Оксана Северина
Конец света. Детка и Кракен

Глава 1

Переход между зданиями заканчивается, я замедляюсь и притормаживаю дребезжащую тележку. Неловко нести сюда суету приемного отделения. Для меня этот старый административный корпус — территория прошлого. Здесь повсюду его следы.

Прошлое застыло в навсегда погасших экранах реанимационных мониторов. Драгоценная аппаратура стоит вдоль стен, покрывается пылью и осыпающейся штукатуркой. Инвалидные кресла со сломанными колесами, погнутые и ржавые штативы, словно в мольбе вытянувшие «руки» к небу. Все это и многое другое — призраки благополучного прошлого, которое, увы, никогда не вернется. И оно заслуживает уважения.

Однажды я поделилась этими мыслями с Танюшкой — волонтером, работавшей в больнице за еду и возможность видеться с мужем, служившим где-то у нас, но она лишь рассмеялась в ответ:

— Скажешь тоже! Ну ты и фантазерка, Ань! Сейчас везде территория прошлого. А здесь — просто хлам. И, кстати, жуть жуткая.

Я часто вспоминаю ее слова. Хлам? Жуть жуткая? Нет, я так не думаю. Майка бы меня поняла, а Танюшка… Зависит от того, с какой стороны смотреть. Может, она была права — спорить не буду. Но мне больше не хочется ни с кем делиться мыслями — теперь я предпочитаю слушать других и по-прежнему замедляю тележку на пороге административного корпуса.

Как и сейчас. Я перестраиваюсь на иной ритм, отпускаю ручку тележки и, подталкивая ее животом, тру глаза, привыкая к скудному свету. Заправляю за уши выбившиеся пряди волос, чтобы не мешали. Выдыхаю. И окончательно перехожу на шаг.

Иду мимо приемной, где теперь в пересменок отдыхают военные. Если бы наш главный врач узнал, во что превратится его кабинет, ему бы вряд ли это понравилось. Вот только главный не знает и никогда не узнает: около двух лет назад он исчез вместе с семьей.

Кто-то говорил, что он перебрался в безопасное место — тогда многие так поступали. Другие считали, что он перешел дорогу кому-то крутому. А что делают с теми, кто переходит дорогу во времена апокалипсиса? Да. Вряд ли их увольняют.

Но мне не хочется думать о грустном. Пусть с нашим главным врачом все будет хорошо, и хотя бы он живет в безопасности, где бы это чудесное место ни находилось.

Трясу головой, отгоняя неприятные мысли, что лезут в голову всякий раз, стоит мне оказаться в одиночестве и тишине. Заправленные за уши пряди выбиваются вновь, но я больше не поправляю их — бессмысленно. Нужно перевязывать хвост, но останавливаться рядом с приемной в мои планы не входит. Прислушиваюсь — голосов за закрытой дверью не слышу. Привычный сигаретный дымок не тянется из щелей. Сейчас нет никого? Может, спят? Не задерживаясь, я иду дальше.

Молодые солдаты на посту у медицинского склада встречают меня неприветливо. Они стоят в напряженных позах, наизготовку держа в руках автоматы, и сканируют меня неизменными суровыми взглядами. Мне ни разу не удалось застать их врасплох: лязг и дребезжание тележки раздаются задолго до моего появления.

Прячу усмешку: неужели охранники думают, что бандиты нагрянут, как я сейчас — предупредив всех грохотом? Даже не бандиты — один бандит: слышен звук одной лишь тележки и шаги одного человека. Это каким же нужно быть дураком, чтобы рискнуть в одиночку напасть на больницу, в которой солдат больше, чем докторов? Даже я понимаю, что такого не может быть. А охранники? Они понимают?

Но на самом деле я ничего не имею против военных. Язвлю, потому что неимоверно устала и чувствую себя некомфортно посреди этих всех автоматов, бронежилетов, запахов сигаретного дыма и оружейной смазки, звуков тяжелых шагов и резких окликов, наводнивших больницу — место, где раньше правили милосердие и доброта, ныне тоже канувшие в Лету. Новый лозунг нашей больницы: «Доброта с кулаками». Только конец света сменил «кулаки» на «автомат» …

Грустно все это, но, наверное, правильно: время такое. Просто мне трудно это принять, и армия с ее добротой меня пугает до чертиков. Не таким я себе представляла труд в медицине. Но, с другой стороны, что тогда ожидать от бандитов, от которых армия нас защищает? А? То-то же.

Нет уж, пусть военные занимаются тем, в чем они разбираются, а у меня и своей работы полно. На ней-то мне и следует сосредоточиться.

Вежливо киваю солдатам и протягиваю пропуск и накладную с перечнем необходимых мне медикаментов.

— Фамилия?

— Анна Серова. Медсестра приемного отделения, — отвечаю обычным бесцветным голосом.

Пару минут терпеливо жду, пока они сверятся, посветив на бумаги фонариком: в полумраке не так много видно. Следом подставляю под луч света руки, подтверждая, что неприятности от меня не грозят — я не имею зависимостей.

Умом понимаю, но ничего поделать с собой не могу и снова прячу усмешку: меня проверяют, как будто со вчерашнего дня могло что-то измениться. К тому же я медик и знаю, куда нужно делать инъекции, чтобы не оставить следы. Уж лучше бы они смотрели на зрачки. Но я молчу. Так положено, и я подчиняюсь.

Наконец кодовый замок негромко пиликает. Обшитая листами железа дверь тяжело и со скрежетом открывается, приглашая меня шагнуть в кромешную темноту. Забираю свой список и, пока один из солдат включает рубильник, решаюсь спросить:

— Там что, нет никого?

— Никого.

— Понятно. Спасибо, — благодарю и толкаю тележку через порог.

На потолке загорается ряд электрических ламп. Я замираю и жмурюсь, привыкая к яркому освещению. Как и в некоторых других помещениях, свет на складе — не блажь, а необходимость. Понятно и так: лекарства нельзя перепутать, нужно проверять сроки годности и не дай бог что-то разбить. С расходом топлива для генераторов медицинского склада пришлось смириться.

— Порядок?

— Да, все хорошо. Постараюсь сегодня закончить побыстрей, — обещаю солдатам.

Вместо ответа раздается удар — дверь за спиной захлопывается. Снова негромко пиликает замок, и я остаюсь в одиночестве.

Пару мгновений медлю: стою, прислушиваясь к густой, почти осязаемой тишине. Она обволакивает меня, баюкает, уговаривая забыть про дела, присесть и отдохнуть. Уставшие ноги наливаются тяжестью, и сами собой закрываются глаза…

Ох, хотелось бы мне отдохнуть, правда, хотелось, но… никак. Я знаю — нельзя расслабляться, иначе придут настоящие призраки. Не абстрактные, метафорические, которые обитают в административном корпусе, а призраки моего собственного прошлого, которое я не могу отпустить. Нет-нет. Не сейчас.

Мельком касаюсь нагрудного кармашка медицинской курточки. В нем хранится моя единственная драгоценность — фотография с затертыми углами, спрятанная в пластиковый чехол от именной таблички. В бедже тоже теперь не было смысла: стоило его нацепить, как через полчаса он становился забрызганным кровью. Или чьими-то рвотными массами. Или отделяемым гнойных ран. Таблички мы больше не надевали. А вот для фотографии чехол пригодился.

Пару мгновений борюсь с соблазном вытащить фотографию и раствориться в горе, из которого — знаю — выгрести снова будет очень и очень трудно, но решительно вскидываю голову и поднимаю руки. Перевязываю накрепко хвост, растягивая резинку и делая дополнительный виток. Вот теперь — полный порядок!

«Мамочка, папочка, тетя Света и дядя Сережа… Майка, моя милая Майка… моя душа… Простите. Я пока не могу».

Бегло осматриваю помещение склада: стеллажи и неаккуратно замазанные цементом дыры в гранитных половых плитках, напоминающие о том, что на самом деле это не склад, а больничный конференц-зал.

Когда начались катаклизмы, и поселки в округе стали исчезать один за другим вместе со всеми их медицинскими пунктами, весь поток пострадавших направился к нам, разрастаясь с каждым новым землетрясением или капризом погоды. А вместе с потоком увеличилось и количество доставляемой армией гуманитарки. И ее тоже нужно было где-то хранить. Конференц-зал оказался самым подходящим для этого — самым большим — помещением. Опять же — прохлада. Окна в нем замуровали, ряды кресел заменили рядами стеллажей, двери обшили металлом, превратив его в неприступный медицинский склад.

Когда я впервые пришла в больницу, конференц-зал уже был таким, как сейчас.

Ну да ладно. Как говорит моя мама: «Бог с ним, с залом-то. Не в конференц-залах счастье».

Вспомнив маму так ясно, что даже могу различить в ее голосе смешливые нотки, я каменею. В горле образуется ком, а в носу начинает пощипывать — знак близких слез: не «говорит» она, а говорила.

Нет! Пожалуйста.

Я, как тот чукча из анекдота — что вижу, то и пою, — старательно отвлекаю себя всякими ерундовыми мыслями, и на тебе — все равно возвращаюсь к тому, что причиняет боль. Мотаю головой, отряхиваясь от непрошенных воспоминаний — на этот раз хвост держится крепко: хватит стоять и прохлаждаться! Мне срочно надо — НАДО! — работать!

Хватаю тележку и отправляюсь с ней по проходу.

Чтобы лишний раз не таскать тяжести, я обычно загружаю тележку на обратном пути — по мере приближения к выходу. Но пройдя половину дороги, чувствую, как меня ведет в сторону, будто уходит земля из-под ног. Мне даже кажется, что на долю секунды отключается свет — в глазах внезапно темнеет.

Пытаюсь вспомнить — когда я последний раз ела? В желудке плещется кофе, но что и когда именно я ела, припомнить не удается.

Оглядываюсь на закрытые двери. Как скоро солдаты поймут, что я рухнула в обморок и поспешат ко мне на помощь? Понятия не имею.

Нет, так не годится. Правило, о котором постоянно твердят мне коллеги, что сами от усталости едва стоят на ногах, гласит: чтобы заботиться о других, нужно быть сильной, значит, в первую очередь позаботься о себе. Моя работа — заботиться о других. Работа солдат — нас охранять, а не приводить в чувства голодных сотрудников. Я решаю, что как только вернусь в отделение, сдам тележку и отправлюсь в сестринскую перекусить.

Свет снова мигает, и мне на голову сыплется побелка. Смотрю на потолок — по нему бежит тонкая древовидная трещина. Внезапно я понимаю, что меня сейчас не от голода качает. Это землетрясение!

Я замираю и прислушиваюсь. Вроде бы все успокоилось. За последние годы так бывало не раз, но больнице пока удавалось держаться. Мы давно перестали паниковать.

Отряхиваю волосы и на всякий случай вспоминаю, чему нас учили на занятиях по безопасности: встать в дверном проеме или укрыться под столом, если нет возможности выбежать на улицу. Но оглядываюсь в поисках убежища больше по привычке. На складе таких мест нет. Прятаться между стеллажами нельзя: если начнут биться флаконы, меня порежет осколками. Или прибьет чем-нибудь. К тому же солдаты не торопятся открывать дверь, значит, повода для паники действительно нет.

Но, вопреки своим правилам, я загружаю тележку прямо с середины прохода — так быстрее закончу. По списку бросаю в нее одноразовые простыни в рулоне, снимаю коробки с физраствором и альбумином для внутривенных вливаний, упаковки антибиотиков и обезболивающие препараты. Следом кидаю перевязочный материал. Тележку все труднее толкать, зато мое прошлое наконец отступает. Я занята делом.

Почти добираюсь до дальней стены, где находится вмурованный сейф — мне нужны промедол и морфин, — когда склянки на полках начинают дребезжать. Что-то затянулось сегодня.

Но я не успеваю додумать эту мысль — слышу нарастающий рокот, переходящий в рев, а следом — оглушающий грохот и треск. Склад вдруг содрогается, как от взрыва, и мне с трудом удается не упасть. Вцепившись в ручку тележки, оглядываюсь на дверь. Она уже открывается? Узнать про это я тоже не успеваю: потолок раскалывается на куски и рушится перед дверью. Место, где я недавно стояла, исчезает в облаке пыли и мусора.

Я кричу. Кажется. В реве и грохоте не слышно.

Последнее, что вижу в мигающем свете: вздыбившийся пол с лопающейся плиткой, осколки которой летят мне в лицо, подскакивающую из рук в воздух тележку, вылезающие из пола стойки стеллажей вместе с огромными болтами, крепившими их к полу, и целый водопад коробок, хлынувший на меня со всех сторон.

Шок не дает почувствовать боль. Я так много раз представляла, как это случится, но все равно оказалась не готова. Понимаю, что сейчас умру, и тянусь к кармашку с фотографией.

«Мамочка, папа… Майка…»

Свет гаснет.

Глава 2

Я чувствую приближение смерти. Она больше не прячется за дальними стеллажами, выжидая, когда придет мое время, а смело шагает ко мне по руинам, наполняя погребальную тишину склада зловещими звуками: шорохами и хриплым потусторонним дыханием. Свернувшись в калачик возле обломка стены, я жду ее. Под закрытыми веками слежу за мелькающими тенями и яркими вспышками света. В калейдоскопе пятен пытаюсь увидеть родных, встречающих меня на «той стороне».

Никого.

Может, за мной придут ангелы? Или демоны? Или возникнет тоннель, о котором говорили счастливчики, вернувшиеся из-за черты?

Чепуха. Ничего такого не существует. Ни грамма мистики — лишь спецэффекты обезвоженного умирающего мозга. Просто один за другим перегорают, прощально салютуя, мои измученные нейроны.

Проходит зуд от корок заживающих ран и боль от новых порезов и ссадин, которые я получила в безнадежных попытках отыскать путь на свободу. Когда, наплевав на острые камни и осколки стекла, рискуя в темноте выколоть глаза арматурой, я раз за разом исследовала развалины — залезала в каждую трещинку, царапала бетон и пыталась поднять обломки рухнувших перекрытий.

Нет больше резей в съежившемся, переваривающем самого себя желудке. Мне холодно, я уже не чувствую ног, а это значит, что мозг постепенно теряет контроль над телом, отключая по очереди ненужные функции. Я это знаю.

Шприц выскальзывает из слабеющих пальцев.

О нет, только не шприц!

