Павел Рейнер
Договоры Судьбы

Материал первый

Пустая строка

Настоящий договор начинается не с подписи.

Он начинается там, где человек не захотел узнать цену.

Утром Елена Кравцова поняла, что в ее брачном договоре появилось пустое место.

Пустая строка между шестым и седьмым пунктами, ровная и холодная, будто кто-то аккуратно раздвинул текст и оставил там просвет для будущей мысли.

Она заметила ее случайно, когда с чашкой кофе решила снова перечитать договор. Вчера она достала документы для юриста, потому что ее муж Виктор хоть и не говорил о разводе, но уже третий месяц говорил о разделе активов так спокойно, словно речь шла не об их семье, а о ликвидации компании. Это было больно и неприятно. Но за три месяца слезы ушли, боль притупилась, и Елена привыкла к его новой манере говорить: сухой, расчетливой, с короткими паузами перед словами. Брак. Имущество. Общее. Наше.

Теперь каждое из этих слов он будто проверял на юридическую чистоту.

Договор лежал на кухонном столе. За окном медленно светлело. Во дворе, дворник сгребал мокрый снег к бордюру. Соседка с маленькой собакой стояла у подъезда и смотрела в телефон. Елена вдруг отстраненно подумала, что не любит собак и особенно маленьких. Машины лениво выползали со двора.

Все было обычным. Но именно это ее пугало сильнее всего. Если бы случилось что-то явное — треснуло стекло, погас свет, остановились часы, — Елена, возможно, испугалась бы меньше. Но мир не изменился. Изменился только договор.

Она провела пальцем по странице. Пункт шестой заканчивался словами:

«…имущественные обязательства сторон определяются настоящим договором».

Пункт седьмой начинался ниже:

«Стороны подтверждают, что настоящий договор заключен добровольно…»

Между ними была пустота.

Вчера ее не было. Елена знала это точно, потому что вчера вечером перечитывала документ три раза. Сначала спокойно. Потом с раздражением. Потом с тем особенным холодом в груди, который появляется, когда понимаешь: человек рядом с тобой уже принял решение, а тебе осталось только принять его решение.

Она взяла телефон и открыла фотографию договора, сделанную неделю назад. Пустой строки не было. Открыла скан, присланный нотариусом. Не было. Открыла копию в электронной почте. Не было. На столе лежал ее подписанный экземпляр. В нем строка была.

Сначала Елена решила, что ошибается из-за масштаба. Она положила рядом телефон, увеличила фотографию, потом уменьшила, потом снова увеличила. Пальцем провела от шестого пункта к седьмому — на экране текст шел ровно, без разрыва.

Она открыла ноутбук. Пароль набрала со второго раза. Первая попытка почему-то не получилась: палец соскользнул, и компьютер сухо отказал ей, будто тоже был на стороне Виктора. В почте она нашла письмо от нотариуса, скачала файл, открыла на весь экран. Пункт шестой. Пункт седьмой. Ничего между ними.

Елена взяла линейку из ящика, хотя сама понимала, как нелепо это выглядит. Приложила к полям, к расстояниям между строками, к краю листа. Бумага была той же. Номер страницы был тем же. Подписи были на месте. Никакой вклейки, никакого нового листа, никакого заметного следа вмешательства.

От этого стало хуже. Когда у страха есть техническое объяснение, с ним можно спорить. Здесь спорить было не с чем.

Елена медленно подняла лист к окну. Бумага стала полупрозрачной. Печать нотариуса потемнела. Водяной знак проступил серым гербом. А пустая строка, наоборот, будто вобрала свет. На мгновение ей показалось, что внутри строки проступило слово. Словно ожидающее, когда его прочтут.

Срок.

Она моргнула. Строка снова была пустой.

Елена вдруг заметила свои руки: ухоженные, спокойные, с безупречным светлым лаком. Руки женщины, у которой все под контролем. Внутри у нее в это время что-то мелко и постыдно дрожало.

На кухне щелкнул холодильник. Елена вздрогнула. Звук показался ей особенно громким. Она тряхнула головой, сильно зажмурилась и снова посмотрела на документ. Ничего не изменилось.

Из спальни донесся короткий сигнал телефона Виктора. Он забыл старый аппарат дома — тот самый, которым пользовался еще до своей новой скрытности, до коротких разговоров за закрытой дверью, до фразы:

«Лена, иногда лучше подписать и не мучить друг друга».

