Анастасия Яшина
Каин

Осколки

Я открываю глаза, но ничего не меняется. Вокруг всё та же чернота. Такая плотная, что кажется — её можно пощупать руками. Где-то далеко, будто сквозь вату, долетают голоса. Мужские. Грубые. Они смеются — коротко, отрывисто. Я слышал такие голоса сегодня. Или вчера. Время путается, когда не спишь трое суток.

Голова раскалывается. Не просто болит — будто кто-то засунул внутрь тупое долото и медленно проворачивает. В висках стучит. Каждый удар пульса отдается в глазницы. Я сижу, прислонившись к чему-то холодному и шершавому. Угол здания. Наверное, стена какой-то конторы — они все одинаковые здесь. Серый камень, который не пропускает тепло, даже если его нагревать целый день. А его не нагревают.

В правой руке что-то есть. Стекло. Я поднимаю бутылку. Пустая. Я смотрю на неё в темноту. И почему-то начинаю говорить.

— Ну что, дружище. Догулялись?

Бутылка молчит. Конечно, молчит. Она всегда молчит. И в этом её главное достоинство.

— Ты знаешь, — продолжаю я, поворачивая её в пальцах. — Когда я с тобой, я не чувствую этого проклятого станка. Как он трясется. Как грохочет. Двенадцать часов. А потом хозяин говорит: «сверх нормы, мальчик, хочешь есть — работай». И я работаю. Ещё два часа. Потому что без тебя, друг мой, я сдохну быстрее, чем без хлеба.

Я прижимаю бутылку к груди. Стекло холодное, но мне всё равно. Это единственное тепло, которое я сейчас чувствую.

— А ты меня убиваешь, — говорю я ей почти ласково. — Знаешь? Каждым глотком. Каждым пенни, который я отдал стойке джинового дворца. Ты жжёшь мне горло, а потом я просыпаюсь с таким ртом, будто там кошки бегали. Но ты — единственный, кто не врёт.

Голоса где-то снова смеются. Ближе. Или мне кажется. Я не оглядываюсь. Бутылка важнее.

— Знаешь, что самое смешное? — шепчу я. — Без тебя я помню всё. Как этот воздух на фабрике можно резать ножом. Как хлопковая пыль оседает в лёгких, и ты кашляешь кровью, но продолжаешь работать, потому что если остановишься — выгонят. И ты пойдёшь на улицу. А там голод. А голод страшнее станка.

Мои пальцы сжимают горлышко. Бутылка такая хрупкая. Разбить бы её о стену. Но я не могу. Это единственный друг, который у меня был.

— Ты делаешь меня слабым, — говорю я тихо. — Но без тебя я слабее. Как это называется? Когда тебе нужно то, что тебя убивает? Я не знаю такого слова.

Я подтягиваю колени к груди. Кладу локти на колени. Бутылка всё ещё в руке. Пустая. Бесполезная. Но я не выпускаю её. Где-то вдали слышны шаги. Кто-то идёт по этой улице. В три часа ночи. В такой туман, когда даже газовые фонари не горят. Я должен бояться. Но мне всё равно. Если это грабители — у меня нечего взять. Если это полицейский — он пнёт и пройдёт мимо. Если это смерть — что ж…

Я поднимаю бутылку в последний раз.

— Спасибо за сегодня, дружище. Хотя бы сегодня я спал. И не видел фабрику.

Шаги ближе. Кто-то остановился совсем рядом. Я не поднимаю головы.

Пинок прилетает в бок. Не сильный — так, обозначить. Но неожиданный. Я кренюсь, упираюсь ладонью в мокрый камень, чтобы не завалиться окончательно.

— Ты чего развалился, Джеймс?

Джо. Конечно, Джо. Кто ещё будет шастать по этим улицам в такую рань. С ним мы сегодня и начинали. Или вчера. Чёрт его разберет.

— Вставай, — он дёргает меня за плечо. — Пошли. В пабе уже жарко, а тут ты скоро примерзнешь к этой стене навсегда.

Я не отвечаю. Просто смотрю перед собой. Всё ещё темно, но уже чуть светлее, чем было. Или мне кажется.

Джо наклоняется, замечает бутылку в моей руке. Тянется к ней, выхватывает легко — у меня даже сил нет сжать пальцы.