Делаю усилие в попытке открыть глаза — куда он покатился? — но веки не слушаются. Да и что бы я разглядела в этой кромешной темноте? Я хочу на ощупь его отыскать, но бесполезно — руки тоже больше мне не служат.

Все, шприц пропал. Я расстроена — без него мне неуютно. Если только «уют» — подходящее слово для последних мгновений жизни в отчаянии и полном одиночестве. Уютно умирать — нелепость какая! К тому же я не уверена: десять кубиков воздуха в вену гарантируют быструю и легкую смерть? Возможно, и нет. Но со шприцем было как-то спокойней. Он, как плюшевый мишка, стал в моем заточении единственным другом и утешением. С ним я будто по-прежнему хозяйка своей судьбы — именно я, а не этот проклятый конец света.

Обидно! Столько времени шприц берегла, а теперь потеряла. И зачем мне понадобилось доставать его из кармана? Все равно не решилась использовать — все тянула, пока не ослабела настолько, что и удержать не смогла. Эх…

Но даже расстроенный вздох у меня не выходит.

Ну и пусть! Так даже лучше.

Я же раньше хотела, как мама, спасать людям жизни, потому и пошла в медицину. Как тогда свою жизнь завершить самоубийством? Стыдно. Будто насмешка над всем, во что я когда-то верила. Да и попросту это глупо: мне и без шприца скоро конец. Я уже умираю. Только медленно. Невыносимо.

Каждый еле заметный выдох уносит прочь частичку моей жизненной силы, мои надежды и нерадостную юность, смешивая их с вонью разрушенного землетрясением склада. Сердце стучит все тише, и каждая пауза между ударами приближает мою смерть. Тук-тук… тук-тук… тук… тук…

Но умирать, отслеживая угасание организма, довольно странно и жутко. Чтобы отвлечься, я представляю, что скоро встречусь с дорогими людьми.

«Мамочка, папа… тетя Света и дядя Сережа… Майка… моя милая Майка, душа моя… ждите меня… Я иду».

…Прихожу в себя от желания сходить в туалет, которого давно не испытывала, и долго лежу, прислушиваясь к ощущениям. Я уже умерла или нет? Кажется, нет. Провожу языком по растрескавшимся губам, и мне удается немного смочить их. Я разве пила? Удивительно. Когда запасы найденной жидкости подошли к концу, язык ссохся, став маленьким и плотным, будто кусок резиновой подошвы. Теперь же он снова оказался гибким и влажным. Даже чувствую неожиданный молочный привкус во рту. Хм…

Перебираю в памяти вкусы за последнее время: чуть солоноватый — физраствора; мыльный — хлорида калия; горький — диклофенака и анальгина; кисловатый и остро пахнущий витаминами — цитофлавина; тошнотворный, склизлый, но самый важный — альбумина. Я помню, как хрустят на зубах мелкие стеклянные крошки ампул, которые ломала дрожащими руками, и щиплют ранки кислые витаминки, но молочного вкуса не припомню. Что за чудеса?

Вслушиваюсь в тишину и по-прежнему не слышу ничего, кроме шума крови в ушах, своего дыхания, едва уловимого поскрипывания перекрытий и далекого жужжания мух.

Широко распахнутыми глазами всматриваюсь в темноту — такую густую, что кажется, на мне повязка для сна.

Вдыхаю едкую, выбивающую слезы вонь, стараясь не думать, что это разлагаются трупы людей, погибших под завалами. Мне хочется верить, что люди выбрались, и только я осталась заперта на складе, когда больница рухнула. Лучше буду считать, что так воняет угол между обломками, который я использую как уборную. Или испорченная еда.

От этой мысли мне становится и грустно, и смешно: когда-то я сокрушалась, что землетрясение застало меня на медицинском, а не на продуктовом складе — тот находился напротив. Конечно, никто бы меня в него не пустил — не было пропуска, — но представлять-то я могу что угодно. А теперь уж и вовсе без разницы: что на продуктовом складе, что здесь — итог один.

Но я пока жива. А значит нужно вставать и идти в туалет. Ты остаешься человеком, пока ведешь себя как человек. Так говорила мама, имея в виду беспорядок в моей комнате: «У тебя снова берлога! Ты не человек, ты — дикий зверь, дочь». Комнаты давно уже нет, мамы тоже, но я все еще человек.

Отгоняю дурные мысли, занимая голову рутинными заботами и мыслями о родных, о которых теперь могу думать сколько угодно. Знаю, что нельзя растворяться в прошлом, ведь, кроме боли и еще больших страданий, это ничего не принесет. Раньше я загружала себя работой, но теперь эти призраки — все, что у меня осталось.

Привычно касаюсь нагрудного кармашка, проверяя, на месте ли моя драгоценность.

Какая ирония! В архиве моего ноутбука хранились тысячи фотографий, но уцелела лишь эта, стоявшая в рамке на мамином комоде. На ней мы с Майкой еще в колясках, а наши родители молоды. Они с улыбкой смотрят в объектив, уверенные в собственном будущем и своих детей. Будущем, которого больше нет...

Фотография на месте, фух. Я боюсь ее доставать, чтобы не потерять, как шприц. Здороваюсь, поглаживая через ткань медицинского костюма: «Мама, папа, тетя Света и дядя Сережа… душа моя, моя милая Майка… я все еще здесь».

Шприц! Шарю рукой по сложенным на полу картонным коробкам — вдруг получится его отыскать? К разочарованию, его нигде нет. Можно, конечно, сходить за новым, но у меня не осталось сил карабкаться по завалам.

Внезапная острая боль в сгибе локтя отвлекает от грустных мыслей. Показалось? Снова шевелю рукой, возя ею по бетонной крошке, время от времени осыпающейся с потолка. Боль снова пронзает меня от локтя до плечевого сустава. Что это значит? Повредить руку, находясь без сознания, я не могла. Отлежала?

Пробегаюсь пальцами по коже — в моей вене игла, и это не шприц. Она подключена к системе для внутривенных инфузий. Трубка уходит куда-то наверх, куда мне не дотянуться. Ошеломленно выдергиваю иглу из руки и, преодолевая тошноту и звон в ушах, сажусь.

Меня кто-то спас? Ерунда. Я слишком долго ждала спасения, если не меня, то хотя бы ценных лекарств. Но если даже за ними никто не пришел, то не стоило и надеяться. Возможно, на склад обрушился высотный лечебный корпус, и до меня, как и до препаратов, спасателям просто не добраться. Или город уже эвакуировали, и спасать меня некому. Или всех наверху добила солнечная радиация, нараставшая день ото дня, и там никого не осталось.

А вдруг я и вовсе единственный уцелевший на этой Богом забытой планете человек? Просчет, ошибка программы конца света.

И все же… капельница мне не привиделась.

Не выпуская трубку из трясущихся пальцев, я с трудом встаю, держась за покрытую трещинами стену. Ищу, к чему крепится трубка. Она приводит меня к пустому пакету из-под раствора, прикрепленному к внушительной изогнутой ручке, воткнутой прямо в расщелину между бетонными плитами.

Хм… Очень странно. Я обшарила все, каждый миллиметр этой каменной ловушки, и знаю, что никаких растворов в ней не осталось. Но и то, что мне удалось обнаружить, уже давно съедено и выпито. Так откуда же взялся этот пакет?

Снова прислушиваюсь до боли в барабанных перепонках. Нет. Ничего. Вздыхаю. Эту загадку мне не разгадать. Аккуратно оставляю трубку висеть и по стеночке направляюсь в туалет.

Пять шагов вправо, нащупать носком угол обрушившегося перекрытия. Наощупь найти изогнутый штырь. Обойти. Выпучив глаза и расставив руки, шагнуть в неизвестность — пройти всего пару метров до следующей стены, потом вдоль нее еще пять шагов. Слышу жужжание потревоженных мух и звяканье использованных флаконов, когда цепляю ногой коробку для мусора: значит, еще три шага и я на месте.

«А может, это скрытые резервы организма? — размышляю, снимая штаны. — Выброс адреналина, катехоламинов…»

Известно же о случаях, когда в минуту крайней опасности человек совершает невозможное — останавливает голыми руками автомобиль, несущийся на ребенка, падает с третьего этажа без единой царапины или делает что-то такое же невероятное. Сама я таких людей не встречала. И не встречала даже тех, кто их видел. Но каждый знает, что это возможно. Взять те же «Сумерки»… Неудивительно, что я вспоминаю этот фильм. Моя капельница из того же разряда, что оборотни и вампиры — совершенно нереальна.

— Очухалась все-таки… — слышу в темноте далекий и тихий, как шелест бумаги, мужской голос.

Волосы на голове встают дыбом.

О… боже… мой…

Глава 3

Раздается тихий щелчок, и в потолок бьет широкий луч света. Я зажмуриваюсь и молниеносно натягиваю брюки — в любой непонятной ситуации лучше иметь надежно прикрытый тыл. Машинально заправляю пояс под намотанный на талии бинт, чтобы не свалились и, прижав руку к лицу, сквозь пальцы пытаюсь рассмотреть, что происходит.

Кто это? Он пришел, чтобы спасти? Тогда историю с капельницей легко объяснить.

Во мне мгновенно вспыхивает надежда. Я уже отчаялась выбраться из этой темницы, но если мужчина сюда попал, значит, где-то точно есть выход! Сколько же времени я здесь провела? Месяц? Больше? Меньше? Неужели моей пытке заточением скоро наступит конец? От радости хочется одновременно плакать и смеяться. Хочется кричать и прыгать. Но из-за слабости и шока я только дрожу и смотрю воспаленными слезящимися глазами на свет.

Стоп.

Но почему этот кто-то сразу не окликнул меня? Почему мы продолжали сидеть в темноте, если у него есть фонарь? Чего он выжидал? И где остальные спасатели? Спасатели никогда не работают в одиночку — всегда командой. Я видела это на руинах ушедших под землю городских кварталов и… на руинах собственного дома. Там спасение выглядело совсем по-другому.

Вдруг вспоминаю пациентов с огнестрельными ранами, последнее время все чаще попадавшими в приемный покой, их жуткие рассказы о бандах и повсеместных грабежах и разбое. Землетрясения разрушили тюрьмы, и уцелевшие преступники подались в бега, собираясь в группировки и устрашая жесткостью и бесчинствами всю округу. До сих пор нас в больнице защищала близость военного городка и дежурство солдат, но сейчас я одна.

Мне становится страшно, будто это не я собиралась покончить с собой. Но смерть смерти рознь: внезапная смерть — дар, который конец света раз за разом отказывается мне преподнести, обрекая на муки. Потому совершенно не хочется думать о том, что меня может ждать.

— Запомни, Анечка, первое правило безопасности при столкновении с вооруженным противником: не оказывай сопротивления. Со всем соглашайся, не провоцируй, а сама мониторь ситуацию и ищи возможность спастись, — повторял осунувшийся от усталости Дмитрий Петрович, обрабатывая очередное пулевое ранение.

Я очень его уважаю, поэтому собираюсь поступить, как он учил. Сразу отдам все, что бы бандит ни попросил.

— К-кто… здесь? — выдыхаю скрипучим, севшим от ужаса не своим голосом.

Вначале, только попав в эту ловушку, я кричала, говорила сама с собой и пела, чтобы меня услышали наверху и пришли на помощь. Но время шло, а никто не приходил. Тогда я стала разговаривать и петь в попытке убежать от жуткого гнетущего одиночества. Но звуки эхом отражались от стен, будто кто-то невидимый передразнивал меня в темноте, играл перед тем, как сделать со мной что-то чудовищное. Становилось еще страшнее, и я замолчала.

Ох, почему мне сейчас в голову лезет вся эта чушь? В такой-то ситуации! Слишком много времени я провела в размышлениях.

«Соберись, Анна!» — приказываю себе, втыкая обломанные острые ногти в ладонь, чтобы боль помогла сосредоточиться. Я бы тряхнула головой, но тогда головокружение выведет меня из строя, а этого допустить никак нельзя.

Всматриваюсь в круг света возле фонаря и вижу мужчину.

Он сидит рядом с тем местом, где я умирала. Если бы я в поисках шприца протянула руку чуть дальше или повернула налево, направляясь в туалет, то обязательно бы наткнулась на его ноги. Прижимаю руки к груди, пытаясь успокоить сердце — оно так колотится, что, кажется, занимает все пространство в груди, не оставляя места для легких, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Вот дерьм… И чего я ожид… — хрипло произносит незнакомец, глотая окончания слов и делая паузы, будто речь дается ему нелегко. — Ты там долго будешь стоять, идиотка? Иди сюд… Мне нужна тв… помощь…

Замечаю окровавленные тряпки, которые мужчина прижимает к груди. Он ранен? Сердце на миг останавливается и падает куда-то вниз. Я вдруг понимаю: это не бандит, не спасатель. Этот человек — пациент! Он пришел в больницу за помощью, но вместо того, чтобы установить капельницу себе, он воткнул иглу в мою руку — спас от смерти, поставив под угрозу собственную жизнь.

— Уже иду, минуточку, — растроганно лепечу и тороплюсь к нему.

По прямой до незнакомца метров пять-шесть, но я лишена возможности держаться за стены и каждый миг жду, что упаду. Без опоры меня мотает, как камыш в ветреный день.

Добравшись, наконец, до мужчины, без сил валюсь на пол. В глазах кружатся звезды, меня трясет и знобит, мышцы ног сводит судорогой, будто я пробежала марафон. Медлю пару секунд, чтобы отдышаться и прийти в себя. Если я грохнусь в обморок, то это убьет и его, и меня. Второе правило выживания: помоги себе прежде, чем кому-то другому — самолетное правило, актуальное во все времена.

— Ты врач?

Поднимаю взгляд и вижу запрокинутую голову незнакомца, чуть повернутую ко мне. Цвет его глаз не разобрать — они скрыты тенью от густых длинных ресниц. Лицо в холодном свете фонаря мертвенно-бледное, с глубокими тенями и бурыми разводами. Грязные отросшие волосы растрепаны. Клочковатая щетина вся в темных потеках и каком-то мусоре. Я так соскучилась по людям, что мне трудно верить своим глазам.

Мужчина наблюдает, как я разглядываю его, потом раздраженно хмыкает:

— Черт… такая тупица. Повторяю: ты врач?

Он окидывает меня оценивающим взглядом, будто, не дождавшись ответа, решает выяснить сам. Останавливает его на моей груди и вскидывает бровь, словно увидел что-то интересное. Смотрю тоже — ничего такого. Неопрятно, конечно, но вроде прилично. В кармашке различим квадратик пластикового чехла с фотографией. Смотрю на мужчину.