Виктор почему-то не выбросил его, хотя легко избавлялся от вещей, которые переставали быть полезными. Старые часы, подарки партнеров, мебель из первой квартиры — все исчезало быстро и без сожаления. А этот телефон он держал заряженным. Иногда клал рядом с документами, как кладут рядом ключ, который однажды уже открыл нужную дверь.

«Приносит удачу», — сказал он как-то.

Тогда Елена не спросила, какую именно.

Она не сразу пошла на звук. Ей показалось странным, что Виктор забыл телефон дома и не взял его с собой на переговоры в Петербург. Телефон лежал на столике с его стороны кровати. Экран светился сообщением без имени отправителя. Всего три слова:

«Пустое место найдено».

Она выронила телефон на кровать, экран еще несколько секунд светился, как маленькое окно в чужую комнату.

Анастасия ответила после четвертого гудка, хрипло и зло:

— Лена, если ты умерла, то неудачно выбрала время. У меня клиент через двадцать минут.

Елена стояла посреди спальни и смотрела на чужое сообщение в телефоне Виктора.

— Насть, я схожу с ума.

— Нашла чем удивить. Я давно подозревала, но надеялась, что ты выберешь для объявления этого эпохального открытия другой день.

— В договоре появилась строка.

— В каком еще договоре, Лен?

— В брачном.

— Что значит появилась строка? Ты его раньше не читала?

— Насть! Читала. Вчера. Три раза. Вчера строки не было, а сегодня есть!

— Ладно, я поняла, не сердись. Давай по порядку. Что там написано?

— Ничего. Просто пустая строка.

Анастасия перестала шуршать бумагами.

— Ты пила?

— Нет.

— Таблетки?

— Настя!

— Я должна была спросить. Это профессиональная деформация. Положи документ на стол и не трогай лист руками.

— Что?

— Не что, а делай. Сними видео. Не фотографию — видео. От обложки до нужной страницы. Медленно. Чтобы было видно, что ты не подсовываешь другой лист.

— Настя, я тебе не фокусник.

— Сейчас мне все равно, кто ты. Мне нужен материал, который не развалится в суде через пять минут. Сними печать, подписи, край листа. И страницу целиком.

— Хорошо.

— И Виктору не звони.

Елена замолчала.

— Почему?

— Потому что, если это он, ты его предупредишь. А если не он — тем более не надо начинать разговор словами: «У нас в договоре появилась пустота».

— Думаешь Виктор?

— Не знаю. Он мог заменить лист?

— Старые копии нормальные. Фото нормальное. Скан от нотариуса нормальный. Строка только в моем экземпляре.

— То есть ты хочешь сказать, что твой муж настолько талантливый мерзавец, что научился редактировать документы задним числом? При этом вставлять просто пустые строки в документ, чтобы над тобой пошутить?

— Я хочу сказать, что вчера строки не было.

Анастасия уже не шутила.

— Снимай видео.

— Уже.

— Пришли мне все: фото, видео, скан, копию от нотариуса.

— Насть, мне страшно.

— Это уже разумнее, чем “я схожу с ума”. Страх хотя бы можно разбирать по пунктам.

— Ты мне веришь?

— Я верю документам... когда они ведут себя прилично. Твой, кажется, начал хамить.

— Что мне делать?

— Приезжай. И сам договор возьми.

— К тебе?

— В кафе у Садового. То, где тебе всегда не нравился кофе.

— Почему туда?

— Потому что там не бывает Виктора.

Елена отключила звонок и еще несколько секунд стояла с телефоном в руке. В квартире было тихо. Слишком тихо для места, где обычно все работало: климат, кофемашина, очиститель воздуха, скрытые механизмы дорогой жизни. Раньше эта тишина казалась комфортом. Теперь она ее пугала.

Она пошла в гардеробную, машинально надела пальто, взяла папку, ключи от машины и спустилась на подземный паркинг.

Рендж стоял на привычном месте: темный, чистый, дорогой, с холодным отблеском потолочных ламп на капоте. Елена села за руль, закрыла дверь и несколько секунд сидела в тишине салона. Здесь всегда было спокойно. Мягкая кожа, запах парфюма, подогрев сиденья, ровный экран на центральной консоли. Маленькая частная капсула, где город можно было не слышать. Она нажала кнопку запуска двигателя. Мотор отозвался тихо и уверенно.

