Сергей Стаценко
Сансара: возвращение в новое тело 輪迴

Введение 道 · 輪迴 · 化

Я уже писал эту книгу. Только не эту, а ту — первую. О пути одного человека по имени Сергей. О том, как он родился, забыл себя, падал в ямы, строил броню, терял любовь, а потом возвращался. О том, как вода учила его течь, пустота — быть открытым, а глина — принимать свою природу. О том, как в конце он умер и слился с Дао, и капля вернулась в океан.

Я думал, что на этом всё.

Так думают многие. Что смерть — это финал. Точка. Тишина после слов. Что после неё — либо ничего, либо что-то, о чём не говорят, потому что никто не возвращался.

Но я вернулся.

Это не метафора. Не фантазия. Не приём, чтобы завлечь читателя. Я действительно помню ту жизнь. Помню своих детей — а теперь я моложе их. Помню свою жену — её руки, её голос, её последний поцелуй в лоб. Помню, как она сказала: «Мы ещё встретимся». Тогда я подумал, что это просто слова утешения. Теперь я знаю: она говорила правду.

Потому что я вернулся. И она тоже вернулась. Но об этом — позже.

Я родился не мальчиком. Я родился девочкой. И это не случайность. Дао 道 не ошибается. Если в прошлой жизни я шёл от твёрдости к мягкости, от ян к инь, то теперь мне дали тело, которое мягко по природе. Мне дали возможность прожить вторую половину целого.

Меня назвали Ксенией. Ксюшей. Ксюшенькой. Имя — как и в прошлый раз — одежда. Под ней всё тот же Безымянный 無名 (у-мин), который был до всего и останется после.

Это книга о том, что будет, если помнить. О том, каково это — родиться заново, но не забыть. О том, как душа, прошедшая через мужской опыт, проживает женскую жизнь. О том, как инь и ян 陰陽 встречаются не вовне, а внутри одного сознания.

И ещё — о том, как любовь находит способ. Даже через смерть. Даже через новое тело. Даже когда ты уже не ты, а она уже не она — вы всё равно узнаёте друг друга.

Я не знаю, сколько ещё будет кругов. Может быть, это последний. Может быть, потом я стану птицей. Или ветром. Или тишиной.

Но пока я здесь — дышу, чувствую, помню, — я расскажу. Потому что то, что не сказано — значит прожито. Но то, что прожито дважды, — может быть, стоит сказать.

«Великий ком вверил мне тело, ниспослал мне бремя этой жизни, сделал лёгкой мою старость и упокоит меня в смерти. То, что сделало доброй мою жизнь, сделает доброй и мою смерть».

夫大塊載我以形，勞我以生， 佚我以老，息我以死 故善吾生者，乃所以善吾死也 — Чжуан-цзы, глава 6

Предисловие憶 (Воспоминание)

Я помню.

Это странно — помнить то, что было до тебя. Не в прошлом году, не в детстве, а в другой жизни. В другом теле. С другим именем, которое когда-то было моим, а теперь стало чужим, как старая одежда.

Я помню руки, которые держали меня, когда я умирал. Помню голос, который сказал: «Мы ещё встретимся». Я не поверил тогда — или поверил, но не умом, а тем глубоким знанием, которое не требует доказательств. Поверил той частью себя, которая не умирает.

И вот я здесь. Снова. В новом теле. С новым именем. Но с той же памятью.

Это трудно — нести в себе целую жизнь, которую никто вокруг не видит. Смотреть на мир глазами ребёнка и знать, что ты уже был взрослым. Любил. Терял. Падал на дно ямы и поднимался. Умирал — и возвращался.

Но это и подарок. Потому что я знаю то, чего не знают другие. Знаю, что смерть — не конец. Что любовь — не исчезает. Что Дао 道 течёт сквозь время так же, как сквозь пространство, и моя капля ещё не долетела до океана.

И ещё я знаю: она где-то здесь. Та, что держала меня за руку. Та, что сказала: «Мы ещё встретимся». Я не знаю, в каком она теле, под каким именем, в каком городе. Но я узнаю её. По взгляду. По тишине. По тому, как она молчит.