— Нет, к сожалению, я не врач. Медсестра. Но не волнуйтесь, я сделаю все возможное, чтобы вам помочь, — выдаю без запинки заученные фразы и удивляюсь, как легко мне это удается.

— Весомые аргументы, — чуть кивает незнакомец, не отрывая взгляда от моей груди, и я не понимаю, что он имеет в виду. Мои щеки медленно заливает горячий румянец. — Так давай уже, начинай помога…

Он судорожно вдыхает, будто на эти слова тратит весь воздух из легких, и заходится в приступе глухого булькающего кашля. В ужасе смотрю, как на его губах пузырится розовая пена, а на щетине подпрыгивает черная сосулька — кровяной сгусток. Незнакомец сплевывает кровавую слюну, и я только сейчас замечаю, как много вокруг крови. Она везде: бурые разводы на лице, на стене, темная лужица на картоне, на котором мужчина сидит. Чувствую густой запах с металлическим привкусом, вплетающийся в уже привычную вонь.

Ох, какая же я идиотка! Тут он прав!

И вдруг понимаю, что считала мужчину чем-то вроде галлюцинации и вела диалог не с ним, а, по сути, сама с собой. Не могу объяснить, что со мной: фокусы ли это воспаленного от голодания и постоянного стресса мозга, утрата надежды и принятие неизбежной кончины, или все разом. А может… Господи… может, я сошла с ума?

Нет! Ни за что! В голове вдруг что-то переключается, и я начинаю мыслить яснее. Этот человек — не выдумка. Все наяву. И сейчас, вместо того чтобы действовать, я теряю драгоценное время.

Вскакиваю — откуда только силы берутся:

— Где вы взяли систему? Эм… капельницу?

— Да неужто? — с облегчением стонет незнакомец. — Думал… уже не дождусь… — Он кивает на груду обломков за моей спиной.

— Но там нет ничего!

— Есть…

Мужчина хрипло вздыхает.

— Только… не броса… меня… зде… — И закрывает глаза.

— Не брошу! — заверяю его, но он уже не реагирует.

Я несколько секунд прислушиваюсь к слабым хрипам и нервно оборачиваюсь.

Глава 4

В свете фонаря вижу последствия землетрясения и теряюсь, ошеломленная зрелищем: повсюду мусор, железяки, куски бетона и кирпичей. Обломки стен и потолка сложились в виде пещеры, сохранив мне жизнь, но отрезали от остального пространства склада. Так и есть: конец света забавлялся со мной — защитил от мгновенной смерти, но обрек на медленное умирание от голода и обезвоживания.

Смотреть на развалины невыносимо. Больница заменила мне дом, когда тот провалился под землю. Я здесь жила, работала, но теперь и ее не осталось. В носу начинает щипать, губы подергиваются. Конец света отобрал у меня все!

— Нельзя никого любить, нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. В нынешние времена это роскошь и слабость. Это глупость, — третье правило выживания, о котором мне поведала старшая медсестра Валентина Михайловна — потухшая и молчаливая, ночевавшая в сестринской на соседней кушетке. Когда-то она была веселой и энергичной толстушкой, но потеряла, как и я, все и всех, кто был ей дорог. Где Валентина Михайловна теперь? Кто знает…

Эти мысли проносятся в голове мгновенно. Глотаю горький ком, вставший поперек горла, и не даю слезам пролиться: нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. К больнице тоже — она не мой дом. У меня вообще дома нет. Осматриваюсь. Сейчас, когда я более-менее соображаю, у меня есть цель. Нужно действовать. Эмоции привычно отодвигаются на второй план, остается лишь холодный профессионализм: есть пациент, которому нужна помощь, и есть я — медсестра. Это все, что имеет значение.

Замечаю в свете фонаря черные кляксы и трогаю их пальцем — кровавые следы. Иду по ним. Мужчина нашел системы и раствор для меня, значит, следы приведут куда нужно. И в самом деле — я сразу вижу на полу вывернутые, все в кровавых отпечатках, коробки с необходимым. Совсем рядом, за куском стены.

Мучаюсь какое-то время, ковыряя спавшиеся вены незнакомца, ставлю катетер-бабочку и откручиваю колесико капельницы на полную. Мужчина уже на грани.

Бегло осматриваю его на предмет повреждений — в следующий раз, когда отправлюсь за медикаментами, нужно будет все предусмотреть, ведь сил на рывок за забытыми препаратами может не хватить. Я должна буду все собрать за один раз.

Больше всего меня беспокоит клокотание в горле и розовая пена на губах раненого. Прикладываю ухо к груди рядом с рукой, прижимающей кровавую тряпку. Теперь я тоже в крови, но это не важно. Ничего не понимаю: клокотание перебивает все звуки, а стетоскопа у меня нет. Пневмоторакс? Проверяю признаки — вроде бы нет. Гематоракс? Я прежде сталкивалась с ранениями грудной клетки и знаю, что шансов у мужчины практически нет. Даже если ранение не проникающее и кровавая пена только от ушиба легкого — это очень серьезно. Но главное… Главное — я никогда не работала с такими ранениями самостоятельно. Меня прошибает холодный пот.

Резко поднимаюсь, так что руины накреняются, и «бегу» собирать необходимые для помощи предметы. Сейчас все зависит от счастливой звезды пациента. Если он жив до сих пор, то, может, все обойдется. Могу обещать только, что постараюсь.

Почти сразу замечаю еще одну разорванную коробку с кровавыми отпечатками и не верю глазам — в ней банки с детским питанием! Так вот откуда молочный привкус во рту! Я вовсе не сошла с ума!

Детские смеси хранились у входа на склад, и могу поклясться, что в моей «пещере» их не было! Значит, их принес мужчина. По пути, задержавшись всего на пару мгновений, вытряхиваю банки из коробки, вскрываю одну и набиваю полный рот сухой смесью. Желудок отзывается довольным урчанием. Не могу расстаться с банкой, бросаю её в опустевшую коробку и, подхватив коробку и фонарь, иду собирать необходимое, давясь драгоценным питательным порошком.

По кровавому следу добираюсь до границы на ощупь знакомой территории: разрушенной высокой стены с торчащей из нее арматурой. С одной стороны на ней держится плита потолка, с другой — нагромождение обломков и металлических балок, между которыми я вижу чернеющий проход. Я встаю на цыпочки и проталкиваю в него коробку. Потом аккуратно ставлю на край стены фонарь и забираюсь на угол упавшего покореженного стеллажа. Карабкаюсь по штырям наверх — в темноте я бы никогда не смогла найти этот лаз.

За стеной тоже сплошная разруха. Луч фонаря мечется по руинам, растворяясь в темноте между обломками, не достигнув их края. Потолка тоже нет — только перекрытия, плиты и балки без конца. Возможно, моя догадка верна и это действительно остов рухнувшего сверху лечебного корпуса.

Но мне некогда об этом размышлять.

Оглядываюсь. Вижу ненавистную «пещеру» и испытываю нестерпимо зудящее желание следовать по кровавым меткам до самого конца — до моего освобождения. Но еще я вижу неподвижного мужчину, истекающего кровью, которому пообещала, что не брошу его и постараюсь. У него мало времени. Может, и вовсе нет. Как его оставить?

Прикасаюсь к кармашку с фотографией: «Мамочка, папа, душа моя, Майка, ничего ведь не случится, если я попробую спасти незнакомца? Теперь у меня есть детское питание. И я знаю, как пролезть на остальную территорию склада, когда оно закончится. Знаю, в какой стороне выход. Я же могу немного подождать? Могу?» Засыпаю в рот новую порцию сухой смеси и слезаю на качающуюся плиту.

Я опасаюсь отходить далеко от «пещеры». Роюсь между плит неподалеку, подсвечивая фонарем. Отыскиваю в строительном мусоре и битом стекле нужное: перевязочный и шовный материал, скальпель, троакар, ножницы, антибиотики, обезболивающие препараты, антисептик — все, что смогу унести. Запоминаю места, где находятся остальные находки, чтобы вернуться за ними позднее. В какой-то момент, чуть помедлив, прячу новенький шприц в кармашек брюк — пусть на всякий случай лежит. Тороплюсь и вскоре совершенно выбиваюсь из сил.

Сейф! В треснувшем обломке стены я вижу металлический сейф! Боже! Обливаясь потом и задыхаясь, я оттаскиваю от него куски бетона и ввожу код. Щелчок, и — уфф! — у меня полные руки сильнодействующих средств. То, что нужно!

Наконец, возвращаюсь и падаю возле мужчины на пол вместе с коробкой. Голова идет кругом, руки трясутся, а сердце колотится как перед запуском в космос. А ведь я, собственно, еще к самой процедуре и не приступала.

Проверяю раненого — удивительно, но он еще жив. Не знаю, радует ли меня этот факт... Вспоминаю кровавый след, по которому я не пошла дальше, и глубоко внутри меня начинает что-то дрожать… Нет-нет, конечно, я рада!

Сцепив зубы, встаю. Меняю пустой пакет с физраствором на новый, добавляю в него антибиотик. Колю промедол. Жду, когда обезболивающее подействует, но не теряю времени: набираю полный рот смеси — сейчас мозгу необходима энергия — и запиваю ее физраствором из другого пакета. Жую липкую массу, собирая заново растрепавшийся хвост: в раны не должны попасть волосы. И вдруг понимаю, что стоит абсолютная тишина. Кроме звуков, издаваемых мной, других нет. Нет хрипов. Нет бульканья. Мужчина не дышит. О нет!

Снова падаю перед ним на колени, укладываю бездыханное тело на пол, в кровавую лужу. Руки мужчины безвольно соскальзывают, отпуская тряпку. Нет-нет-нет! Ухо к груди — сердце не бьется! Запрокидываю мужчине голову и начинаю качать — запускать сердце.

Удар по грудине: «Живи!» Тихо…

Качаю…

На пятый раз — выдох: «Ну давай!»

Ничего не вижу, перед глазами звездный хоровод, вкус молока во рту смешался с привкусом чужой крови, борода лезет мне в рот.

Раз-два-три… пять… Сил больше нет… Я сейчас сама отключусь…

Выдох: «Умоляю, дыши!»… Ничего…

Снова… «Давай!»

И снова… И снова… И снова…

«Дыши!»

О, нет! Только живи! Не вздумай оставить меня здесь одну! Вновь бью по его грудине.

Не думать.

Не чувствовать.

Просто качать.

Раз-два-три… пять-выдох…

И снова… И снова…

Все. Не могу. Мне нечем дышать.

Руки не слушаются. Пот заливает глаза, по щекам бегут слезы. Не понимаю, где верх, а где низ, и валюсь мужчине на грудь.

Не хочу… Не могу больше…

Сознание ускользает. У меня нет ни сил, ни желания продолжать.

Все бесполезно — он умер.

Тихий удар прямо в ухо… Еще один тихий удар…

Он жив?!

Хриплый вдох.

Господи, он жив!

Закрываю лицо окровавленными руками и громко, в голос, рыдаю. Кого мне сейчас благодарить? Небо, которого нет? Старуху с косой, что выпустила из своих когтей добычу и отошла в ожидании своего часа во тьму? Я не знаю.

Раньше при отсутствии эффекта от реанимационных мероприятий мы констатировали время смерти, закрывали тело простыней и передавали санитарам, тут же забывая о нем. Люди гибли, оплакивать их времени не было — множество других пациентов требовали внимания.

Но этот мужчина… Он другой. Он принес мне надежду. И я… обещала ему. Я должна попытаться его спасти!

Беру себя в руки — некогда валяться и устраивать истерику. Мужчина жив, но это еще не конец. Если сейчас не позаботиться о его ранах, то все повторится, и я уже не смогу ему помочь. Второй шанс смерть дает очень редко, а в таких условиях — почти никогда. Нужно вставать и работать.

Делаю усилие и упираюсь руками в пол, поднимая себя. Ладони скользят по крови. Мое тело, так сильно похудевшее, что я уже дважды переставляла кнопки хлястиков на брюках, а потом подвязала их бинтом, кажется, весит целую тонну. Руки трясутся. Я не чувствую рук!

Отталкиваюсь и сажусь на колени, вытираю слезы, мешающие видеть, добавляя к подсыхающим и стягивающим кожу мазкам на лице новые — кровавые — штрихи. Закидываю в себя еще молочной смеси и пару секунд жую ее, справляясь с головокружением и приводя мысли в порядок. Щедро поливаю ладони дезраствором — перчатки я не нашла.

Итак, приступаю.

Вижу несколько огнестрельных ранений. Сквозное — в плече. Другое — на груди, но здесь несложное: кровит, но пули нет — мой палец беспрепятственно скользит по фасции, прикрывающей ребро, которое тоже, кажется, целое — крепитации не чувствую. Много ссадин. Еще пара ран. Самая страшная — на спине: в центре огромной черной гематомы возле лопатки застряла пуля. Внутри мне становится жарко, а снаружи тело заливает холодный пот, потому что я понимаю — справиться будет непросто.

Пусть так!

Надо просто держаться, просто действовать, просто делать!

Когда я достаю пулю и зажимаю кровоточащие сосуды, то обнаруживаю, что плевральная полость цела. Я проверяю ее шприцем и вижу в нем кровь. Значит, кровотечение и гематоракс все-таки есть. Устанавливаю дренаж и промываю полость. Физраствор через время становится чистым — хороший знак. Остается надеяться, что повреждения незначительные, и внутреннее кровотечение остановится само, потому что я больше ничем помочь мужчине не могу. Остальное доверяю судьбе.

Закончив с самым серьезным ранением, перехожу к другим.

Время исчезает: я мою, иссекаю опаленные ткани, мою, шью, перевязываю и снова мою, иссекаю, шью, перевязываю…

Как робот. Как учили, как понимаю и как могу.

Когда проверяю сердцебиение и заправляю в капельницу кровоостанавливающий раствор, уже не знаю, жива ли я сама. Поскальзываюсь, падаю и не встаю.

Глава 5

Во рту мерзко от налипшей на зубах молочной смеси и чужой крови, прокисших, пока я была без сознания. Абсолютно все в моем теле болит: каждая мышца, каждый нерв, даже кожа под волосами. Но, как любили шутить пожилые пациенты больницы: «Если у тебя что-то болит, значит, ты еще жив — у мертвых не болит ничего».