А потом Елена увидела свои руки на руле. Их трясло. Не сильно. Мелко, унизительно, почти незаметно — так, что другой человек мог бы и не увидеть. Но она видела. Она попыталась положить ладони плотнее, сжать руль, заставить пальцы слушаться. Получилось на секунду. Потом дрожь вернулась. Стало душно. Она открыла окно. На экране навигатора мигал маршрут. Машина ждала. Паркинг гудел вентиляцией. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и звук прошел по бетону, как чужой шаг.

Елена выключила двигатель.

— Нет, — сказала она вслух.

Голос прозвучал неожиданно хрипло.

Она вышла из машины и вызвала такси.

Такси ехало слишком медленно. Город стоял в сером утреннем заторе: фары, мокрые бамперы, лица за стеклами, люди с бумажными стаканчиками кофе, курьеры с термосумками за спиной. Каждый куда-то опаздывал, каждый был кому-то должен. Елена сидела на заднем сиденье, держа папку на коленях обеими руками будто это что-то живое и опасное.

Водитель включил радио. Мужской голос бодро рассказывал о пробках, курсе валют и каком-то новом законе, который должен был упростить оформление имущества. Елена чуть не рассмеялась, но смех застрял где-то в горле.

— Вам плохо? — спросил водитель, глядя в зеркало.

— Нет.

Он кивнул. На светофоре рядом остановился автобус. В запотевшем окне стояла девочка лет семи в розовой шапке и рисовала пальцем круг на стекле. Круг получился неровный, с разрывом внизу. Елена отвернулась.

Она вдруг поняла, что завидует людям. Не богатству, не свободе, не молодости — обычности. Всем этим людям, которые ехали на работу, везли детей в школу, ругались по телефону, покупали кофе, раздражались на пробки. Никто из них, наверное, не вез договор, в котором появилось место для чужой воли. Она потрогала папку. Бумага под пальцами казалась теплой.

Анастасия Лебедева ждала ее в маленькой кофейне у Садового. Здесь были тесные столики, обшарпанный подоконник и официантка, которая ставила чашки так, будто делала одолжение миру. За столиком в противоположном углу мужчина в пуховике говорил по телефону о поставках плитки. Из кухни тянуло теплым молоком и подгоревшей выпечкой.

На стекле у их столика высохли следы старого дождя. За окном люди проходили близко, почти касаясь плечами стекла, и на секунду становились частью разговора: чужие шарфы, мокрые волосы, усталые глаза, пакеты из аптек и булочных. Елена давно не бывала в таких местах. И вдруг поняла, что скучала по ним.

Анастасия была почти ровесницей Елены — ближе к сорока, но из тех женщин, которые не молодятся из принципа. Короткая стрижка, темный свитер, тонкое лицо, усталые внимательные глаза. Она работала семейным юристом и медиатором, то есть занималась тем, что люди сначала считали любовью, потом имуществом, а в конце — ошибкой.

Анастасия пролистала фотографии договора на телефоне Елены. Потом посмотрела скан. Потом снова вернулась к снимку пустой строки.

— Покажи оригинал.

Елена достала папку. Анастасия не взяла лист сразу. Сначала посмотрела на нее.

— Ты похудела.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Ты опять стала похожа на себя до Виктора.

Елена усмехнулась.

— До Виктора я ходила в пальто с оторванной пуговицей.

— Зато смеялась громче.

— Ты сейчас будешь читать мне лекцию?

— Нет. Лекцию ты себе купила с брачным договором.

Елена отвернулась к окну. Она вдруг почувствовала себя нелепо одетой для этого места. Слишком хорошее пальто. Слишком дорогие часы. Слишком ровное лицо. Будто она пришла сюда не за помощью, а случайно забрела со страницы рекламного буклета, где женщины улыбаются на фоне кухни, в которой никто никогда не плакал.

Анастасия смягчилась.

— Лен, я не против красивой жизни. Я против, когда за нее платят тем, что перестают задавать вопросы.

Елена молчала. Когда-то она вышла замуж за Виктора Кравцова не только как за мужчину. Еще — за дверь, которая открывалась перед ней. За столики в дорогих ресторанах. За отдых в фешенебельных отелях. За загородный дом, где все уже было подобрано дизайнером. За жизнь, в которой неприятности казались чем-то, что происходит с другими людьми. Теперь эта жизнь лежала на столе в виде брачного договора и пахла страхом.

Анастасия взяла договор. Прочла шестой пункт. Седьмой. Вернулась к пустой строке.

— У нотариуса экземпляр нормальный?

— По скану — да.

— У Виктора?

— Не знаю. Он не показывает.

— Это плохо.

— Почему?

— Потому что человек, который прячет документ, обычно хочет отвлечь внимание от чего-то другого.