— А здесь ещё осталось?

Он подносит бутылку к лицу. Прищуривается. Переворачивает. Ничего. Он смотрит в горлышко, поворачивает так и этак. Потом резко задирает голову, зажмуривает один глаз и пытается поймать последние капли. Джин не течёт. Давно уже.

— Да чтоб тебя, — бормочет Джо и швыряет бутылку на мостовую.

Стекло взрывается. Осколки разлетаются. Я слышу, как один из них царапает камень рядом с моим ботинком. Что-то внутри ёкает. Глупо, конечно. Бутылка — просто стекло. Но мне кажется, будто вместе с ней разбилась та маленькая тёплая частица, которая ещё оставалась во мне. Или это джин отходил.

— Зря ты так, — говорю я тихо.

— Она пустая, — Джо пожимает плечами. — Пошли, я сказал. Уже светает. Через час на фабрику, а ты сидишь как чучело.

Он протягивает руку. Я смотрю на неё несколько секунд. Потом медленно поднимаюсь сам, опираясь на стену. Колени дрожат. Голова кружится.

— Какой сегодня день? — спрашиваю я.

— Понедельник. Или вторник. Какая разница? — Джо усмехается. — Ты сегодня много пил, Джеймс. Даже больше меня.

— Я всегда пью больше тебя.

— Вот поэтому ты и валяешься в подворотне, а я — на ногах.

Мы стоим друг напротив друга. Джо выглядит почти нормально. Ну, насколько это возможно для таких, как мы. Весь в саже, под глазом синяк — кто-то вчера заехал ему, я помню. Но он держится. Меня шатает. И холод уже не просто ломит кости — он внутри, в горле, в груди. Я делаю шаг и чуть не падаю. Джо подхватывает меня под локоть.

— Держись, — говорит он уже тише. — Не помирать же здесь. Ещё успеется.

— Ты считаешь? — бормочу я.

— Я считаю, что у тебя есть три пенса. И у меня есть три пенса. На шесть пенсов мы купим две порции джина и будем как люди. А потом пойдём на фабрику и встанем к станкам, и хозяин скажет, что мы никчёмные псы. И будет прав. Пошли.

Я смотрю на осколки на мостовой. Стекло блестит в слабом свете едва занявшегося утра. Мне жаль бутылку. Но я не говорю этого вслух.

— Пошли, — отвечаю я.

Джо хлопает меня по плечу, и мы идём. Похрустывая осколками под ботинками. Двое парней, которые уже давно не дети, но ещё не стали ничем. Утро встречает нас сырым туманом и запахом угля.

— Садись здесь, — Джо толкает меня к лавке у стены, и я почти падаю, успеваю подставить ладонь, чтобы не клюнуть носом в грязный стол. — Я сейчас.

Он разворачивается и идёт к стойке, лавируя между редкими посетителями. Я остаюсь сидеть, уперев локти в столешницу. В пабе тепло — слишком тепло после той стужи на улице. Пальцы начинают покалывать, будто в них возвращается кровь, и это почти больно.

Запахи тяжёлые, маслянистые: кислое пиво, дешёвый табак, жареный лук. Под потолком висит сизый дым, который не вытягивает даже распахнутая дверь. Несколько мужиков уже сидят по углам, пьют с утра пораньше, не глядя друг на друга. Никто не обращает на нас внимания.

Джо возвращается с двумя кружками. Одну он ставит передо мной с глухим стуком.

— Это не джин, — говорит он, садясь напротив и тут же откидываясь на спинку лавки. — Кофе с чем-то там. Хозяйка сказала — взбодрит. Нам ещё на фабрику, ты же не уснёшь за станком?

Я поднимаю кружку. Горький пар ударяет в лицо. Делаю глоток — обжигающе горячо, пахнет жжёным и цикорием. Но тепло растекается по груди, и это уже что-то.

— Сойдёт, — говорю я, ставя кружку на стол.

— Сойдёт, — передразнивает Джо, растягивая гласную. — Ты бы и из лужи пил сегодня. С твоей-то жаждой.

Он откидывается ещё сильнее, почти ложась на спинку, и медленно оглядывает зал. Взгляд его останавливается на стойке.

— Смотри, — он кивает, и голос его становится маслянисто-вкрадчивым. — А эта ничего.

