformazioni, lumi. Bari: Laterza, 1986.

Вернуться

7

John A. Davis. Tra espansione e sviluppo economico nell’Europa del XVIII secolo // Dall’espansione allo sviluppo. Una storia economica d’Europa / Antonio Di Vittorio. Torino: Giappichelli, 2002. P. 141–201.

Вернуться

8

Giovanni Aliberti. Economia e società a Napoli dal Settecento al Novecento. s. l.: Editori meridionali riuniti, 1974. Цифры переписей в доиндустриальную эпоху не всегда надежны, однако их достаточно, чтобы проследить общие демографические тенденции города.

Вернуться

9

Paolo Malanima. L’economia italiana. Dalla crescita medievale alla crescita contemporanea. Bologna: Il Mulino, 2002.

Вернуться

10

Итал. lazzaroni – презрительное обозначение низшего класса в Неаполе. Название считают произошедшим от язвы, отождествлявшейся с проказой Лазаря. По версии Бенедетто Кроче, слово lazzaro происходит от староиспанского laceria, означавшего как нищету, так и проказу. – Прим. пер.

Вернуться

11

C. M. J. B. Mercier Dupaty. «Lettre CII. A Naples» // Lettres sur l’Italie écrites en 1785 / Chez Aimé Payen. Paris, 1796. P. 156.

Вернуться

12

Ibid. P. 155.

Вернуться

13

Giovanni Volfango Goethe. Ricordi di viaggio in Italia, «Napoli, il 28 maggio 1787. Milano: Ditta Editrice F. Manini, 1875. P. 373.

Вернуться

14

Общую картину цен на товары и уровни зарплат можно найти здесь: Nunzio Federico Faraglia. Storia dei prezzi in Napoli dal 1131 al 1860. Napoli: Pei tipi del Commendatore G. Nobile, 1878.

Вернуться

15

Джесси Уайт, супруга итальянца Альберто Марио, на протяжении всей своей жизни поддерживала тесные связи с Гарибальди и Мадзини, активно участвуя в различных движениях. Она привлекала общественное внимание к серьезным социальным проблемам, которые все замечали, но предпочитали игнорировать, – таким как вспышка пеллагры среди батраков Севера, тяжелое положение бедняков Неаполя и шахтеров серных рудников Сицилии. О ней писал Джозуэ Кардуччи в 1879 году: «Демократия может назвать лишь одного социального писателя – и это англичанка, это женщина – синьора Джесси Марио, которая никогда не отступает там, где страдают, и всегда дерзает ради благородного дела».

Вернуться

16

Итал. il chiassuolo — тесная извилистая улочка, переулок. – Прим. пер.

Вернуться

17

Jessie White Mario. La miseria in Napoli. Firenze: Successori di Le Monnier, 1877. P. 23–24. Автор подробно описывает и многие другие проявления социального упадка – их можно увидеть в полном тексте произведения.

Вернуться

18

Nunzio Federico Faraglia. Storia dei prezzi in Napoli dal 1131 al 1860. Cit.; Giovanni Aliberti. Economia e società a Napoli dal Settecento al Novecento. Cit.

Вернуться

19

Emilio Sereni. «I napoletani da „mangiafoglia“ a „mangiamaccheroni“: note di storia dell’alimentazione nel Mezzogiorno» // Cronache Meridionali. 1958. Vol. 5. No. 4. P. 272–295; No. 5. P. 353–377; No. 6. P. 398–422. P. 284 e ss.

Вернуться

20

Jean Louis Flandrin. «L’alimentazione contadina in un’economia di sostentamento» // Storia dell’alimentazione / Jean Louis Flandrin e Massimo Montanari. Bari: Laterza, 1996. P. 465–489; Piero Bevilacqua. «Agricoltura e storia delle campagne nel Mezzogiorno d’Italia» // Studi Storici, luglio‑settembre 1982. A. 23. No. 3. P. 671–682.

Вернуться

21

Enrica Alifano. Il grano, il pane e la politica annonaria a Napoli nel Settecento. Napoli: Edizioni scientifiche italiane, 1996. P. 31. Заслуживает внимания и описание физического состояния неаполитанского люмпен-пролетариата в последующий период: Giovanni Vecchi. In ricchezza e povertà, il benessere degli italiani dall’Unità a oggi. Bologna: Il Mulino, 2011. P. 25–26.

Вернуться

22

Marcellin Pellet. Naples contemporaine. Paris: G. Charpentier et E. Fasquelle éditeurs, 1894. P. 11.

Вернуться

23

Pietro Tino. «Napoli e i suoi dintorni. Consumi alimentari e sistemi colturali nell’Ottocento» // Meridiana. 1993. No. 18. P. 47–98. Так как эти овощи не отражались в таможенной статистике, реальный объем их поступления в город остается неизвестным. Однако, по свидетельствам исследователей неаполитанской кухни того времени, народ ел их в большом количестве: Achille Spatuzzi, Luigi Somma, Saggi igienici e medici sull’alimentazione del popolo minuto di Napoli // Sull’alimentazione del popolo minuto in Napoli lavori due. Napoli: Stamperia della R. Università, 1863.

Вернуться

24

Свое название система получила от богини Анноны, в честь которой в Риме были освящены общественные зерновые амбары. Термин описывал импорт и распределение зерна жителям города Рима. Позднее этим словом стали обозначать сами склады, а со временем – и всю политику продовольственного снабжения вместе с запасами. – Прим. пер.

Вернуться

25

Errico de Renzi. Sull’alimentazione del popolo minuto di Napoli // Sull’alimentazione del popolo minuto in Napoli lavori due. Napoli: Stamperia della R. Università, 1865. P. 30.