Елена сжала чашку пальцами.

— Ты можешь мне помочь?

— Как юрист — да. Я проверю копии, нотариуса, Виктора, подмену листа, все, что можно проверить.

— А что нельзя?

Анастасия сложила договор обратно, но не сразу убрала руку с папки.

— То, что мне не нравится. Я не понимаю, что здесь проверять в первую очередь: бумагу, Виктора или тебя.

Елена посмотрела на нее.

— Ты думаешь, я схожу с ума?

— Я думаю, что очень хочу, чтобы это оказался Виктор.

— Почему?

— Потому что с мерзавцами я умею работать. С остальным — хуже.

— И что мне делать?

— Для начала успокоиться, не звонить Виктору, не устраивать ему истерик, не пытаться устроить разборки. Ну это я на тот случай если он сам позвонит.

— То есть просто сидеть?

— Нет. Думать. Но не в одиночку.

Елена устало усмехнулась.

— Для этого я к тебе и пришла.

— Ко мне ты пришла правильно. Но я гляжу на это только со своей, юридической стороны: договор, возможная подмена, экспертиза и все такое. Но у меня такое чувство, что здесь нужен еще взгляд со стороны.

Анастасия достала телефон, нашла контакт, и задумчиво посмотрела в сторону.

Палец у нее завис над экраном. Елена это заметила.

— Ты не хочешь его звать.

— Не то чтобы не хочу...там все сложно.

— Почему?

Анастасия положила телефон экраном вниз и на секунду стала совсем не похожа на юриста: не собранная, не колкая, не уверенная. Просто усталая женщина, которая однажды уже открыла не ту дверь и теперь знала, что за дверью не всегда стоит человек.

— Потому что после него редко получается вернуться к версии, что все просто неприятно.

— То есть ты мне предлагаешь человека, после которого станет хуже?

— Я предлагаю человека, который поможет разобраться в ситуации, после него станет честнее. А вот после этого уже может стать хуже. Правда редко улучшает самочувствие.

Елена резко усмехнулась.

— Ты всегда считала, что мой брак нечестный.

— Нет. Я считала, что ты слишком стараешься не замечать цену. Это другое.

Елена отодвинула чашку. Кофе расплескался на блюдце тонким коричневым кругом.

— Сейчас самое время сказать «я же говорила».

— Нет. Самое время не говорить лишнего.

Анастасия взяла салфетку, промокнула блюдце и только потом снова повернула телефон к себе.

— Короче, есть один человек…тебе стоит с ним поговорить.

— Он юрист?

— Нет. Лучше меня тебе все равно никого не найти.

— Тогда кто, следователь?

— Было бы проще.

— Психолог?

Анастасия усмехнулась.

— После него психолог точно нужен. Но нет.

— Тогда кто?

— Павел Рейнер.

Елена ждала продолжения. Анастасия молчала.

— Кто он?

— Как я уже говорила, человек, которого зовут, когда запутались во лжи.

— Ты его откуда знаешь? — спросила Елена.

Анастасия помешала кофе, хотя сахар давно растворился.

— Было одно дело.

— Юридическое?

— В начале — да. Как почти все, что потом становится кошмаром. Я тогда сама почти запуталась.

— И он помог?

— Не так, как ты сейчас надеешься. Он не успокаивает, не гладит по голове и не говорит, что все будет хорошо.

— А что делает?

— Снимает лишнее. Версии, обиды, красивые формулировки, семейную драму, дорогие оправдания. В конце остается то, что человек сделал. Обычно это очень неприятно. Там был спор наследников по квартире. Потом выяснилось, что квартира им почти не нужна. Им нужно было доказать, кто из них пострадал сильнее.

— Тогда зачем ты меня к нему отправляешь?

— Потому что, перед нами сейчас не стоит выбор между приятным и неприятным. Нам надо разобрать ситуацию до самого основания, на самые мелкие детали. А в этом он мастер.

Елена отвела взгляд к окну. За стеклом люди шли по мокрому тротуару, закрываясь воротниками от ветра. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь, в которой документы не менялись сами.

— Он дорогой?

— Да.

— Насколько?

— Настолько, чтобы ты наконец решила, хочешь ли ты правду или просто хорошего адвоката.

Анастасия повернула экран.

Павел Рейнер.

Под именем был номер. Елена долго смотрела на контакт.

— А что ему сказать?

— Правду.

— Какую?

— Что ты боишься, что сходишь с ума.