Я поднимаю глаза. Девушка в грязном переднике, лет двадцати, с рыжими волосами, собранными в тугой узел. Она вытирает кружку тусклой тряпкой, но смотрит куда-то сквозь стену — в никуда. Усталая. Бледная. Под глазами тени.

— Нэнси, — читает Джо на клочке бумаги, приколотом к её платью булавкой. — Нэнси, значит.

— Оставь её, — говорю я, снова поднося кружку к губам. Кофе остыл достаточно, чтобы пить, не обжигаясь.

— Я ничего. Я просто смотрю.

Джо подаётся вперёд и всё-таки подзывает её взглядом, коротким кивком головы. Она замечает, вздыхает — я вижу, как поднимаются и опускаются её плечи — и подходит. Останавливается в полушаге от нашего стола, скрестив руки на груди.

— Чего вам ещё? — голос плоский, равнодушный, будто она повторяет эту фразу сотый раз за утро.

— Как тебя зовут, красавица? — Джо скалится, обнажая неровные зубы.

— Ты уже прочитал, — она кивает на бумажку, даже не глядя на неё. — Нэнси. Чего надо?

— Может, посидишь с нами? У нас тут разговор. Скучно одному пить, — он похлопывает по лавке рядом с собой.

Она смотрит на него так, будто он сказал что-то неприличное.

— У меня работа, — отрезает она и разворачивается. Юбка её шуршит по полу, когда она идёт обратно к стойке. Даже не обернулась. Джо провожает её взглядом, цокает языком.

— Грубая, — вздыхает он, но в голосе звучит не обида, а что-то вроде уважения. — Я таких люблю.

— Ты любишь всех, кто дышит, — я делаю ещё глоток. Кофе почти кончился, на дне осталась мутная гуща.

— И то правда, — Джо усмехается и наконец подносит свою кружку к губам. Пьёт пиво большими глотками, сглатывая шумно.

Некоторое время мы сидим молча. Я слушаю, как потрескивают поленья в камине где-то за спиной, как кто-то кашляет в углу — надсадно, с хрипом, по-фабричному. Тот же кашель, что и у меня.

— Слушай, Джеймс, — Джо ставит кружку и становится серьёзнее. Подвисает мгновение. — А ты помнишь своих?

Я смотрю в свою пустую кружку. Обвожу пальцем зазубренный край. Не отвечаю сразу.

— Немного, — говорю наконец, поднимая глаза. — Мать. У неё были тёмные волосы. Длинные. И руки всегда в муке. Она пекла хлеб. Я сидел на полу и ждал, пока он остынет.

— А отец? — Джо не отводит взгляда.

— Не помню. Ушёл, наверное. Или умер. Мне было года четыре, когда она…

Голос садится, я замолкаю и отвожу взгляд к окну. Там, за мутным стеклом, всё тот же серый туман.

— Что? — тихо спрашивает Джо.

— Заболела, — я пожимаю плечами, будто это не имеет значения. Будто это случилось не со мной. — Чахотка. Тогда многие так уходили. Лондон сырой, еды мало, а она ещё и работала за троих. Я стоял на коленях рядом с ней на полу — у нас была только одна комната. Она лежала на тюфяке и кашляла. Всё время кашляла. А потом перестала.

Я провожу ладонью по лицу — по щеке, по закрытым глазам.

— Потом я оказался на улице. Соседи выставили. Не до меня было. Имущество моей матери разобрали за день, — я усмехаюсь одними губами. — Не пропадать же добру.

Джо молчит. Это редкая для него вещь — молчание. Он вертит свою пустую кружку в руках, смотрит на неё внимательно, будто ищет ответ на донышке.

— А ты? — спрашиваю я, чтобы перебить тишину. — Ты никогда не рассказывал.

Он поднимает голову. Лицо у него вдруг становится чужим — без обычной насмешливой гримасы.

— Мои сгорели, — говорит он ровно, почти без интонации. — Фабрика, где они работали, загорелась. Ночью. Всё вместе — станки, люди, стены. Осталась одна труба торчать, как чёртов памятник.

Он сжимает кружку сильнее.

— Меня тогда к тётке определили. Думали, пристроят. А тётка сказала: «Работай или убирайся». Я и убрался. Мне семь было.