Вернуться

26

Стоит подчеркнуть, что неудачная промышленная политика делала местное производство уязвимым перед иностранной конкуренцией. В середине XIX века среди наиболее востребованных за границей неаполитанских товаров числились соломенные шляпы, кисти и перчатки – изделия, где основной упор приходился на ручной труд, а не на технологии.

Вернуться

27

За исключением 1869 года, когда импорт и экспорт зерна, муки и макаронных изделий почти уравнялись, в 1864–1873 годах их ввоз в страну стабильно превышал вывоз – иногда вдвое, а порой и в двадцать раз: Giovanni Aliberti. Economia e società a Napoli dal Settecento al Novecento. Cit., tabelle a P. 308 e 318–321.

Вернуться

28

По этому вопросу см. Adriano Prosperi. Un volgo disperso. Torino: Einaudi, 2019.

Вернуться

29

Наиболее раннее упоминание об этой ассоциации встречается в ежемесячном издании The London Magazine («An account of Maccaroni», aprile 1772, p. 193), в то время как первый рецепт мы находим в Francesco Leonardi. L’ Apicio moderno. Roma, 1790, T. III. P. 284. Проследить общую историю эволюции макарон по-неаполитански можно здесь: Luca Cesari. Storia della pasta in dieci piatti. Milano: Il Saggiatore, 2021.

Вернуться

30

Ippolito Cavalcanti. Cucina teorico‑pratica. Napoli: Tipografia di G. Palma, 1837. P. 279.

Вернуться

31

Giacomo Casanova. Storia della mia vita, a cura di Piero Chiara. Milano: Mondadori, 1965. Vol. VI. P. 385.

Вернуться

32

Karl Baedeker. Handbook for travellers, Italy, part third: Southern Italy, Sicily, the Lipari Island. London: Williams & Norgate, 1867; Karl Baedeker. Handbook for travellers, Italy, part third: Southern Italy, Sicily. Leipsic: Karl Baedeker publisher, 1893.

Вернуться

33

Бальдассаре Пизани (Неаполь, 1650 – XVIII век) был итальянским поэтом эпохи барокко. Его произведение Il riscatto del mondo входит в цикл из трех религиозных музыкальных сочинений (другие два – Il decembre fiorito и La cascata degl’idoli).

Вернуться

34

Ferdinando Galiani. Vocabolario delle parole del dialetto napoletano, che più si discostano dal dialetto toscano. Napoli: Presso Giuseppe Maria Porcelli, 1789. s. v. Premmera. La primera или primiera была игрой, очень похожей на современный покер.

Вернуться

35

Слово «pizzeria» начало распространяться примерно в середине XIX века: оно впервые встречается в тексте Carlo de Ferraris. «Il pizzaiuolo» // L’ Omnibus Pittoresco. 15 maggio 1852. A. IX. No. 44. P. 302, а позже – в палермитанском еженедельнике L’ Umanitario от 18 августа 1867 года, где упоминается «пиццерия рядом с переулком Пургаторио». Позднее оно появляется в комедии Antonio Petito. Pulcinella creduto D. a Dorotea pezza a ll’uocchio commedia in due atti. Napoli: Stabilimento tipografico dei fratelli de Angelis, 1868. Atto I, scena VII. Во флорентийском периодическом издании La Unità della lingua. 15 aprile 1873. A. IV. P. 125, в «Lettera a uno dei compilatori» обсуждается, можно ли использовать диалектное слово «pizzeria» в современном итальянском языке.

Вернуться

36

Antonio Mattozzi e Donatella Mattozzi. Pizza, una storia napoletana. Bra: Slow Food editore, 2021. P. 31. Этот том, вместе с предыдущим изданием Антонио Маттоцци 2009 года, представляет собой наиболее точное и аналитическое исследование пиццайоло и пиццерий в Неаполе XVIII–XIX веков, к которому я отсылаю за обширным неопубликованным материалом, взятым из различных коллекций и архивов.

Вернуться

37

Archivio di Stato di Napoli. Ministero della Polizia Generale. 1799. F. 131. No. 194. Цит. по Antonio Mattozzi e Donatella Mattozzi. Pizza, una storia napoletana. Cit. P. 51.

Вернуться

38

Документ хранится в Национальной библиотеке Парижа: Giuseppe Galasso. Napoli capitale. Identità politica e identità cittadina. Studi e ricerche 1266–1860. Napoli: Electa, 1998.

Вернуться

39

Для полного списка и анализа их расположения: Antonio Mattozzi e Donatella Mattozzi. Pizza, una storia napoletana, cit. P. 55 e ss.

Вернуться

40

Данные: Национальная перепись 2001 года.

Вернуться

41

Данные, собранные журналом Pizza Village в 2016 году.

Вернуться

42

Pizza a portafoglio (пицца-кошелек или пицца-конвертик) – это неаполитанская уличная пицца, которую складывают вчетверо, чтобы ее было удобно есть на ходу. – Прим. пер.

Вернуться

43

О появлении ресторанов: Jean‑Robert Pitte. Nascita e diffusione dei ristoranti // Storia dell’alimentazione / Jean‑Louis Flandrin e Massimo Montanari. Roma‑Bari: Laterza, 1996. P. 601–609; Katie Rawson e Elliott Shore. Dining out. A global history of restaurants. London: Reaktion books, 2019.

Вернуться

44

Название южноитальянской меры веса и средневековых монет ряда итальянских государств и Мальтийского ордена. Монеты с обозначением номинала в грано чеканили в Неаполитанском королевстве и на Мальте с XV века по 1859 год включительно. – Прим. пер.

Вернуться