Елена подняла глаза. Анастасия пожала плечами.

— Что? Это всегда лучше, чем прийти и сказать, что сходят с ума все остальные.

Дом, где принимал Павел Рейнер, не пытался понравиться. У подъезда не было охраны, стеклянных дверей и стойки с вежливой девушкой. Латунная ручка потемнела от чужих ладоней. На ступенях остались следы соли, старой зимы и чьей-то спешки. В пролете между первым и вторым этажом пахло мокрой шерстью, табаком из соседней квартиры и кофе.

Елена остановилась перед дверью с маленькой табличкой:

П. Рейнер

Ни должности. Ни регалий. Ни объяснения, почему сюда вообще приходят люди. Кабинет Павла не был похож на кабинет психолога, юриста или частного сыщика. Скорее на рабочую комнату обычного человека. На полках стояли книги без видимой системы: право, история, переговоры, судебная психиатрия, старые путеводители по Петербургу, несколько томов по символике и две потрепанные папки без подписей. На стене висела старая карта города, с потускневшими, а местами совсем стершимися названиями улиц.

В углу стояло кресло, явно отданное коту без всяких переговоров. На подоконнике — кофемашина, ручная мельница, чашка с трещиной у ручки и стеклянная банка с зернами.

Павел Рейнер сидел за большим столом у окна. Высокий, сухой, с лицом человека, который давно перестал делать вид, что новости бывают хорошими или плохими. У него были короткие темные с проседью волосы и внимательные серые глаза.

Серый кот на кресле у окна открыл один глаз.

— Как мне к вам обращаться? — спросила Елена.

— Павел.

— Павел… а отчество?

— Без отчества.

— Тогда Павел Рейнер?

— Просто Павел. Так быстрее.

Она чуть заметно усмехнулась.

— Хорошо. Просто Павел. Ко мне тогда тоже просто Елена?

— Если тебе так удобнее.

Она поморщилась на это «тебе». Секунду подумала, но так и не решила, принять его или поставить Павла на место. В прежней жизни мужчины переходили на «ты» либо слишком рано, либо слишком поздно. У Павла переход не выглядел фамильярностью. Скорее способом убрать лишние препятствия в общении.

— Вы всегда сразу на «ты»?

— Не всегда. Только когда человеку нужно говорить правду.

— А если мне так неудобно?

— Тогда останемся на «вы». Но это дольше.

Елена посмотрела на него внимательнее.

— Мне сейчас важно не дольше. Мне важно, чтобы помогли.

Павел кивнул на кресло.

— Сразу скажу: я беру дорого. И не обещаю результата, который тебе понравится.

Она села, положила папку на стол и несколько секунд смотрела на свои руки. Маникюр был безупречным. Пальцы — холодными.

— Деньги не проблема.

— Обычно это говорят люди, для которых проблема не в деньгах.

— А у меня, возможно, проблема в том, что я слишком долго думала, будто деньги решают все.

Кот спрыгнул с кресла, запрыгнул на стол и подошел к папке. Понюхал угол, фыркнул, потряс головой и сел рядом.

— Он всегда так реагирует на документы? — спросила Елена.

— Нет. Обычно он презирает только людей.

Павел взял кота и спустил на пол. Кот важно пошел на свое кресло.

Она улыбнулась.

Павел встал к кофемашине.

— Кофе?

— Чай, если можно.

— Нельзя.

Она подняла глаза.

— Почему?

— Не держу.

— Принципиально?

— Почти религиозно.

— Тогда кофе.

— Вот теперь разговор пошел легче.

Он поставил перед ней чашку без блюдца. Себе налил двойной эспрессо и только после этого взял в руки договор. Но не открыл сразу. Сначала попросил показать фотографию. Потом скан. Потом письмо от нотариуса. Потом сам экземпляр, который Елена принесла в папке. Он раскладывал документы на столе без спешки, почти равнодушно. Только Елена заметила, что равнодушие было рабочим, как у хирурга перед разрезом.

— Где хранился оригинал?

— В кабинете. В сейфе.

— Кто открывал сейф?

— Я. Виктор. Иногда его помощница брала папки, но при мне.

— Иногда — плохое слово. Когда именно?

Елена растерялась.

— Я не помню.

— Тогда так и запишем: не помнишь.

Он открыл блокнот. Коротко записал.

Сейф. Доступ: Е., В., помощница.

Потом Павел попросил телефон Елены и снова посмотрел видео, которое она сняла по указанию Анастасии. Остановил на печати, приблизил край листа, вернулся к пустому месту.