А пока — я расскажу свою историю. Вернее, продолжение истории, которая началась в прошлой книге. Историю Сергея, который стал Ксенией. Мужчины, который родился женщиной. Души, которая продолжает путь. Это книга о том, что будет, если помнить.

«Однажды Чжуан-цзы приснилось, что он бабочка. Проснувшись, он не знал: то ли Чжуан-цзы снилось, что он бабочка, то ли бабочке снится, что она — Чжуан-цзы».

昔者莊周夢為胡蝶，栩栩然胡蝶也 俄然覺，則蘧蘧然周也 不知周之夢為胡蝶與，胡蝶之夢為周與？ — Чжуан-цзы, глава 2

Часть I. Пробуждение в новом телеГлава 1. Смерть — это дверь門

Я помню, как умирал. Но это не важно. Важно то, что случилось потом.Темнота. Не та, что пугает, а та, что обнимает. Тепло. Покой. Тишина, в которой нет ни прошлого, ни будущего — только вечное сейчас. А потом — сжатие. Давление. Движение.

Я рождалась.

Это было не так, как в первый раз. В первый раз я не знал, что происходит. Я был просто потоком, который несёт неизвестно куда. Теперь я знал. Знал, что это — рождение. Знал, что будет свет, воздух, крик. Знал, что начнётся новая жизнь. Но знание не делало происходящее менее ошеломляющим.

Свет ударил в глаза. Воздух хлынул в лёгкие — острый, холодный, чужой. Я закричала. Крик был высоким, тонким, и я ещё не знала, что он женский. Я просто кричала, потому что не могла не кричать.

Чьи-то руки подхватили меня. Тёплые.

Уверенные. Голос — женский, усталый, но радостный:— Девочка. Здоровая девочка.

Девочка.

Вот оно. Слово, которое определит всю мою новую жизнь. Слово, которое повесит на меня ярлык задолго до того, как я научусь ходить и говорить. Девочка. Не мальчик. Не человек. Девочка.

И мир уже знал, что со мной делать.

Меня унесли, вымыли, завернули в розовое. Не в белое, не в голубое — в розовое. Потому что девочкам положено розовое. Я ещё не различала цветов, но потом, спустя годы, вспомню эту деталь и пойму: всё началось с пелёнки. С первого куска ткани, который сказал миру, кто я.

Мать держала меня на руках. Её лицо было размытым пятном, но голос — голос я узнавала. Он звучал надо мной все месяцы, пока я была внутри. Теперь он звучал снаружи:

— Ксюша. Моя Ксюша.

Ксюша. Меня уже назвали. Имя — первое, что дают человеку, даже не спросив. В прошлой жизни меня звали Сергеем. Я помнил это имя, как помнил вкус чая и тепло солнца. Но теперь я была Ксенией. И это имя звучало как приговор. Или как подарок. Я ещё не знала.

Я лежала в кроватке и смотрела в потолок. Глаза почти не видели, но я чувствовала: мир вокруг меня уже начал свою работу. Он ждал, что я буду милой. Нежной. Послушной. Он ждал, что я буду играть в куклы, носить платья, опускать глаза, когда на меня смотрят мужчины. Он ждал, что я вырасту и стану «хорошей девочкой», а потом «хорошей женщиной».

В прошлой жизни я был мальчиком — и от меня ждали другого. Силы. Твёрдости. Умения не плакать. Умения бить первым. Я строил броню, потому что мир требовал брони. Теперь от меня требовали мягкости. И я не знала, что труднее.

Ночью, когда в палате стало тихо, я попыталась осмыслить случившееся. Но младенческий мозг не справлялся. Мысли распадались, как мокрый сахар. Оставалось только чувство: я — девочка. И это навсегда.

За окном шёл дождь. Капли стучали по стеклу. Я слушала их и вспоминала — не умом, а телом, — как когда-то стояла под дождём с мокрым цветком в руке. Тогда я была Сергеем. Мальчиком, который пытался завоевать любовь силой.