Я жива.

С трудом открываю глаза. Вместо привычной темноты вижу свет фонаря на растрескавшемся кривом потолке, который подтверждает, что раненый мужчина мне не приснился. Прислушиваюсь: он тоже пока жив — я слышу его неровное дыхание. Поэтому мне нужно встать и позаботиться о нем.

Есть категория профессий, работу которых не отменит даже конец света. Целый мир рухнул, больницы нет, ничего нет, я сама полумертвая, но по-прежнему выполняю свои должностные обязанности. Скорее всего, я и смерть встречу в этом костюме медсестры.

Но на самом деле я очень даже довольна, ведь у меня получилось помочь. Я справилась! Хотя без чуда тут явно не обошлось, но справилась. В одиночку!

Ничто так не бодрит, как ощущение нужности и чья-то спасенная жизнь, за которую, правда, еще предстоит побороться.

Даю себе буквально минутку полежать и собраться с силами, потому что время, которое я провела в беспамятстве, вызванном чрезмерной нагрузкой, отдыхом никак не назовешь.

По привычке касаюсь кармашка — снимок на месте.

«Мама, папа, тетя Света и дядя Сережа, моя милая Майка, я все еще здесь». Со стоном сажусь. Каждая клетка моего измученного тела молит о пощаде. Физическая работа и я несовместимые вещи даже в прежние, благополучные времена. Ненавижу это ощущение натруженных мышц, не то что Майка. Это ее девиз: «Движение — жизнь», но не мой.

До конца света мне нравились книги, дождь, садовые цветы и душевные фильмы, я любила мамин вишневый пирог, медицину и слушать музыку, уютно устроившись на шезлонге на заднем дворе.

«Просто ты, Анька, из тех людей, у которых все события происходят в голове, а я из тех, кому важна радость тела», — шутила Майка.

Ей, в отличие от меня, нравился активный досуг: походы, велосипед, скалолазание, танцы — все, что могло «разогнать застоявшуюся за время учебы кровь» — ее слова.

У тети Светы от неисчерпаемой энергии дочери «раскалывалась голова», но моей маме деятельная и любознательная Майкина натура была по душе. В конце концов, наши родители — давние друзья и соседи — воспитывали нас вперемешку, моим примером призывая Майку к рассудительности. А в случае со мной — волнуясь, что однажды Майке надоест таскать меня за собой, и я «так и умру на диване, ничего в своей жизни не повидав», не понимая, что шезлонг или диван — это всего лишь способ немного замедлиться и разложить мысли по полочкам. Я не могла, как Майка, все ловить на лету. Но теперь о диванах можно только мечтать.

В моменты, когда тело болит, как после вылазки с Майкой, я так отчетливо вижу ее — невысокую, обманчиво хрупкую и изящную, как китайская принцесса, а на самом деле быструю, сильную и выносливую, словно она ниндзя. И как же нелепо, что из нас двоих выжила именно я…

Когда землю тряхнуло впервые, и поперек южной трассы появился широкий разлом, Майки в городе не было — она умчалась догонять каких-то известных тревел-блогеров, о походе по нашим местам с которыми бредила последние несколько недель. И обратно уже не вернулась.

И хотя все вокруг друг друга знали, о Майке никто ничего не слышал, равно, как о других участниках того похода. Ее родители — тетя Света и дядя Сережа — с ног сбились, разыскивая единственную дочь и отказываясь верить, что ее больше нет. Мои тоже переживали и помогали всем, чем только могли, потому что быть такого не может, чтобы человек, которого знаешь всю жизнь, вот так вышел однажды из дома и просто пропал.

Может. Все может быть.

Я одна тогда понимала, что эти поиски бесполезны, не принимала участия в суматохе, только целыми днями сидела на крыльце и молча смотрела на Майкин дом, на окно ее комнаты, в котором никогда больше не вспыхнет свет и не появится черноволосая макушка.

Всем казалось, что я в шоке, ведь мы с Майкой выросли вместе, и нас связывали гораздо более теплые и глубокие чувства, чем у обычных подруг.

Мама гладила меня по голове, папа печально вздыхал, соседи, проходя мимо дома, сконфуженно кивали — ведь чужое горе всегда смущает, — мол, держись, Анечка, все будет хорошо. Но времени кого-либо утешать ни у кого не было, поэтому меня, посчитав достаточно взрослой, не донимали, предоставив самостоятельно справляться с душевной травмой.

Я тоже никому не мешала, не доказывала бессмысленность их поисков, не подливала масла в огонь своей болью. Пусть себе ищут, пусть верят, что в один прекрасный момент Майка вернется и все станет как прежде — потому что именно вера поддерживала всех на плаву и давала ощущение жизни в то время, как часть меня тогда уже умерла.

Я не заблуждалась, не врала себе. Я была совершенно уверена, что моей Майки нет. Ее. Просто. Нет. Потому что она никогда бы не бросила меня по своей воле. Майка, если бы могла, уже бы давно вернулась.

У меня трясется подбородок. Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. Это глупость — третье правило выживания. Но если этот «кто-то» теперь призрак, то может, и ничего, можно? Может быть, из этого правила есть исключение?

Смотрю вверх, чтобы не заплакать, и глажу пластиковый квадратик на груди: «Не думай, Майка, я тебя не забуду. Я всегда тебя буду помнить, ты знаешь, просто мне сейчас нужно идти».

Не знаю, как долго я была без сознания — часов в моем подземелье нет. Пакет с раствором уже опустел, а когда — без понятия. Меняю его на физраствор, добавляю антибиотики, не соблюдая никакого режима. Пусть будет слишком. Диарея — неприятная штука, но сепсис страшнее. А в том, что у мужчины заражение крови, я даже не сомневаюсь. У меня нет градусника — я его не нашла, — но это и к лучшему. Не желаю видеть цифры на нем, знать температуру у раненого — мне и без этого не по себе. Руки у него ледяные, а лоб горит и каждый выдох обжигает жаром. Колю ему дротаверин и добавляю к капельнице пакет с парацетамолом — заодно снимет боль. Останавливаюсь, наткнувшись взглядом на банку с детским питанием.

На самом деле про эту банку я и не забывала. Разве можно забыть после долгой голодовки и больше не чувствовать отчаянной рези в переваривающем самого себя желудке? Провожу языком по зубам и сглатываю слюну со вкусом прокисшего молока. Мне все равно, что оно прокисло — подойдет любой вкус, даже такой.

Наверное, мысли о еде теперь всегда будут крутиться в моей голове, что бы ни случилось, как бы я ни жила, что бы ни делала и о чем бы ни думала. До самой смерти. Но я на ногах. Кое-как, но стою на них, а мужчина умирает. Поэтому отодвигаю желание поесть на задний план, представляя, как набью живот позже, когда закончу.

Но теперь, когда банка попалась мне на глаза, чувство бесконечного голода борется во мне с беспокойством о пациенте. И, увы, побеждает.

Я сдаюсь. Хватаю банку и закидываю в себя очередную порцию порошка, запивая его физраствором из пакета с отгрызенным ушком. С наслаждением жую, сгорая со стыда и оправдываясь тем, что сама еле жива, что мне нужны силы, чтобы заботиться о больном, чтобы выбраться из подземелья — второе правило выживания, — но это звучит так жалко. Знаю: оправдания придуманы для тех, у кого нет принципов и силы воли, а я не считала себя такой. Но сейчас… У меня даже руки трясутся, так хочу есть, и ничего с собой поделать не могу.

По мнению Валентины Михайловны, слабость человека — в его привязанности. Так вот, мое уязвимое место — еда. На все сто процентов.

Слегка притупив голодные спазмы — наверное, насытиться теперь никогда не получится, — я, искупая вину, с двойным усердием берусь за работу. Тщательно промываю дренаж, обрабатываю раны, перевязываю, удивляясь живучести незнакомца. Теперь, когда я на «свежую» голову вижу, что скрывают повязки, вообще непонятно, как мне удалось своей помощью его не добить.

Мои швы совсем не похожи на швы Дмитрия Петровича. Их будто не медсестра накладывала, а пьяница. Впрочем, я такой и была — полупьяной от усталости, голода и стресса. Но все швы, к счастью, держатся, ничего не гноится. Буду считать, что лучше так, чем никак.

Бросаю взгляд в темноту за круг света и прошу смерть еще подождать.

Вскоре все сделано, я неимоверно устала, но все еще не удовлетворена. Поразмыслив, возвращаюсь за стену и притаскиваю большую канистру санитайзера для рук, который разливали по дозаторам в туалетах. Пить санитайзер нельзя, но я придумала, для чего он сгодится.

Потратив еще часть сил на карабканье по завалам в поисках станков для бритья, принимаюсь за воплощение своей задумки. Надеюсь, когда мужчина очнется — если очнется, — то будет не слишком сердит. Ведь гигиена для таких, как он — хирургических больных, — очень важна. Просто очень. Важна.

Глава 6

Спустя некоторое время мужчина начисто вымыт дезинфицирующим средством, побрит для защиты от вшей и еще какой-либо гадости, аккуратно перевязан и накормлен через зонд детским питанием. Я перетаскиваю его на чистые одноразовые простыни и укрываю прохладной стороной термоодеяла.

И наконец-то позволяю себе отдохнуть.

Я совершенно измучена, но на этот раз довольна собой. Запасы жидкостей для питья и коробка с молочной смесью придают мне толику сил и воодушевления. Пока все идет хорошо. Я молодец. А что будет дальше — посмотрим. Не могу сейчас думать о завтрашнем дне. Не хочу портить себе настроение.

Располагаюсь рядом с больным у стены, чтобы не упустить момент, когда наступит пора менять пакет с физраствором, и, обложившись банками с детской семью, вытягиваю гудящие ноги. Снова жую приторно-липкую, драгоценную массу и разглядываю незнакомца.

Теперь мужчиной его не назовешь. Он молод — мой ровесник, а может, даже младше меня. Старшеклассник? Студент? Это к добру или мне стоит расстроиться?

Пока не знаю.

Мне в глубине души хотелось, чтобы спасителем оказался кто-нибудь сильный и всемогущий, как супермен. Чтобы он не только вытащил меня из-под завалов, но, в идеале, смог бы весь этот кошмар остановить, повернул время вспять и вернул все и всех на свои места: маму, папу, тетю Свету с дядей Сережей, мою милую Майку и несостоявшуюся нормальную жизнь.

Наивно звучит? Да. Просто, находясь бесконечно долго в темном и опасном пространстве без малейшей возможности выбраться, только и остается что ждать и мечтать. Но я прекрасно понимаю, что это всего лишь мечты.

В реальных условиях у супермена гораздо больше возможностей оказаться бандитом, чем у обычного паренька-студента. Всем известно из фильмов и книг про постапокалипсис, что в основном выживают те, кто сильнее и опытней. Они же, к сожалению, и злее. Я снова вспоминаю про слухи о бандах — нет, мне, наверное, повезло. Очутившийся под моей опекой парень кажется другим.

Я рассматриваю его правильные черты и волшебные ресницы, которые без посторонней растительности на лице кажутся еще гуще и длиннее. У него прямые, чуть изломанные к вискам брови и ровный пропорциональный нос. Рот не широкий, но и не маленький, четко очерченный, с уголками, вздернутыми вверх, а немного выступающая верхняя губа необычно, сердечком, изогнута. Симпатичные, а главное — безопасные губы.

Под слоем грязи и крови у парня оказалась по-детски нежная кожа. Смуглая, а в местах, не защищенных одеждой или волосами с бородой, сильно загоревшая, но солнечных ожогов нет. Значит, он не так много времени проводил на открытом пространстве или знает, как себя уберечь. Ни одного волоска на груди. Ни одного грамма лишнего жира. Кожа плотно натянута на твердые жилистые, как у легкоатлета, мышцы.

Когда я мыла его, то не заметила ни пирсинга, ни следов инъекций. Он не наркоман. И татуировок, характерных для заключенных, тоже нет. Лишь под левой ключицей немного повыше повязки, наклеенной на шов, набит единственный аккуратный рисунок — крылья. Ангел? Падший? Нет, вряд ли. Самолет? Тоже не очень похоже. Это какой-то символ, только я не знаю какой. В татуировках я не сильна.

В целом незнакомец производит впечатление хорошего парня — из тех, кто ужинает с семьей, заботится о младшей сестренке и прилежно посещает занятия в университете.

Но в этот образ не вписываются хмурые морщинки между бровей, сбитые и опухшие пальцы и череп, весь состоящий из хищных углов: острые скулы, волевая нижняя челюсть и сжатые даже в беспамятстве зубы. Ну и, конечно, пулевые ранения. У хорошего парня их вообще быть не должно.

Пока воображение не начало рисовать всякие ужасные картины произошедшего с незнакомцем, я меняю пакет с физраствором на новый, прикручиваю колесико на системе, чтобы капало медленней, затем устраиваюсь у парня под боком и выключаю фонарь — мне стоит поспать.

Уже засыпая, вдруг понимаю, что ко мне приходила не смерть. Напротив, то была жизнь, мое спасение. И хриплое дыхание, и шорохи, и даже вспышки света в темноте — это был парень с фонарем, что спешил мне на помощь. И, впервые за долгое время улыбаясь, я мгновенно проваливаюсь в сон.

Каждый раз после сна мне немного лучше. Банки со смесью пустеют, а у меня постепенно прибавляется сил. Печально, что соразмерно энергии возрастает моя способность чувствовать и соображать.

Пока я лежала в бреду, находясь между жизнью и смертью, мне стали почти безразличны и одиночество, и закладывающая уши тишина, и гнетущая тяжесть разрушенных стен. Но теперь чувства вернулись. В голове постоянно крутятся мысли, и приятными их не назовешь. Да и раненый парень мою учесть никак не облегчает. Я все жду, когда он пойдет на поправку и мы сможем отсюда выбраться. Но время идет, а ничего не меняется.

Просыпаясь, я первым делом здороваюсь с близкими, а вторым — прислушиваюсь к его дыханию и кладу руку ему на грудь, проверяя сердцебиение и температуру, и только после этого включаю свет и встаю.

Сегодня я радуюсь — каким-то непостижимым образом парню удалось справиться с сепсисом. Но в себя он по-прежнему не приходит, и это выбивает почву из-под ног. Вроде бы я теперь не одна, и в то же время рядом словно никого и нет. Возвращаются страхи о моем сумасшествии, и этот парень кажется галлюцинацией.