— Лист не выглядит замененным.

Елена подняла голову.

— То есть вы уверены?

— Нет.

— Но вы же сказали…

— Я сказал «не выглядит». Это не уверенность. Это пока только отсутствие удобного объяснения.

Он положил рядом скан, фотографию и оригинал так, чтобы страницы лежали почти в одну линию. Пустая строка на бумаге казалась особенно наглой рядом с нормальными копиями.

— Здесь строки нет, — сказал он, глядя на скан.

— Нет.

— Здесь тоже.

— Да.

— У нотариуса?

— Он сказал, что у него все в порядке.

— У Виктора?

— Я не знаю. Он не показывает свой экземпляр.

— Это плохо.

— Анастасия сказала то же самое.

— Анастасия редко ошибается, когда ей не мешают сочувствовать.

— Вы хорошо ее знаете?

Павел поднял глаза.

— Ты снова на «вы».

— Я волнуюсь.

— Тогда ладно.

Он взял ее экземпляр. Кот снова поднял голову.

Павел заметил это, но ничего не сказал. Он несколько секунд смотрел на пустую строку. Потом наклонил лист к свету.

— Бумага не умеет принимать решения, — тихо сказал он.

Елена выдохнула почти с облегчением.

— Значит, это кто-то сделал?

— Я сказал не это. Решения принимают люди. Иногда — раньше, чем понимают, что подписали.

— Я не понимаю.

— Это нормально. Понимание обычно приходит позже желания все исправить.

Он опять открыл брачный договор. Прочел шестой пункт, седьмой, вернулся к строке между ними. Все, что рассказала Елена было странно, и очень походило на дешевый розыгрыш. С другой стороны, она пришла от Анастасии. Значит все сложнее и непонятнее, чем кажется.

Павел некоторое время молчал. Он смотрел не на строку, а на список в блокноте.

— Старый телефон он держал заряженным давно?

— Да. Почти всегда.

— Зачем?

— Говорил, что приносит удачу.

— Люди вроде Виктора редко держат включенными вещи ради сентиментальности.

— Вы его не знаете.

— Уже немного знаю. Он не показывает свой экземпляр, уезжает в Петербург, хранит старый аппарат, на который приходит сообщение о пустом месте. И при этом развод оформляет как ликвидацию компании.

Елена хотела возразить, но не нашла, чему именно.

Павел дописал в блокноте еще одно слово:

Страх.

— Теперь расскажи про Виктора.

— Что именно?

— Не биографию. Когда он начал бояться?

Елена хотела возразить, что Виктор ничего не боялся. Виктор Кравцов не боялся. Он раздражался, злился, давил, молчал, уезжал в Петербург, разговаривал короткими фразами, но не боялся. Потом она вспомнила, как три недели назад он стоял ночью в гардеробной и перебирал старые папки. В дорогой рубашке, босиком, с лицом человека, которого она застала даже не с любовницей, а с чем-то хуже.

— После Петербурга, — сказала она.

— Что было в Петербурге?

— Он не говорил. У него там были встречи.

— С кем?

— Не знаю.

— А раньше он говорил?

— Раньше он говорил достаточно, чтобы я не спрашивала.

Павел кивнул.

— Хорошая формулировка.

— Это не комплимент?

— Нет.

Он помолчал. Потом записал в блокнот:

Петербург. Старый телефон. В. Не показывает свой экземпляр.

— Нужно увидеть нотариуса, — сказал Павел.

— Думаешь, он замешан?

— Думаю, он либо врет, либо знает, где начинается вранье.

— Это разные вещи?

— Очень.

После недельных снегопадов, наконец-то потеплело и пошел мелкий дождь. Даже не дождь, а водяная пыль, от которой люди не раскрывают зонты, но потом весь день ходят с влажными плечами.

Нотариус Борис Андреевич Суханов принял их на следующий день. Его кабинет находился на третьем этаже здания с мраморными ступенями и запахом полировки. В приемной пахло кожей папок, тонером и дорогим освежителем воздуха, который безуспешно пытался изобразить лимон.

На диване сидела пожилая пара с пакетом документов и молчала так, будто уже все решила, но еще не знала, как это пережить. Елена поймала себя на том, что смотрит на чужую папку. Ей стало почти страшно: вдруг и там есть пустая строка, просто эти люди еще не дошли до нужной страницы.

В кабинете Суханова все было расставлено так, будто предметы давно получили инструкции и больше не нуждались в людях. Папки стояли ровно. Печати лежали под стеклом. На стене висели часы с маятником, но маятник не двигался.