Теперь я была Ксенией. Девочкой, которой ещё предстояло узнать, что любовь силой не завоёвывают. Что мир будет требовать от неё совсем другого. Что её путь — это путь инь, а не ян.Но это будет потом.

А пока — первый день. Первый дождь. Первое имя.Я закрыла глаза. Вернее, позволила им закрыться. И прежде чем провалиться в сон, успела подумать: «Ну, здравствуй, новый мир. Посмотрим, что ты мне приготовил».

«Как грандиозен путь превращения вещей! Чего только не сотворят из тебя нынче! Куда только не заведут тебя перемены!»

化予為物，以待其所不知之化也乎？

— Чжуан-цзы, глава 6

Глава 2. Розовое粉

Первое, что я узнала о себе в этой жизни — ещё до того, как научилась сидеть, — это то, что я должна любить розовое.

Розовыми были пелёнки. Розовыми — ползунки. Розовой — шапочка с помпоном, которую мне натягивали перед прогулкой. Розовой — погремушка, которую вкладывали в мою беспомощную ладонь. Я не выбирала этот цвет. Я вообще ещё не знала, что такое цвет. Но мир уже выбрал за меня.

Однажды — мне было, наверное, месяца четыре — в гости пришла мамина подруга. Она принесла подарок: крошечное платьице, всё в оборках, такое розовое, что глазам было больно.

— Какая прелесть! — ахнула мать. — Ксюша будет в нём как принцесса.

Принцесса. Слово, которое я потом буду слышать ещё много раз. Принцесса не бегает по лужам. Принцесса не пачкает платье. Принцесса не кричит, не дерётся, не лазает по деревьям. Принцесса сидит смирно, улыбается и ждёт прекрасного принца.

Мне было четыре месяца, а моя роль уже была написана.

В прошлой жизни, когда я был Сергеем, мне дарили машинки. Солдатиков. Мячи. Мне говорили: «Ты будущий мужчина». Мне не говорили: «Ты будущая принцесса». Мир мальчиков был про действие, про захват, про «иди и возьми». Мир девочек — про ожидание. Про украшение. Про «будь красивой, и тебя заметят».

Я не могла сказать это словами. Но телом — тем самым, которое ещё не умело переворачиваться, — я уже чувствовала разницу.

Потом были куклы.

Они появились, когда мне исполнился год. Барби с неестественно длинными ногами. Пупсы, которых нужно было кормить из бутылочки. Мягкие звери с огромными глазами. Их клали в мою кроватку, ставили на полку, вкладывали в руки.

— Ксюша, смотри, какая кукла! Уложи её спать. Покорми. Она твоя дочка.

Дочка. В год. Мне давали куклу и говорили: это твой ребёнок. Тренируйся. Готовься. Ты — будущая мать.

В прошлой жизни мне давали пистолет. Не настоящий — пластмассовый, но смысл был тот же: тренируйся. Готовься. Ты — будущий воин. Мальчики воюют. Девочки нянчат.

Я помнила, как сам дарил куклы дочерям. Как умилялся, глядя, как они пеленают пупсов. Я не думал тогда, что это — программирование. Что каждая игрушка — это кирпичик в стене, которая отделит их от мира мальчиков. Я просто дарил. Просто любил.

Теперь я была по другую сторону стены.

И я не могла сказать: «Мне не нравится розовое. Я не хочу быть принцессой. Я не хочу нянчить куклу». Потому что я ещё не умела говорить. А когда научилась — было уже поздно. Привычка быть «хорошей девочкой» уже поселилась во мне.

Однажды — мне было года три — я сидела на полу и смотрела на куклу. У неё были закрывающиеся глаза. Если положить её на спину, глаза закрывались. Если поднять — открывались. Я клала и поднимала, клала и поднимала.

«Это чтобы она спала, — думала я. — Кукла должна спать. Кукла должна быть красивой. Кукла должна лежать смирно».

Я отложила куклу и больше к ней не прикоснулась.

Вместо этого я пошла на кухню, взяла кастрюлю и деревянную ложку. И начала бить. Громко. Ритмично. Это была не мелодия — просто шум. Но это был мой шум. Не розовый. Не кукольный. Живой.