Мне стала постоянно сниться свобода: как я выбираюсь из руин и вижу солнце — пусть даже под ним нельзя находиться, — вижу небо, чувствую, как свежий ветерок обдувает лицо. Меня радостно встречают соседи и коллеги, уже не надеявшиеся найти меня живой, и я больше действительно не одна. После каждого такого сна я просыпаюсь опустошенная, в слезах, потому что в реальности ничего не меняется.

Все! Не могу больше терпеть и дожидаться, когда незнакомец очнется! Нужно выяснить, наконец, где этот выход!

Говорю себе, что посмотреть — не значит нарушить обещание. И тут же соглашаюсь с собой.

Убедившись, что раненый ни в чем не нуждается, хватаю фонарь и направляюсь за стену. У меня еще кружится голова, меня качает от слабости, но физические нагрузки даются уже немного легче.

След в бетонной пыли за прошедшее время стал менее заметным. Мне приходится буквально ползти по завалам, чтобы не сбиться с него. Здесь все незнакомо и поэтому страшно. Я боюсь шагнуть не туда и сломать ногу или провалиться под обломки — кто меня тогда спасет? Здесь полно стекол, поэтому нахожу обрывки тряпок и заматываю руки и колени поверх брюк. Я беспрерывно вожу туда-сюда фонарем — мне мерещится, что во мраке за пятном его света кто-то за мной наблюдает. Крысы? Пока я ни одной не встретила и убеждаю себя, что им гораздо логичней обитать на продуктовом складе. Фух, как же все-таки хорошо, что я не там! На всякий случай стараюсь поменьше шуметь и даже дышать тише, чтобы не привлекать внимания, но меня ничто не может остановить.

След обрывается у груды обломков. В недоумении моргаю — никакого выхода нет! — но становлюсь на четвереньки и упрямо ползу, изучая каждую щель.

И почти сразу замечаю под обломками горизонтальный лаз. Гудение мух здесь слышится громче. Из лаза сильно сквозит. И вонь… Из него так сильно воняет, что разъедает глаза. Это совсем не тот ветерок, что мне снился. Канализация, что ли?

И пусть!

Ложусь на живот и, отмахиваясь от мух, направляю луч фонаря в лаз. Так и есть: по виду он похож на рухнувшую вентиляционную шахту или канализацию. И так сплюснут, что, немного протиснувшись вперед, я уже не могу поднять голову и почти утыкаюсь лицом в пол.

Сквозняк подхватывает потревоженную пыль и забивает ею глаза. Я ничего больше не могу разглядеть. Со всех сторон слышу скрип и шуршание осыпающегося песка. По спине скребет что-то острое. Обломки бетона? Арматура? Чувствую, как меня обдает волной холодного пота. Ладони становятся влажными, и я крепче сжимаю фонарь, чтобы не упустить его и случайно не разбить. Сердце стучит, отдаваясь пульсацией в горле. Кажется, что кислорода с каждым вдохом становится меньше и сквозняк не приносит ни малейшего облегчения. В нем только мухи, пыль и вонь. Я здесь будто погребенная заживо...

Замираю с гулко бьющимся в горле сердцем. Лоб покрывает противная, липкая испарина. А вдруг я потревожу какой-то обломок и вся эта конструкция, что находится сверху, рухнет? Тогда меня на самом деле похоронит под руинами. Неужели парень полз здесь? Раненый? В это с трудом верится. Может, проход завалило уже после того, как он через него пробрался? Или это вообще не тот выход? А что, если я ошиблась и застряну? Что делать тогда?

Но вариантов у меня не так много. Вернее, их нет вовсе. Этот лаз — единственный проход, похоже. И после всего, что я тут пережила, очень трудно отказаться попытки выбраться на свободу.

Стараясь не давать волю панике, отталкиваюсь ногами и осторожно, потихоньку, по миллиметру, продвигаюсь чуть глубже. Потом еще чуть-чуть. И еще. И еще. И больше ни о чем другом не думаю — только ползу: вытягиваю вперед руки, ставлю фонарь, отталкиваясь ногами, подтягиваю на дрожащих локтях тело, беру фонарь, вытягиваю руки…

Неожиданно слышу треск ткани. Что-то дергает за плечо. Испуганно замираю и прислушиваюсь к ощущениям — в меня воткнулся какой-нибудь острый обломок? Но потом понимаю, что зацепилась кармашком с беджем за выступ.

«Мам? Пап? Майка?»

Я стремительно прихожу в себя.

— Только… не броса… меня… зде…

— Не брошу!

Боже, что я творю? Совсем потеряла голову? А незнакомец? Я уже готова нарушить обещание?

У парня нет температуры, и он явно выздоравливает, но все еще нуждается во мне. Бросив, я точно обреку его на смерть. Взять с собой? Каким образом? Ну и как мне уйти? Как потом жить, зная, что по моей вине погиб человек? Ведь только забота о пациентах держала меня на плаву с тех, пор как погибли родители. С тех пор, как погибли все…

И что, если это действительно не тот выход?

С какой стороны ни посмотри, парень мне нужен — он должен показать правильный выход, помочь выбраться, рассказать, что ждет наверху. Огнестрельные ранения незнакомца — откуда они? От кого он скрывался в руинах больницы? Скорее всего, наверху не так безопасно, как мне представлялось во снах, и никакие соседи с коллегами не ждут у выхода: что им делать в руинах? Про это я тоже не подумала, когда безрассудно ринулась в лаз. И еще много-много всяких «но» и «если».

Давясь слезами, с кашей из мыслей в голове, я потихоньку ползу назад. Куртка медицинского костюма задирается, обломки скребут по обнаженной коже. Пластиковый чехол больно упирается в подбородок, но у меня нет возможности одернуть куртку.

«Мамочка, папа, тетя Света и дядя Сережа, моя душа, Майка, простите... Я все поняла и больше вас не разочарую»

Испытывая вину, я ухаживаю за парнем с удвоенной, нет — с утроенной силой. Веду беседы, каждый раз обещая, что все обязательно будет хорошо, и мы вместе уберемся из этого жуткого места: я помогу ему, а он — мне. Проходя мимо, стараюсь коснуться и почувствовать тепло его кожи, надежней укрыть или поправить упаковку подгузников, служившую ему подушкой. Мне впору вешать медаль «Лучшая сиделка апокалипсиса». Но кто ее будет мне вешать? И толку в ней?

Иногда я просто сижу поблизости, обхватив руками колени, и раскачиваюсь в такт невеселым мыслям, стиснув челюсти в отчаянном желании завыть. Теперь я живу только ради парня, понимая, каким значимым для меня становится его бесчувственное тело.

Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться… — вспоминаю и морщусь. Ну когда же он очнется?

Порой мне кажется, что парень не приходит в себя, потому что давно умер. Вдруг моя психика не выдержала, и я продолжаю заботиться о трупе, отказываюсь выбираться отсюда в одиночку и приношу себя в жертву непонятно чему?

От этих мыслей волосы шевелятся на голове. Я бросаюсь к больному и долго и тщательно проверяю его дыхание и пульс, а потом также долго рыдаю, свернувшись калачиком рядом.

Чтобы не думать — хотя это и мало помогает, ведь я предоставлена сама себе, — я загружаю себя делами. Застилаю пространство, где мы обитаем, свежим картоном, организую мусорный угол: его у нас сильно прибавилось. Мне посчастливилось отыскать еще одну коробку с детскими смесями, и я устраиваю место, в котором хранится питание. Разделяю растворы, чтобы вести им учет — отдельно для питья и для лечения.

Рядом с «постелью» больного у меня аптечный склад, в котором все раскладываю в определенном порядке, чтобы нужные препараты всегда были под рукой.

Обнаруживаю несколько коробок с флаконами десятипроцентной глюкозы — теперь у нас есть десерт.

В одну из вылазок за стену я неожиданно нахожу вещи незнакомца: спрятанный в щель между плитами у самого выхода увесистый рюкзак и черную кожаную куртку — невозможно вонючую, затвердевшую от крови и дырявую от пуль. На всякий случай заглядываю в карманы — нет ли в них документов с группой крови? Вдруг моя подойдет? Там пусто. Рюкзак проверяю вскользь, только на предмет оружия и тех же документов: мне бы не хотелось, чтобы в моих вещах рылись, потому и сама так не поступаю. Но тоже ничего не нахожу — одни свертки и упаковки. Закончив, приношу вещи в «пещеру» и аккуратно складываю — пусть ждут пробуждение своего хозяина.

Еще я часто моюсь. Даже обрезаю волосы, чтобы тратить на голову меньше санитайзера, потому что лучше уж его едкий запах, чем обычная вонь. Зачем-то, только чтобы себя чем-то занять, брею ноги и подмышки. Стираю в дезрастворе трусы и теперь сберегаю их относительную чистоту, вкладывая в них вместо прокладок одноразовые маски.

И ем, ем, ем молочную смесь, чтобы вернуть себе силы.

А потом…

Потом в фонаре незнакомца вдруг садится батарейка.

Свет гаснет.

Все возвращается к началу: темнота, тишина, одиночество, вонь.

Ухаживать за тяжелым больным, когда живешь на ощупь, как крот, очень непросто. С одной стороны — хорошо, что я не теряла времени зря и, чтобы не думать, занималась обустройством пространства, а с другой — темнота есть темнота.

Вернулся счет шагов вдоль стены. Вернулась усталость. Но не та усталость, что бывает, когда хорошо потрудился, а та, когда отчаяние достигает определенного предела и превращается в бессилие и апатию, в которых я потихоньку тону, снова мало-помалу теряя надежду.

Оказалось, что прежние плохие, как я полагала, времена, на самом деле были хорошими. Мне словно приоткрыли окошко, показав, как все может быть, а потом вдруг захлопнули, вернув в жуткий, кромешный мрак.

Только теперь на моих руках раненый человек.

У меня нет возможности загружать себя делами, поэтому все время, когда не забочусь о пациенте, я просто сижу, смотрю в темноту и ем молочную смесь.

Сижу, смотрю, ем…

Сижу, смотрю, ем…

Это все, что мне остается.

А с недавней поры и того меньше — я не заметила, как мой голод вышел из-под контроля, и из двух коробок с детским питанием остались всего три банки. Приходится запретить себе к ним прикасаться и беречь для пациента.

Я больше не ем.

Сижу, смотрю…

Иногда пью глюкозу.

Иногда разговариваю с призраками с фотографии.

Иногда с незнакомцем, который снова кажется галлюцинацией.

И все время думаю о том, как найти в темноте лаз на свободу, если парень умрет.

Помню, как потеряла в темноте шприц, и боюсь повторить ошибку, поэтому лишь изредка, когда становится совсем невмоготу, достаю его из кармана и прижимаю к щеке, ощущая, как холодный пластик нагревается от тепла моей кожи.

Я — хозяйка своей судьбы!

Я, а не этот проклятый конец света!

Я хозяйка!

Хозяйка? Я-то? Смешно!

Раньше я действительно так считала, но теперь мне все чаще кажется, что это большое заблуждение. Никто не властен над судьбой. Все рано или поздно заканчивается или отбирается: свет фонаря, молочная смесь, близкие люди и даже жизнь. Думать, что ты управляешь судьбой, — иллюзия. Для тех, у кого еще хватает энергии и азарта для того, чтобы ввязаться в игру, в которой невозможно победить…

Все чаще и чаще я напоминаю себе родителей Майки — земля им пухом. Но не в начале, когда она только пропала, а ближе к концу, перед их смертью.

Майкин дом рушился и со страшным скрежетом и грохотом уходил в растрескавшуюся землю. Я с родителями, соседи, какие-то сочувствующие прохожие бегали вокруг, крича от ужаса и бессилия, а тетя Света с дядей Сережей просто стояли в окне и молча смотрели на нас, пока дом не заволокло пылью, и он не исчез.

Они. Просто. Стояли.

Они. Просто. Смотрели.

Такими я их и запомнила — живые мертвецы, безучастные ко всему. И всегда буду помнить. Тогда я их понять не могла, а сейчас понимаю. Они вышли из этой бестолковой игры. Сами.

Но разве я так могу?

В такие моменты я прислушиваюсь к дыханию парня. Он все еще жив. А значит и я жива тоже. Потому что я медсестра.

Тогда я вздыхаю и убираю шприц обратно в карман. Пусть лежит.

— Эй, ты жива там? — врывается в мои мысли слабый хриплый голос.

Глава 7

Я так часто представляла пробуждение незнакомца, столько раз слышала его голос у себя в голове, что мне не верится, что все происходит на самом деле.

— Ты давай не прикидывайся. Я слышу, как ты дышишь. Где мой фонарь?

До меня доносятся шорохи движения и шуршание картона. Они вдруг прерываются стоном и ругательствами.

— Вот дерьмо… Да включи ты уже свет! Темно, как в жопе! — повышает он голос и тут же заходится в приступе надсадного кашля.

Вздрагиваю и инстинктивно в попытке помочь подаюсь вперед, но все еще не встаю. Одно из двух: или я снова в игре, или точно в этот раз помешалась. Я больше склоняюсь ко второму, потому что раненый парень — мой «хороший студент», который ужинал с семьей и заботился о младшей сестренке — просто не мог оказаться таким грубияном.

— Он потух, — отвечаю ему. Теперь я разговариваю с собственной галлюцинацией. Отлично. Дальше что?

— В смысле — потух? Сел, что ли? Ты что, не выключала фонарь? — Парень прокашливается, тяжело и неровно дыша, но ему хватает сил возмущаться.

Хороший признак — с профессиональным удовлетворением отмечаю я.

— Тупица, ты же посадила аккумуляторы! У тебя новые есть? Черт, а это что за фигня? Что ты в меня навтыкала?!

Слышу характерные звуки подавляемой тошноты и понимаю, что он вырвал зонд для кормления. Хорошо, что я уже удалила дренаж из его плевральной полости, иначе даже страшно подумать, что случилось бы, если бы парень и его вырвал.

— Ох, ну и херня…

Я делаю глубокий вдох, затем медленный выдох. На ощупь нахожу флакон с глюкозой, срываю с него крышку и вкладываю парню в руку — пусть запьет. Интересно, почему мой мозг сформировал для галлюцинации именно такую манеру общения? Ту, что раздражает меня в пациентах больше всего. Отголоски воспоминаний о работе? Или это наконец включился инстинкт самосохранения и пытается вытащить меня из пучины апатии? Типа клин клином вышибает.