Суханов был сухой пожилой мужчина с безукоризненным пробором. Его руки, казалось, никогда не делали случайных движений.

— Павел… простите, отчества не знаю, — сказал он.

— И хорошо.

Нотариус посмотрел поверх очков.

— Не любите официальность?

— Люблю точность. Это не одно и то же.

— Анастасия звонила предупреждала о Вас, но я так и не понял род Вашей деятельности.

— И хорошо.

Елена чуть настороженно наблюдала за их пикировкой. Ей показалось, что Суханов хотел нахмуриться, но передумал и сказал:

— В моем экземпляре договора никакой пустой строки нет.

— Я хотел бы увидеть.

— Разумеется.

Он достал папку из сейфа. Положил на стол. Открыл нужную страницу.

Пункт шестой.

Пункт седьмой.

Между ними не было ничего. Ровный текст. Правильные интервалы. Нормальная бумага. Обычный договор двух взрослых людей, которые заранее решили, как будут делить имущество, если однажды перестанут называть друг друга близкими. Елена побледнела.

— Но у меня…

— У вас, Елена Сергеевна, может быть иной экземпляр, — сказал Суханов. — Ошибка при копировании, замена листа, физическое повреждение, внесение изменений после подписания. Формально это надо проверять.

— Вы говорите так, будто это обычная техническая проблема, — сказала Елена.

— Пока у меня нет оснований фиксировать иное.

Павел посмотрел на нотариуса.

— Есть.

— Какие?

— Строка не появилась в копии. Не появилась у вас. Не появилась в цифровом экземпляре. Только у нее.

Суханов перевел взгляд на Елену.

— Это еще не юридический факт.

— Зато уже факт, — сказал Павел.

Суханов не ответил. Он снял очки, протер стекла салфеткой, хотя на них не было ни пятнышка, и снова надел. Павел смотрел не на договор, а на нотариуса.

— Павел Рейнер, я нотариус. Моя работа состоит в том, чтобы отличать документ от фантазии о документе.

— И что перед вами?

— Передо мной экземпляр договора, в котором отсутствуют признаки внесения изменений.

— Я не про ваш экземпляр.

— А я — про единственное, о чем имею право говорить.

Елена резко повернулась к нему.

— То есть мой договор — фантазия?

— Я этого не сказал, Елена Сергеевна.

— Но подумали.

Суханов посмотрел на нее. На секунду в его лице исчезла канцелярская сухость, и под ней показалась усталость человека, который слишком много раз видел, как люди приносят в кабинет не бумагу, а последнюю надежду.

— Я подумал, что вам сейчас опасно верить первому объяснению. Даже если оно кажется Вам самым правдоподобным.

Павел чуть наклонился вперед.

— Значит, есть второе.

— Есть пределы моей компетенции.

— Обычно за этой фразой прячут либо незнание, либо страх.

— Иногда — закон.

— А сейчас?

Суханов положил ладонь на папку и замолчал. Пауза была короткой. Но для человека вроде Суханова короткая пауза значила больше, чем признание.

— Мне...

— Вы уже видели такое. — перебил его Павел.

— Я видел многое, — сказал нотариус.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который не создаст новых вопросов.

Павел закрыл папку.

— В моей работе обычно наоборот. Если ответ не создает новых вопросов, значит, это плохой ответ.

Суханов впервые посмотрел прямо на него.

— Тогда мой вам совет, Павел Рейнер: не ищите в этом деле юридической ошибки.

— А какую искать?

— Ту, которую человек совершает до подписания.

Елена резко повернулась к нотариусу.

— Что это значит?

Суханов аккуратно снял очки.

— Сейчас я могу сказать только то, что Ваш муж не впервые подписывает документ, где пустое место важнее написанного текста.

— Какой документ?

— Я не вправе раскрывать сведения, не относящиеся к настоящему договору.

— Виктору грозит опасность?

Суханов сложил очки на стол.

— Я бы сформулировал иначе. Есть основания полагать, что Виктор Сергеевич участвует в обязательстве, которое не ограничивается вашим брачным договором.

— В каком обязательстве?

— В обязательстве, где вопрос стороны, насколько я понимаю, был для него не формальностью.

— Проще, Борис Андреевич, — сказал Павел.

— Проще нельзя. Проще будет уже показанием. А дальше я выйду за пределы того, что могу подтвердить официально.

Павел положил пальцы на край стола.

— Имя.