— И всё? — спрашиваю я, хотя понимаю, что добавлять нечего.

— А что ещё? — Джо пожимает плечами, и к нему постепенно возвращается его обычная маска. — Такая жизнь, Джеймс. Не все рождаются в белых воротничках.

Он допивает своё пиво — там, кажется, было уже на донышке — и с грохотом ставит кружку на стол.

— Но мы живы. Пока живы.

— Это называется «живы»? — я поднимаю на него глаза. В пабе всё тот же дым, та же грязь, то же тепло, от которого клонит в сон. — Это существование, Джо. Не жизнь.

— А что ты хочешь? Памятник при жизни? — он усмехается, но усмешка выходит жёсткой, почти злой. — Мы — дерьмо, Джеймс. Самое низкое дерьмо в этом городе. Он нас переваривает каждый день и выплёвывает обратно. Но мы можем пить джин, работать и иногда трахаться с такими девками, как Нэнси. А завтра, может, сдохнем. И никто не заплачет. Даже твоя мать, если присмотрится с небес, — он поднимает палец к потолку, — и та скажет: «А, Джеймс? Ну, бывает».

— Ты циник, — говорю я, и в голосе нет обиды. Это просто констатация.

— Я реалист, — поправляет он и встаёт из-за стола. — Допивай свой кофе.

Он отодвигает лавку, поправляет рубаху, которая висит на нём мешком. А потом вдруг замирает. Смотрит на меня. В глазах — озорство. Джо натягивает штаны повыше — почти до рёбер, выпячивает живот, насколько это возможно на его тощем теле. Округляет плечи, запрокидывает подбородок, чтобы появились складки. Лицо становится брезгливым.

— Хозяин не любит, когда от вас воняет перегаром, — говорит он тонким, гнусавым голосом. — Это, знаете ли, оскорбляет мои драгоценные машины.

Он тычет пальцем в воздух, будто перед ним стоит провинившийся работник.

Я смотрю на эту карикатуру — тощий парень с натянутыми до груди штанами — и не выдерживаю. Смеюсь. Коротко, хрипло. Джо тоже ломается, сдувает пузо, сгибается пополам, упираясь руками в колени.

— Видел бы ты свою рожу! — выдавливает он сквозь смех.

— А ты, — говорю я, вытирая выступившие слёзы, — ты бы ещё походку его добавил. Как он ходит — переваливается, будто в штаны наложил.

Джо давится смехом, снова сгибается, машет рукой.

— Ох, Джеймс... — выдавливает он. — Ты знаешь, я слишком мало ем, чтобы наложить в штаны.

Он всё ещё смеётся, но в голосе проскальзывает горечь. Я её слышу. И, кажется, сам Джо её слышит, потому что резко обрывает смех, поправляет рубаху.

— Ладно. Пойду расплачусь.

Он идёт к стойке, покачиваясь. Я остаюсь сидеть и смотрю на остывшую гущу в кружке. Я допиваю. Горькая жижа обжигает горло. В кружке остаётся тёмная гуща. Я смотрю на неё секунду, потом отодвигаю.

— Спасибо, — говорю я. Не ему. Просто так.

Джо уже у стойки, расплачивается. Оборачивается на полпути:

— За что?

Я встаю. Ноги слушаются плохо, но лучше, чем час назад.

— Что поднял.

Джо молчит. Потом кивает — один раз, коротко — и машет рукой к выходу.

— Пойдём. Нас ждёт великое будущее. Или быстрая смерть. Что наступит раньше — увидим.

Мы выходим из паба. Утро уже серое, как всегда в Лондоне. Туман не думает рассеиваться — он лежит на мостовой жёлтым, вонючим одеялом. Где-то наверху, сквозь эту пелену, пытается пробиться солнце, но у него ничего не выходит.

— Нэнси, — мечтательно протягивает Джо, засовывая руки в карманы. — Я ещё вернусь к ней.

— Ты вернёшься к любой юбке, — я поправляю воротник — рубашка промокла от пота и тумана, противно липнет к шее.

— И это тоже правда.

Он смеётся. Я не смеюсь. Мы идём по мокрой мостовой туда, где через час станки начнут свой бесконечный грохот — монотонный, дробящий голову, убивающий всё, что ещё осталось от нас живого. Я сжимаю кулаки в карманах и считаю шаги.