— Это был зонд для кормления. Не стоило самому его удалять. Я бы вам помогла, — стараюсь быть терпеливой. — А фонарь… Я же не могла в темноте доставать пулю из вашей спины и…

— Мои волосы?! — вопит он, не дослушав. — Моя борода?! Я лысый?!

— Это все ради гигиены…

— Идиотка! Мигом зажгла чертов свет!

— Как… зажечь? — не понимаю я и мысленно обращаюсь внутрь себя.

Может, у меня на подкорке что-то хранится, какая-то информация, которую я знаю, но не могу уловить? И сейчас устами галлюцинации мой мозг предлагает какой-то выход? Только какой? Нет, это вряд ли. Если бы существовала возможность включить свет, я бы уже давно ею воспользовалась.

— У тебя слабоумие, девушка? Ты прям конкретно подвисаешь, не замечала?

Чувствую его разочарование, но не понимаю — обижаться или нет? На выдуманные собой же оскорбления обижаются? Нет, чепуха какая-то! Этот голос в темноте, эта рука, в которую я вложила флакон глюкозы, шуршание термоодеяла — абсолютно реальны. Они означают, что раненый парень очнулся. Я справилась, хотя это и казалось невозможным! А еще они означают, что время освобождения из подземелья стремительно приближается. Я дождалась!

Решаю не обращать внимания на грубость. Торопливо привожу себя в порядок, будто парень может меня видеть: приглаживаю волосы и заправляю пряди за уши, одергиваю одежду, мельком прикасаясь к фотографии.

«Мамочка, папа, тетя Света и дядя Сережа, моя душа, Майка, у меня получилось! Я скоро увижу небо…»

— Эй, ты слышишь меня? Там, в рюкзаке, лежал сверток, в свертке свечи. Где они? Тоже сожгла?

Замираю и ошарашено молчу. И хорошо, что сейчас парень не может меня видеть.

— Постой-ка… Ты не открывала его?

В моей голове царит хаос. Мысли о скорой свободе отступают на второй план, потому что получалось, я все это время я сидела в темноте и сходила с ума, когда на расстоянии двух шагов от меня были свечи?

Ммм…

И что? Я бы все равно не полезла в чужой рюкзак. Это же обычные правила приличия. Не трогай, если не твое.

— Конечно нет, как я могла? Все ваши вещи в полной сохранности. Вы не волнуйтесь, пожалуйста, вам сейчас нельзя так волноваться.

— О нет, какая же ты тупица… — обреченно выдыхает больной с хриплым стоном. — Доставай!

Я на это только пожимаю плечами.

Пока вожусь с замками рюкзака и роюсь в его недрах, пытаясь отыскать сверток со свечами посреди других свертков, плотных и гладких вакуумных упаковок с чем-то, парень молча ждет. Кроме его тяжелого, как после хорошей тренировки, дыхания, я не слышу других звуков.

«Он потратил все силы на выплеск эмоций», — догадываюсь и качаю в темноте головой. А вот не стоило мне грубить. Но все равно немного переживаю за его состояние.

— Да вываливай уже все на пол, идиотка. Долго ты еще будешь возиться?

Закатываю глаза — раненого, видимо, ничто не остановит — и высыпаю на пол содержимое его рюкзака. И сразу же нахожу свечи и пару скрепленных между собой зажигалок на шнурке.

Дрожащий огонек свечи наполняет пространство мягким теплым светом. Не успеваю привыкнуть к нему, как вздрагиваю от нового вопля:

— Памперс! Ты нацепила на меня долбанный памперс?! Как на какого-то деда?!

Голос звенит от ярости, и мне кажется, что парень ударит меня. Я закрываю глаза и, прежде чем обернуться, в уме считаю до пяти. Медицинская этика превыше всего.

— Так было нужно. — Я непреклонна.

Мы встречаемся взглядами. Смотрю, как злые морщинки на лбу незнакомца разглаживаются и брови растерянно взлетают вверх. Знаю, что ничто не делает мужчину настолько уязвимым, как сочетание памперса и надевшей его девушки. Я видела такое много раз и сейчас прячу улыбку, чтобы не смущать парня еще больше.

— Ты и свои волосы обстригла? — спрашивает он уже совсем другим тоном. — Очень зря…

Это замечание я пропускаю мимо ушей — не имеет значения. Главное, его интонация изменились — к моему облегчению, из нее ушла агрессия.

— Как вы себя чувствуете? — перевожу разговор в нейтральное русло. — Больно дышать? Что-то беспокоит?

— Черт… Да вроде нормально.

В свете свечи парень оглядывает себя: разрисованные зеленкой подживающие рубцы ран на груди и плече, с которых я уже сняла швы и повязки. Потом поднимает и сгибает-разгибает руки, проверяя, как много силы осталось в них.

— Сколько я здесь? — спрашивает.

— Не знаю, у меня нет календаря.

Я могу лишь приблизительно сказать по тому, как долго могли заживать такие ранения, и за какое время я бы смогла уничтожить почти две коробки детского питания по двенадцать банок в каждой.

При воспоминании о еде мой желудок судорожно дергается.

— Может, дней десять? Две недели? Трудно сказать…

— Немало… А ты? Сама давно здесь?

У меня сдавливает горло. На этот вопрос ответить очень трудно. И не потому, что не знаю ответа. Вернее, не только поэтому. А потому что, когда тебя спрашивают, как давно ты находишься в аду, отвечать всегда трудно.

— Давно… — говорю, глядя в пол.

Не хочу, чтобы он видел сейчас мое лицо. Не хочу его жалости. Мне нужна только помощь в спасении. И все.

Парень ждет, что я добавлю еще что-нибудь, но я молчу.

— Хм, ладно, проехали. А ты, погляжу, хорошо тут устроилась.

Снова слышу шуршание фольгированного термоодеяла и поднимаю голову. Парень садится, приваливается спиной к куску бетонной стены и с выражением страдания на лице оглядывается по сторонам. Его взгляд останавливается на коробках возле своей постели.

— Какая аптечка, офигеть!

— Да. Это медицинский склад Центральной городской больницы. Армия хорошо нас снабжала в последнее время…

Осекаюсь на полуслове, заметив открытые упаковки наркотических средств, которые не додумалась спрятать. Но парень спокойно скользит по ним взглядом, и я с облегчением выдыхаю. Нет, он точно не наркоман.

— А еда? Еда тоже есть?

— Нет… Еды нет, — отвечаю севшим голосом.

Еда — вторая вещь, о которой я не могу говорить.

— Так я и думал.

Он поднимает глаза к ручке, на которой крепилась моя капельница и которую я потом использовала для инфузий ему. К ручке, которая оказалась рукояткой большого ножа, торчащего в расщелине между плитами, и усмехается:

— Выходит, я спас тебе жизнь? Чтобы ты могла спасти мою. Неплохое решение, да?

Я киваю:

— Выходит так. Спасибо.

— Не благодари, — смеется он, закашливается и морщится от боли, хватаясь за грудь.

На его лбу выступают капельки пота, блестящие в свете огня, и возвращаются хмурые морщинки.

Я вспоминаю ужас, который пережила, когда он надумал умирать, и потом, когда, теряя сознание от слабости, оперировала его, и в дальнейшем, когда он неподвижно лежал, а я тонула в отчаянии.

Но сказать ответные слова благодарности ему в голову не приходит. Ну и ладно. Я делала это и для себя тоже, а парень не очень-то вежлив, как я уже поняла.

— Но раз так, раз мы спасли друг другу жизни, может, нам пора познакомиться? А то от этих твоих «вы» и «спасибо-пожалуйста» у меня сводит зубы. Можешь звать меня Кракен.

— Как-как? Кракен? — От удивления я на мгновение теряю дар речи.

Мне не хочется с ним знакомиться. Не желаю знать его историю. Ничего из того, что сделает нас ближе и позволит мне относиться к парню иначе, чем как к пациенту и спасителю. Я и так провела с ним наедине слишком много времени. Но… Кракен?

— Правда Кракен? Гигантский спрут, что топил корабли и нес людям погибель?

— В точку! Может, ты не такая уж и тупица, — ухмыляется и вопросительно поднимает одну бровь. — Что не так с моим именем?

Все не так. Я передергиваю плечами. Быть запертой под одной крышей с убийцей, хоть и мифическим, и раненым — аж мурашки по коже.

— Э… нет, конечно. Все хорошо… эм, Кракен. Я Аня Серова, — представляюсь в ответ и с осторожной улыбкой добавляю: — приятно познакомиться.

Я не набиваюсь парню в друзья, но отказываться знакомиться с человеком по имени Кракен рискованно. Первое правило выживания гласит: не оказывать сопротивления. Моя цель — выбраться отсюда, а не нажить новых неприятностей. Поэтому дружелюбие в моем случае — лучший выбор.

— Значит, медсестра Аня Серова, — повторяет Кракен неожиданно раздраженным голосом.

Он снова хмурится, и его брови выстраиваются в одну линию, желваки играют. Тени на лице становятся глубже, и вместо глаз я вижу черные провалы. Я не понимаю этой реакции, ведь я рассчитывала на противоположный эффект, ведь Аня Серова — совершенно обычное, мирное имя, потому пугаюсь.

— Сколько ты уже здесь торчишь? Не знаешь, что творится вокруг? У тебя нормального имени нет? Какая еще Аня Серова? — зло выдыхает он и закашливается. — Забудь уже про Аню Серову. Ее больше нет, ясно? Думал, ты это понимаешь. Но нет. Ты все такая же тупица.

Я неосознанно прикасаюсь к груди, к изображению людей, которых действительно понимаю и кто понимал меня, считаю до пяти, делаю вдох и неуверенно киваю:

— Как скажете… эм, Кракен… Если хотите, можете называть меня, как вам угодно.

— Не выкай мне, мы же договорились. Но вообще — молодец, так-то лучше, — устало произносит, вздыхает и откидывает голову на стену. Чуть поворачивается и рассматривает меня оценивающим взглядом. — И да, нужно дать тебе нормальное имя. Скажем… Детка.

Морщусь. Детка? Это что, нормальное имя? Но перечить ему не осмеливаюсь. Только бы дождаться, когда выберусь отсюда, а там я больше никогда не увижу этого психа.

— Что, не нравится? Ну, ты можешь выбрать — есть еще варианты Тупица и Идиотка. Хотя нет. Детка, на мой вкус, самое оно. Да, так тебя и назовем, я принял решение. Детка?

Он подмигивает мне, и я отвожу взгляд:

— Фу, как же пошло… — зачем-то отвечаю и прикусываю язык.

Кракен усмехается:

— Пошло, да? Я не ослышался? А ты у нас, значит, из приличных и интеллигентных? Черт! Только не говори, что ты девственница. Детка, сколько тебе? Ты ведь уже целовалась? У тебя, вообще, парень был? Что-то мне подсказывает, что нет. Или это была безответная любовь? Ты смотрела на предмет своего обожания со стороны и только вздыхала. Мечтала о нем влажными ночами, шепталась с подружками и писала стихи в своем дневнике. Так ведь дело было? Я угадал?

Краска заливает мое лицо, я сжимаю кулаки. Мало того, что парень, который казался младше, осмелился назвать меня унизительным, вульгарным именем, так он еще смеет обсуждать мою личную жизнь!

— Да, именно так! Йо-ху, стопроцентное попадание! — смеется он.

Мне непонятен ход его мыслей, непонятны переходы его настроения от злости к веселью, и, по правде говоря, он кажется слишком активным для пациента, только что вышедшего из комы. Может, так сказывается гипоксия? Только это — сострадание к больному — и страх перед тем, чего я не понимаю, а значит опасным, останавливает меня от того, чтобы четко обозначить границы и поставить Кракена на место. Я не знаю, чего от него ожидать, поэтому нейтрально, но убедительно говорю:

— Вообще-то это вас не касается.

— Ладно-ладно, не дуйся. Шучу я, — говорит Кракен, но в его голосе по-прежнему сквозит насмешка. — Нельзя бесить медсестру, у которой такой арсенал, а? — Он кивает на коробки рядом с собой. — Кстати, о пошлостях подумала именно ты, Детка, а не я. Я в это имя вкладывал совсем другое значение.

«О пошлостях подумала именно ты…»

Я поражена — как разговор с парнем по имени Кракен мог зайти в это русло? Бросаю на него быстрые взгляды. Может, потому что он такой возбуждающе дерзкий? Потому что его лицо и тело обладают необычной противоречивой красотой, способной разжечь в девушке любопытство? Или потому что он — единственный парень на одной территории со мной? А я уже очень давно не думала о любви и сексе — конец света отнял у меня и эту часть жизни тоже.

Нет!

Он совсем не из того типа мужчин, который мне нравится. Начиная с его жуткого имени и заканчивая грубостью в общении. Да и какая еще любовь и секс? Конец света вообще-то. Нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. Вот так.

Но интересно, что бы сказала о Кракене Майка?

Моя подруга еще со средней школы была влюблена в Сашку Рагозина — парня с крепкой фигурой, азиатской, под стать Майке, внешностью и очень крутыми родителями. Его отец был владельцем и директором местного горнодобывающего комбината, а мама работала в администрации города. Сашка жил в богатом районе и приезжал на занятия на новеньком «Ауди» с семейным водителем, когда мы с Майкой добирались туда на обычном автобусе.

От него так же, как и от Кракена, разило уверенностью в себе и прямотой. Но, в отличие от Кракена, Сашка был воспитанным. В нем не было грубости, скорее язвительный и меткий сарказм, а это — огромная разница. Он считался лучшим учеником школы и готовился к поступлению в МГУ, пока… Пока его семья не эвакуировалась.

Сашка Рагозин взял и, никому не сообщив, одним днем уехал, так и не узнав, что существует на свете невероятная девушка Майка, лишив ее возможности что-либо предпринять, и так и остался ее заветной мечтой без единого шанса на воплощение.

Так что, если у кого и была безответная любовь, дневник и все остальные, положенные безответной любви атрибуты, то у Майки, а не у меня. Моя история совершенно другая, но ни подруга, ни я — тут Кракен прав — так и не успели узнать, на что похожи отношения между мужчиной и женщиной. А теперь Майки нет, а мне, полумертвой и почти сошедшей с ума, и вовсе нет дела до любви. Для нее, как и для многого другого, тоже не осталось места в этом диком мире.