Мать прибежала.

— Ксюша! Что ты делаешь? Ты же девочка!

Ты же девочка.

Эта фраза будет преследовать меня годами. Ты же девочка — не бегай. Ты же девочка — не кричи. Ты же девочка — не дерись. Ты же девочка — будь мягче, тише, незаметнее.

Я не знала тогда, что эти слова — тоже пелёнка. Невидимая. В неё заворачивают не тело — душу.

Вечером, лёжа в кровати, я смотрела в потолок и думала — не словами, а образами, как думают дети: «Я помню, как был мальчиком. Я помню, как мне говорили: будь сильным. Теперь мне говорят: будь красивой. Но я — это я. Не мальчик. Не девочка. Просто я».

Эту мысль я не могла удержать — она ускользала, как вода. Но она была первой. Первой мыслью о том, что ярлыки — это не я. Что розовое — это просто цвет. Что кукла — это просто пластмасса. Что «ты же девочка» — это просто слова.

Настоящая я была глубже.

«Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное — прекрасно, появляется и безобразное. Когда все узнают, что добро — это добро, возникает и зло».

天下皆知美之為美，斯惡已；皆知善之為善，斯不善已

— Дао Дэ Цзин, глава 2

Глава 3. Имя, которое не моё名

Меня назвали Ксенией на третий день после рождения. Я ещё не понимала слов, но уже чувствовала: это слово — особенное. Его произносили иначе, чем остальные. С особой интонацией. С нежностью. С ожиданием.

— Ксюша, — говорила мать, склоняясь надо мной. — Ксюшенька.

И я училась откликаться.

В прошлой жизни меня звали Сергеем. Это имя означало «высокочтимый» — я узнал об этом позже, когда стал интересоваться смыслами. Сергей должен был быть сильным, надёжным, твёрдым. И я старался. Всю жизнь старался.

Теперь меня назвали Ксенией. И у этого имени тоже был смысл. Ксения — «странница», «гостья», «чужестранка». Тот, кто приходит из далека.

Если бы родители знали, насколько они попали в точку.

Я действительно была странницей. Гостьей в этом теле. Чужестранкой, которая пришла из другой жизни. Я носила это имя как одежду, которая случайно оказалась впору — не потому что её шили для меня, а потому что я сумела врасти в неё.

Но имя — это не просто слово. Имя — это ожидания.

Сергей должен был быть сильным. Ксения должна была быть... какой?

— Ксюша — имя нежное, — говорила бабушка. — Нежное имя для нежной девочки.

— Ксения — имя благородное, — добавлял отец. — Наша дочь будет умницей.

— Ксюшенька, ты у нас красавица, — ворковала мать.

Нежная. Умница. Красавица.

Никто не говорил: сильная. Никто не говорил: смелая. Никто не говорил: упрямая, дерзкая, свободная. Эти слова были для мальчиков. Для Сергеев. А Ксения должна была быть другой — мягкой, послушной, удобной.

Я чувствовала это кожей. Не умом — ум ещё не работал, — а каким-то древним чутьём, которое осталось от прошлой жизни. Когда меня называли «нежной», мои плечи сжимались. Когда меня называли «красавицей», я отводила глаза. Эти слова были как платье, которое мало — красивое, но тесное.

Однажды — мне было года полтора — я сидела на полу и играла с кубиками. Строила башню. Она падала, я строила снова. Это было интересно — смотреть, как конструкция держится, а потом рушится. Физика. Архитектура. Никакой нежности.

— Ксюша, — позвала мать, — иди сюда, я тебе бантик завяжу.

Бантик. Я не хотела бантик. Я хотела достроить башню.

Но я пошла. Потому что «хорошие девочки» слушаются маму. Потому что «нежные девочки» не спорят. Потому что я уже училась быть Ксенией — не той, кем была внутри, а той, кем меня хотели видеть.

Мать завязала бант. Розовый. Я посмотрела в зеркало.

Из зеркала смотрела девочка. С бантом. С пухлыми щеками. С глазами, в которых пряталась какая-то странная, недетская глубина.

«Это не я», — подумала я. Но вслух ничего не сказала. Я уже училась молчать.

Вечером, когда меня уложили спать, я лежала в темноте и повторяла про себя два имени. Сергей. Ксения. Сергей. Ксения. Одно было твёрдым, другое — мягким. Одно пахло кожей и потом, другое — молоком и ромашкой. Одно ждало от меня силы, другое — нежности.

Но я была и тем, и другим. Я носила в себе обе жизни. Оба имени.

И я решила — насколько может решать полуторагодовалый ребёнок, — что не дам имени себя определить. Пусть я Ксения. Но какая Ксения — это решать мне, а не бантику. Не розовому цвету. Не словам «ты же девочка».

В ту ночь мне приснился сон. Я была водой. У воды нет имени. У воды нет пола. Вода просто течёт — и этого достаточно.

Прошли годы, прежде чем я смогла облечь это чувство в слова. Но оно родилось именно тогда — в полтора года, с бантиком в волосах, перед зеркалом.

Имя — это одежда. Душа — это тот, кто её носит.

«Имя, которое можно назвать, не есть постоянное имя. Безымянное — начало неба и земли, обладающее именем — мать всех вещей».

名可名，非常名無名天地之始；有名萬物之母

— Дао Дэ Цзин, глава 1

Глава 4. «Ты же девочка»女

Эту фразу я слышала чаще, чем собственное имя.

Она была везде. Дома. На улице. В гостях. В детском саду. Она звучала как приговор и как инструкция одновременно. В ней был и запрет, и предписание. И я училась жить по ней, как учатся жить по законам гравитации — не потому что они справедливы, а потому что они есть.

Мне было три, когда я впервые полезла на дерево.

Это был старый клён во дворе. Сучковатый, с удобными ветвями, созданными для лазания. Мальчишки сидели наверху, как воробьи, и я полезла за ними. Просто потому что было интересно. Просто потому что тело хотело движения. Я помнила, как в прошлой жизни лазал по деревьям — и это было здорово. Ветер. Высота. Ощущение, что ты чуть ближе к небу.

Я добралась до второй ветки, когда снизу раздался крик:

— Ксюша! Немедленно слезь! Ты же девочка!

Это была мама. В её голосе был ужас — настоящий, неподдельный. Как будто я не на дерево залезла, а пошла по карнизу над пропастью.

Я слезла. Не потому что испугалась высоты. Потому что испугалась её страха. Её «ты же девочка» звучало так, будто быть девочкой — это быть стеклянной. Хрупкой. Такой, которую нужно беречь от всего на свете.

Мальчики остались на дереве. На них никто не кричал.

В прошлой жизни я был на их месте. Я лазал по деревьям, дрался, бегал, разбивал коленки — и это было нормально. «Мальчишки есть мальчишки», — говорили взрослые, и в этом была индульгенция на всё. Мальчику можно быть грязным. Мальчику можно быть шумным. Мальчику можно.

Девочке — нельзя.

Это был первый урок. Потом были другие.

— Не кричи, ты же девочка.

— Не дерись, ты же девочка.

— Не бегай так быстро, ты же девочка.

— Не пачкайся, ты же девочка.

— Не сиди развалившись, ты же девочка.

— Не говори так громко, ты же девочка.

Каждое «ты же девочка» было кирпичиком. Из них строилась стена — невидимая, но прочная. Стена между мной и миром, который был открыт мальчикам. Стена между мной и моим прошлым «я», которое когда-то было свободным.

Я не спорила. Я училась быть удобной.

Но внутри меня жила память. Память о том, что я когда-то был мальчиком — и никто не говорил мне «не бегай», «не кричи», «не пачкайся». Память о том, что свобода движения — это не привилегия пола, а право живого существа.

Однажды — мне было около пяти — я не выдержала. Мы гуляли с папой в парке. Был дождь. Лужи стояли огромные, как моря. И я побежала. Прямо в лужу. Прыгнула двумя ногами, подняв фонтан брызг. Юбка намокла. Волосы намокли. Лицо было в грязных каплях.