— Вот дерьмо… Эй, ты меня слышишь? Детка, очнись! С тобой все в порядке? Ты снова зависла.

Голос доносится откуда-то сверху. Моргаю и прихожу в себя.

Погрузившись в воспоминания, я не заметила, как Кракен встал и теперь смотрит на меня сверху вниз, привалившись к стене. Он перекинул термоодеяло через плечо, прикрыв тело, а мерцающий огонек свечи отражается на фольге, отбрасывая мистические блики, и делает парня похожим на восходящую звезду какого-нибудь новогоднего мюзикла или телешоу.

— Э, да, слушаю вас. Я в порядке, не беспокойтесь, — отвечаю, не в силах отвести от него взгляда.

Я не в своем уме. Абсолютно точно.

— Ты какая-то странная... Вначале все эти твои «вы» и «спасибо-пожалуйста», а теперь взяла и отключилась посреди разговора. Обиделась? Так и скажи. Или ты чем-то больна? Предупредила бы, чтобы я знал… на будущее.

— Нет. Все правда хорошо. Просто я задумалась.

— О’кей, Детка. Тогда лучше скажи, куда подевалась моя одежда? Я же не могу разгуливать в этом, — показывает он на одеяло. — А главное — верни мне трусы. Этот памперс меня бесит!

— Да, разумеется…

Я быстро, чтобы сгладить неловкость, вскакиваю и бросаюсь к углу, где сложены вещи парня. Слишком быстро. В глазах темнеет, желудок подскакивает к горлу. На миг закрываю глаза. Сейчас пройдет… Но, открыв их, вижу, как ко мне приближается картонный пол.

Кракен что-то говорит или кричит — я слышу его голос, но звуки не складываются в слова и звучат как бессмыслица. Замечаю расплывающуюся руку, протянутую ко мне в попытке удержать или смягчить падение.

«О пошлостях подумала именно я. Какая чушь», — последняя мысль, что вспыхивает в голове прежде, чем я теряю сознание.

Глава 8

В радостном предвкушении я под руку с Лешкой и Майкой поднимаюсь по ступеням и вхожу в наряженный к выпускному балу ресторан. Его владелец — отец нашего одноклассника Вадика Косинского . Они, одетые в практически одинаковые темно-бордовые костюмы с шелковыми бабочками, стоят в дверях, принимая гостей.

Вадик с дежурной улыбкой на лице рассеянно кивает Майке, едва замечая нас с Лешкой, будто мы — пустое место. Я так же равнодушно-вежливо бросаю в ответ от всех нас:

— Добрый вечер. Прекрасно выглядите, — и мы проходим.

Мне все равно. Наша троица вне школьных группировок и течений. Популярность накладывает довольно однообразные и скучные обязательства, а мы слишком социально ленивы и миролюбивы, чтобы за нее сражаться. К счастью, благодаря общительному характеру Майки в аутсайдерах мы тоже не ходим. А возможно, нам просто везет.

Лешка Рыков — рыжеволосый и высокий — переехал в наш город в этом году. Тихий, вдумчивый и безотказный, он каким-то образом прибился к нашей с Майкой компании и стал ее частью, мы даже не заметили как. Лешка никогда нам не мешал, прикрывал, когда было надо, помогал в учебе и слушал ту же музыку, что и мы. И так же, как мы с Майкой, он три раза в неделю работал волонтером, только не в больнице, а в городском зооприюте — он мечтал стать ветеринаром. На почве волонтерства и завязалась наша дружба.

Как-то само собой мы привыкли к его всегда маячившей где-то поблизости спине, увешанной нашими с Майкой рюкзаками. Мне импонировала его ненавязчивость и стремление чего-то в жизни добиться, его доброта и искреннее желание помогать людям и животным. А Майка считала, что Лешка таскается за нами, потому что влюблен в меня, просто не решается в этом признаться. Скорее всего, так и было.

— Сегодня он точно сделает это. Он так смотрит на тебя, будто вот-вот получит тестостероновый удар, — шепчет мне Майка на жестком заднем сиденье Яндекс-такси.

На его оплату Лешка, как джентльмен, не взял денег ни с нас, ни с наших родителей, и мы с Майкой, приподняв подолы пышных нарядов, послушно полезли в воняющий старьем, бензином и химчисткой машину.

«Ни от кого не зависеть» — один из незыблемых принципов Лешки, как и девиз «Честный труд и благородство». Минут десять назад мой папа похлопал его по плечу: «Хорошо, сынок, молодец. Повеселитесь». Лешка ему нравился.

— Ты, Анька, сегодня чудо как хороша, и он будет полным кретином, если не сделает это на выпускном.

Я смотрю на Лешку, сидящего рядом с водителем, на его рыжий выстриженный висок, вспыхиваю и шиплю:

— Тише ты, он же услышит!

— И что? Пусть слышит! Может, наконец сообразит. Ведь если не сегодня, то когда? Остаются считанные недели до того, как он уедет учиться в Новосибирск. Он так и оставит тебя изнывать в неопределенности?

Я пожимаю плечами. Не сказала бы, что я изнываю.

— Но что ты ответишь ему? При условии, что этот осел, конечно, осмелится.

— Осел? Лешка? Ну ты даешь!

И это она говорит после того, как тот натаскал ее к экзаменам, помог заработать достаточное количество баллов для поступления в медицинский колледж?!

— Так «да»? Или «нет»?

— Я не знаю. А что мне светит? Отношения на расстоянии? Это чепуха, Майка, ты и сама должна понимать. Уж лучше пусть все останется так, как есть.

То, что Лешка Рыков молчит о своих чувствах и лишь смотрит на меня щенячьим взглядом, кажется мне очень разумным, как и все, что он делает. Зачем начинать то, у чего нет продолжения? Нам обоим будет только больней.

— И ты просто так выпустишь из рук свою первую любовь? Даже не попробуешь за нее побороться? Совсем, что ли, Анька? — Майка крутит наманикюренным пальцем у виска.

— Кто бы говорил! — хмыкаю, намекая подруге на ее секретную влюбленность в Сашку.

Потому что если я не переведу стрелки, на меня обрушится целый водопад нравоучений: что от меня веет холодом, как от надгробной плиты; что Лешка — самый подходящий мне парень, и если не он, то я так и умру старой девой на шезлонге на заднем дворе. И все в таком духе.

— Даже не сравнивай, тут совершенно другое. Вокруг Рагозина всегда толпы безумных фанаток, нужно еще постараться его отбить, а я пока не готова. Но Лешка — вот он, уже весь твой, тебе надо лишь немного его подтолкнуть.

— И когда же, по-твоему, ты будешь готова его отбить? Майка, Сашка ведь тоже укатит в свою Москву, ты не забыла? — спрашиваю, пропуская часть про Лешку мимо ушей. Сама напросилась.

Она смотрит на меня расширившимися от ужаса глазами. Закусывает маленькую нижнюю губу и выглядит ужасно мило, если не знать, что это — жест крайнего негодования.

— Ну ты и зараза! — восклицает Майка и отворачивается к окну.

Дышит на него и на запотевшем кусочке стекла выводит изящным пальчиком «А+А», секунду думает и обводит буквы сердечком.

Я гляжу в зеркало заднего вида и встречаюсь с улыбающимися глазами Лешки. У меня заливается жаром не только лицо, но и кожа на груди.

— Сама зараза! — тычу локтем прямо в расшитый жемчугом лиф Майкиного бального платья и бросаюсь стирать уже исчезающие буквы. Ну что за ребячество, честное слово!

Зал ресторана встречает нас звуками классической музыки, что фоном льется из динамиков, пока собираются гости. Над пустым пока танцполом кружится зеркальный диско-шар, отбрасывая блики на стены и накрытые скатертями столы с приборами и букетами в хрустальных вазах.

— Принесу нам напитки, — говорит Лешка, оставляя нас с Майкой посреди нарядного зала. — Не скучайте, девочки, я быстро.

— Если найдешь алкоголь, то неси сразу столько, сколько влезет в руки! — весело кричит Майка в его удаляющуюся, затянутую в праздничный черный пиджак спину. — Нам всем сегодня стоит напиться.

Майка подмигивает мне, напоминая кого-то, кого я никак не могу вспомнить. Она быстро заводится, но так же быстро остывает и никогда не помнит зла, за что я люблю ее еще сильней.

— Разведаю-ка я обстановку, может, Рагозин уже здесь. Заодно займу нам места.

— Удачи! — улыбаюсь я, глядя на Майку.

Она энергичным шагом направляется к растущим кучкам одноклассников и их родителей, потихоньку занимающих придвинутые ближе к стенам столики.

В этом зале только мы трое сами по себе. Отца у Лешки нет, его мама в попытке устроить личную жизнь (по мнению Майки) работает поваром в военном городке, и ей не вырваться, а Лешкина бабушка, с которой он живет здесь из-за школы, прийти не смогла по состоянию здоровья. Наши с Майкой родители решили Лешку поддержать и тоже не пошли с нами на выпускной, полностью доверяя нас ему.

Я остаюсь в одиночестве. Прислушиваюсь к звукам классической музыки и настраиваюсь на торжественный лад. Полной грудью вдыхаю невероятно аппетитный аромат каких-то блюд, и рот в предвкушении наполняется слюной, а голова начинает кружиться.

В предпраздничной суматохе я совершенно забыла поесть, и этот аромат вселяет в меня надежду. Как же мне все это нравится!

Может, кто-то сегодня и напьется, но лично я собираюсь набивать живот, пока платье не затрещит по швам.

— Открой рот, живо! — приказывает мне Лешка хрипловатым низким голосом.

Что вдруг случилось с его манерами? И этот голос… Я не узнаю его. Он непривычно резкий, но на контрасте с классической музыкой звучит очень сексуально.

— Ну же! Не тормози, Детка, открывай.

К моей улыбке добавляется порция краски на щеках. Сегодня я то и дело заливаюсь румянцем. Никогда прежде Лешка меня Деткой не называл. Он сам не свой. Нервничает? Это случится прямо сейчас? В эту минуту? Лешка даже не станет ждать танца или какого-нибудь другого подходящего момента? Ммм, хорошо. Но что мне ответить на его признание? Я так и не решила. Что ж, просто доверюсь ему. Вопреки словам Майки, Лешка Рыков вовсе не дурак и всегда знает, как поступить правильно.

Я делаю, как он просит, ожидая чего угодно: глотка шампанского, поцелуя. Но о мои зубы тихо звякает металл и на языке оказывается кусочек изумительно вкусного паштета.

Еда!

Мои глаза под закрытыми веками наполняются счастливыми слезами. Лешка — потрясающий парень! Каким-то образом он всегда безошибочно угадывает, что мне нужно. И если сейчас он мне признается в любви, я отвечу ему взаимностью. Прямо с этим паштетом во рту.

Решено. И будь что будет.

— Да глотай ты уже, идиотка, подавишься!

Что-то звонко и больно ударяет меня в лоб. Ой! Глотаю и открываю глаза.

Вместо зеркальных бликов надо мной тусклые отблески огонька свечи на накренившемся и потрескавшемся потолке. Вместо нарядного ресторанного зала — разруха медицинского склада. Я чувствую привычную вонь, а не изысканные ароматы праздничных блюд. И на месте моего воспитанного друга вижу грубого парня с густыми ресницами, болтающего все, что взбредет ему в голову. Неизменным остается одно — вкус мяса во рту.

При мысли о нем желудок отзывается резью. Я со стоном сажусь, держась одной рукой за живот, другой потирая ушибленный лоб, и рыщу взглядом в поисках паштета. Уверена, он мне точно не привиделся — в таких вещах невозможно ошибаться. Сглатываю густую слюну. Мне слишком мало.

— Не это ищешь? — Кракен протягивает мне небольшой открытый контейнер и металлическую ложку.

— Спасибо, — говорю, гипнотизируя контейнер взглядом.

Я не в силах отказаться от угощения, даже ради приличий. Сердце в груди разбегается, но я стараюсь дышать пореже, чтобы не выдать напряжения и не показаться невежливой. Дрожащими руками принимаю жестяную коробочку, и на миг наши с Кракеном руки соприкасаются. Меня пронзает разряд от самых подушечек пальцев к сердцу и дальше — вниз живота, наполняя его ноющим теплом, заглушающим рези. В моих ушах все еще звучит классическая музыка. Что это? Я чувствую неимоверный звериный голод всем телом и не могу понять: это голод по человеческому общению и прикосновениям, давно позабытым, или мне просто нужна еда? Таких странных чувств я никогда прежде не испытывала.

Но голод он и есть голод.

Я соскребаю ароматный паштет со стенок контейнера, стараясь не заглатывать и растянуть удовольствие, а Кракен наблюдает, как я ем. Пока я была без сознания, он нашел свои вещи и успел одеться. На нем те же черные брюки из плотной ткани с накладными карманами, зашнурованные высокие ботинки и пятнистая от перекиси футболка с дырками от пуль, в которых просвечивает кожа. Футболка плотно обтягивает его тело, подчеркивая ширину плеч и рельефные мышцы. Черный цвет одежды, острые черты лица и скрытый в тени взгляд, бесцеремонно направленный на меня, производят неприятное, опасное, но вместе с тем волнующее впечатление.

Ежусь, не понимая, что Кракену от меня надо и что я испытываю под его жутким взглядом.

— Хотите? — с надеждой, что он откажется, показываю ему жестянку, где паштета остается на самом донышке.

Может, ему не понравилось, что я не предложила ему присоединиться? Ведь это его еда, он имеет право, а мне провоцировать гостя с именем Кракен и пулевыми отверстиями в мрачной одежде совсем ни к чему.

Но Кракен коротко качает головой, мол, доедай.

— Хорошо отдохнула? — вдруг спрашивает он.

Я застываю с ложкой в зубах. «Отдохнула»? О чем он? Неужели об обмороке?

— Детка, знаешь, ты улыбалась. Не помню, когда последний раз видел такую… — Кракен делает паузу, будто силится подобрать подходящее слово, — улыбку. Что тебе снилось?

Его тихий низкий голос наполнен печалью, от которой у меня вдоль позвоночника бегут мурашки.

Что происходит? Стоило мне отключиться, и все вокруг стало еще более непонятным. Обрывки прошлого и реальность перемешались в моей голове, как зеркальные осколки диско-шара. Он кружится, отбрасывая отсветы на события, которые то ли были, то ли нет, наделяя знакомых людей качествами, о которых я и не подозревала. Смелый и резкий Лешка Рыков? Никогда не поверю. Притихший и печальный Кракен, думающий о моей улыбке? Брр… Мороз по коже. Уж лучше бы называл меня тупицей.

— Улыбка? — переспрашиваю как можно спокойней. — Я была голодна, — киваю на пустой контейнер из-под паштета, борясь с желанием вылизать его. — Просто голодна. — С трудом, словно отрываю от сердца нечто очень важное, запускаю контейнер в мусорную коробку и возвращаю Кракену ложку. — Еще раз спасибо.

— Голодна? — Кракен достает откуда-то из-за спины три банки с молочной смесью и выстраивает их перед собой в ряд. — Это все, что осталось?

Мой рот тут же снова наполняется слюной. Паштета было совсем немного, и я не утолила голод, а только еще больше разожгла аппетит. Но детское питание для меня — табу. Оно не мое. И точка. Сглатываю вязкую слюну:

— Да… Кракен. Это для вас. Свою часть я уже съела.

— Давно?

Я пожимаю плечами. Не имеет значения.

Кракен пальцем медленно толкает одну банку, разбивая ряд. Она мягко скрежещет по картону, двигаясь в мою сторону. Я завороженно наблюдаю за ней.

— Значит, чтобы ты улыбнулась, нужна еда? Что будет, Детка, если я отдам тебе эту банку? Ты улыбнешься?

Хотя я чувствую восхитительный вкус паштета во рту, перебить его вкусом молочной смеси я бы не отказалась. Но нет. Я не дикое животное и могу себя контролировать. Детское питание — это все, что у нас есть. И оно просто необходимо парню, чтобы нам выбраться. Хоть он и пытается делать вид, что здоров и все в порядке, но я-то вижу гримасу боли на его лице и неустойчивость при резких движениях, слышу его неровное дыхание и вижу капельки пота на висках. Нет, нет и нет.

— Это ваше, — повторяю с нажимом. — Свою часть я съела.

Кракен замирает и разглядывает меня. Банка больше не двигается. Я чуть ли не со стоном отвожу от нее взгляд. Она могла бы стать моей. Но я гоню от себя подлые мысли. У меня тоже есть принципы. Вот так.

— Ладно, как скажешь.

Глава 9

— Итак, запасов у нас на три дня. Это значит, что через три дня, Детка, мы должны отсюда выбраться. Потому что дальше мы будем только терять силы.

Я не возражаю. После того как я узнала в тугих вакуумных свертках армейский сухпаек, мои мысли занимает только их содержимое. Будто заколдованная, я смотрю, как Кракен распределяет пакеты на четыре кучки. Три из них убирает обратно в рюкзак, прибавляя к ним банки с молочной смесью — я провожаю их взглядом, — а четвертую делит между нами прямо на полу.

Пакеты, блестя гладким пластиковым боком в свете свечи, выстраиваются в две ровные шеренги.

— Слушай, Детка, а ведь это похоже на свидание! Хотя ты же не была на свиданиях, откуда тебе знать, — подмигивает мне Кракен. — Хочешь, расскажу, как это бывает? Вернее, как это бывало раньше. — И, не дожидаясь ответа, продолжает: — Представь, что мы в ресторане… Ты же в курсе, что такое ресторан?

Я киваю.

— Так вот… Свечи, закуски, основное блюдо — все как у нас. И… шампанское! — Кракен скручивает с флаконов с глюкозой крышки и ставит их рядом с пакетами, весело смеется над своей шуткой и тут же кашляет и стонет, хватаясь за грудь. — Че-ерт… как больно...

Его боль заставляет меня поморщиться и подумать о том, как он собирается выбираться из завалов в таком состоянии? Но мысли как приходят, так тут же и выветриваются из головы. Армейский сухпаек — вот что сейчас действительно важно.

— Не улыбнешься, да? Может, ты и права, Детка. Смешного тут мало.

Кракен вздыхает, и непонятно — серьезен он или снова придуривается. Он отрывает тонкую полоску от края пакета и собирается сказать что-то еще, но в последний момент передумывает и просто протягивает вскрытую упаковку мне.

— На, ешь.

Мое сердце перестает стучать, лоб покрывается испариной от напряжения. Я еле держусь, чтобы не броситься и не выхватить пакет из рук Кракена.

— Почему? — спрашиваю пересохшими губами. — Почему вы делитесь своими запасами?

Причин угостить меня самым ценным, что только есть на этом складе, может быть много, но мне важно знать, по какой из них действует Кракен.

— Боишься, что я тебя клею? Детка, мне больно смеяться, пожалуйста, не смеши, — посмеивается он. — И все-таки в твоей голове полно пошленьких мыслишек, да? Но не волнуйся, сейчас я не в самой лучшей своей форме. Бери!

— Но это же ваша еда, — говорю я с акцентом. — И ее у вас мало.

— Так и есть, — кивает Кракен и наклоняется ко мне, так, что вскрытая упаковка становится ближе.

У меня кружится голова и подвывает желудок от того, что я чувствую восхитительный запах плова, перекрывающий обычную вонь, его не перепутаешь ни с чем. Зачем я о чем-то спрашиваю Кракена, когда можно просто делать то, что он говорит? Что такого важного может быть, кроме еды? Я уже не помню.

— Детка, мне еще нужна твоя помощь, а значит ты должна быть сильной!

Чтобы заботиться о других, нужно сначала позаботиться о себе…

Такая причина — знакомая и логичная — устраивает меня на все сто процентов. Не знаю, может, сейчас мне уже подошла бы любая.

— …Поэтому угощайся. Быстрей! Этот пакет мечтает быть съеденным, а я мечтаю, чтобы ты наконец забрала его. У меня затекла рука.

Я бережно принимаю упаковку:

— Спасибо.

И подношу к лицу, стараясь запомнить аромат и хоть немного оттянуть время, когда еды уже не станет. Запах проникает в ноздри, подчиняя себе разум и крохи воли, что еще у меня оставались.

— А может, потому что ты не рылась в моих вещах. И… не бросила меня, — тихо добавляет Кракен, но я не обращаю внимания на его слова.

Запустив пальцы в пакет, набираю горсть плова и кладу в рот…

Я — дикий зверь. Как бы ни обещала себе оставаться человеком в любых ситуациях, как бы ни убеждала себя в том, что имею принципы, конец света достал и меня.

С ужасом рассматриваю разорванные в клочья дочиста вылизанные пакеты армейского сухпайка. Кто это сделал? Я? Какой кошмар…

— Хочешь еще? — спрашивает Кракен. — Поделиться?

Поднимаю взгляд. В руках Кракена ложка и еще почти полная упаковка чего-то. Пустые пакеты на его стороне сложены аккуратной стопкой. Горячая краска стыда заливает мои щеки. Я отвратительна.

Качаю головой и отвожу взгляд.

— Тебя не тошнит, Детка? Не успел сказать, чтобы ты не торопилась — с голодухи может стать плохо. Хотя ты и сама знаешь. Медсестра — я помню, — ухмыляется Кракен.

В его словах есть доля истины. И хотя меня не тошнит — напротив, в животе разлилось давно позабытое чувство тепла и сытости, — я дотягиваюсь до аптечки и вынимаю из нее блистер с ферментами. Две таблетки кидаю себе в рот, остальное протягиваю Кракену.

— Поможет переварить, возьмите.

— Так круто иметь под рукой персонального медика! Вот это мне повезло, — подмигивает он и тоже запивает пару таблеток глюкозой.

Мы оба понимаем: если нас вырвет, то мы зря потеряем не только еду, но и силы.

— Сейчас бы кофе, да, Детка? Какой ты любишь? Латте? Капучино? Черный? Хотя нет, не черный. Девчонки почему-то всегда льют в кофе молоко. Это мило, конечно, но не пойму, зачем портить прекрасный напиток? Молоко — это молоко, а кофе — это кофе. Но теперь я бы не отказался от любого. А ты?

Я благодарна Кракену за пустую болтовню. Во-первых, это значительно лучше, чем агрессия, во-вторых, своей болтовней он сглаживает неловкость, будто и не заметил ничего. Делает это нарочно или он и в самом деле так молод и недалек? Я пока не могу его раскусить, но мне становится легче.

— Я пью только чай, — отвечаю ему.

— Только чай? Серьезно? Ты многое теряешь… Знаешь, Детка, а я варю просто крышесносный кофе. Я мог бы тебя угостить, и тебе бы понравилось, уверяю. Может, когда-нибудь попробуешь. Когда-нибудь…

Мы молчим, думая о своем. Я вспоминаю прошлое, которое безвозвратно ушло вместе с кофе. Казалось бы — мелочь. Разве кто-нибудь мог предположить, что этот повсеместный напиток исчезнет, а вместе с ним и целая эпоха привычных вещей, которым останется место лишь в воспоминаниях тех, кто уцелел.

О чем думает парень с жутким именем Кракен? Какие воспоминания затуманили поволокой его взгляд и надели непроницаемую маску на его лицо? О том, как он, сыпля дурацкими шуточками, варил кому-то важному свой крышесносный кофе? И не было еще огнестрельных ранений в его груди, а только девушки, что мило портили этот крышесносный кофе молоком? Эти счастливые, но безвозвратно ушедшие моменты он сейчас перебирает в памяти?

Не хочу знать. Не имеет значения.

О чем думаю я? У меня нет сентиментальных историй, связанных с кофе. Он ассоциируется у меня с катастрофой. Мы всем коллективом работали, держась исключительно на содержимом кофеварки. Кажется, тогда я этого кофе напилась на всю жизнь, сколько бы ее у меня ни осталось.

Скучаю ли я по тем временам? Когда душевная боль от потери близких была свежа и так невыносима, что только беспросветная работа на износ чуть-чуть отодвигала ее на второй план. Нет, не скучаю. И тяги к кофе не испытываю. Вообще.

Я вдруг понимаю, что сыта. Глаза осоловело слипаются, конечности и живот наливаются приятной тяжестью. Дырки от пуль в смуглом молодом теле, девушки с молоком, бесконечный стук кружек у больничной кофеварки — обрывки образов и мыслей хороводом крутятся в голове, но я уже не могу ухватить ни одну из них.

— Кажется, нам нужно отдохнуть, Детка. Не знаю, как ты, а я устал, — говорит Кракен.

И на этот раз я с ним полностью согласна.

Глава 10

Кракен возвращается к картонке, обернутой в одноразовую простыню — нашей импровизированной постели. Пару секунд вертит в руках упаковку подгузников, служившую ему прежде подушкой, и с гримасой отвращения забрасывает ее куда-то в глубину руин. Потом укладывается и некоторое время разглядывает застывшую меня, улыбается и похлопывает себя по плечу:

— Так ты идешь или собираешься оставшиеся дни провести там, а, Детка? Я, конечно, могу понять твои невинные чувства, но не переживай, пока я для тебя совершенно безопасен, — ухмыляется Кракен. — Да иди уже, блин, трусиха. Или ты просто брезгуешь полежать рядом со мной? Может быть, тебе нужно свидетельство о браке? Или письмо с гарантиями? Так это тебя ни к чему не обязывает. Вопрос удобства и восстановления сил. Ну сама подумай…

«Дурак!» — вертится на языке, но вслух зачем-то произношу:

— Я не трусиха!

И тут же жалею, что снова втягиваюсь в скользкий разговор.

Кракен осторожно, чтобы не потревожить свои только-только поджившие раны, смеется:

— Круто, Детка! То, что ты не трусиха, вселяет надежду!

«Дурак-дурак-дурак!» Мне хочется поставить его на место, но я лишь хмурюсь и скромно устаиваюсь на картонке рядом с Кракеном, аккуратно положив голову ему на плечо и вытянувшись в струнку.

Я не ханжа, просто Кракен прав: я девственница и не знаю, как вести себя в таких ситуациях.

Лешка — мой то ли парень, то ли нет — лишь случайно прикасался ко мне, забирая рюкзак с учебниками или помогая выбраться в пышном платье из автомобиля перед школьным выпускным. Единственным мужчиной, который находился в таком тесном контакте со мной, был мой папа, но это ведь не считается? Ни папа, ни мимолетные прикосновения Лешки Рыкова не вызывали во мне тех эмоций, какие вызывает близость этого грубого, вульгарного Кракена.

Я боюсь не его. Вернее, я, конечно, опасаюсь человека по имени Кракен — такие прозвища просто так не дают, — но не в том смысле, который сейчас витает между нами. Меня пугают собственные незнакомые ощущения: стук сердца, жар на щеках и в груди и напряжение, затягивающее узел внизу живота и поднимающее мурашками волосы в том месте, где голова касается его плеча. От моей сытой осоловелости не остается и следа. И я не знаю, что с этим делать. Что бы сделала Майка?

Некоторое время мы неподвижно лежим, глядя на отсветы свечи на потолке. Я старательно контролирую дыхание, чтобы не выдать своего волнения.

Еще буквально несколько часов назад я отстраненно ухаживала за бессознательным телом парня, мыла и меняла памперс, и мне было важно лишь вырвать его из лап смерти. Было все равно, кто он — мужчина, женщина, старик или ребенок. Он — человек, и я боролась за его жизнь, как боролась бы за жизнь любого пациента.

Когда все успело так перемениться? С чего я нервничаю? Как может волновать тот, кого не знаешь и знать не хочешь? К тому же Кранен совсем не тот тип мужчин, который мне нравился. Это потому, что он накормил меня из своих драгоценных запасов и спас от голодной смерти? Если так, получается, я влюбляюсь за еду? Печально. Мне бы не хотелось становиться такой.

— Вот скука смертная! Режиссер этой мелодрамы просто идиот! Прости, Детка, я выбрал неудачный фильм для первого свидания, — врывается в мои мысли и сбивает с толку еще больше низкий голос Кракена.

— Что?

О чем он?

Я чуть поворачиваю голову, чтобы увидеть выражение его лица.

Кракен неотрывно глядит в потолок, поднимает руки, его плечо подо мной подпрыгивает, перекатывая мою голову на грудь, и складывает пальцы в рамку.

— Смотри, Детка. Ты видишь? — В центре рамки из пальцев переливаются отблески огня. — После ресторана на свиданиях полагается просмотр кинофильма. Разве не так принято у приличных домашних заек? Но от этого фильма хочется спать, а не целоваться. Одно и то же, одно и то же… Ни сюжета тебе, ни интриги. И это — полная хрень, не считаешь?