— Чье?

— Человека, который видел другой договор.

Суханов молчал.

— Борис Андреевич, — сказал Павел — Я не прошу Вас нарушать закон. Я прошу не мешать человеку выйти из горящего дома.

Нотариус посмотрел на часы с неподвижным маятником.

— Артем Глинский, — сказал он наконец. — Бывший партнер Виктора Сергеевича. Если он еще жив, конечно.

— Почему вы так говорите?

— Люди, которые долго ждут расчета, часто не берегут себя.

Дом у железной дороги был из тех, что не стареют красиво. Они просто устают: облупленная краска на перилах, почтовые ящики с оторванными дверцами, запах сырого бетона и кошачьего корма у батареи. Когда проходила электричка, дом вздрагивал всем телом, будто вспоминал, что стоит слишком близко к чужому движению. Павел поднимался пешком. Лифт не работал, и на третьем этаже кто-то написал на стене шариковой ручкой:

долги вернутся

Надпись была старая, бытовая, почти смешная. Но она показалась Павлу слишком точной.

Артем Глинский открыл дверь не сразу. Сначала долго смотрел в глазок. Потом спросил:

— От него?

— От кого? — спросил Павел.

— Если не знаете, значит, не от него.

Глинский впустил его в квартиру. Как выяснил Павел, когда-то он был партнером Виктора Кравцова. Теперь — человеком неопределенного возраста, с серым лицом, плохими зубами и глазами, в которых обида давно высохла и стала чем-то более прочным. В комнате пахло дешевым табаком, пылью и лекарствами. На столе стоял стакан крепкого чая. Павел посмотрел на него с осторожностью человека, увидевшего плохо замаскированную угрозу.

Квартира выглядела так, будто ее когда-то собирались привести в порядок, но потом решили, что порядок будет слишком похож на надежду. На стене висела полка с тремя книгами по налоговому праву конца девяностых, старым фото в рамке и пепельницей, хотя курить у полки было явно неудобно. На фото двое молодых мужчин стояли перед стеклянной дверью офиса. Один улыбался широко и голодно. Второй смотрел в камеру осторожнее. Виктора Павел узнал сразу. Вторым был Глинский — еще с нормальным лицом, еще с зубами, еще с будущим.

— Красивые были, — сказал Глинский, заметив взгляд Павла. — Особенно планы.

Он не предложил сесть. Сам опустился на стул у окна, оставив Павла стоять посреди комнаты, как курьера с плохой новостью.

— Кравцов решил прислать человека построже?

— Я не работаю на Кравцова.

— Все так начинают.

— А потом?

— Потом оказывается, что работают. Просто не сразу поняли, за какие деньги.

Павел посмотрел на стол: таблетки без коробки, старый кнопочный телефон, пачка дешевых сигарет, аккуратно сложенные квитанции за коммунальные услуги.

— Вы ждете от него денег?

Глинский усмехнулся.

— Я уже столько ждал, что деньги стали самой скучной частью долга. — сказал Глинский. И вдруг без перехода: — Кофе нет.

— Я переживу.

— По лицу не скажешь.

Павел не ответил. За окном прошла электричка, и стекло мелко задребезжало.

— Вы угрожали Кравцову? — спросил Павел.

Глинский усмехнулся.

— Я двадцать лет ему угрожал. Это уже не угроза, а форма общения.

— Вы знали о пустой строке?

Улыбка ушла.

— Значит, появилась. Где? У нее?

Павел не ответил. Глинский отвернулся к окну.

— Я говорил ему, что она вернется.

— Кто?

— Не кто. Что. Пустое место. Оно всегда возвращается. Люди думают: если ничего не написано, значит, ничего не должны.

— А на самом деле?

— На самом деле пустое место — это когда цену разрешили назвать кому-то другому.

Павел хотел задать следующий вопрос, но вдруг услышал не голос Глинского, а другой. Мужской. Спокойный. Почти вежливый.

«— Цена.

— Какая?

Мужчина посмотрел на него.

— Настоящая.

— Моя жизнь?

— Не обязательно».

Он моргнул.

Перед ним снова был Глинский, окно, серый двор, дешевый чай в стакане.

— Вам плохо? — спросил Глинский.

— Нет.

— Уверены?

— Я не пью чай. Видимо, организм испугался.

Глинский не улыбнулся.

— Что было двадцать лет назад? — спросил Павел.

Глинский долго молчал. Потом достал из ящика старую папку. На обложке было написано:

Кравцов / Глинский. Доля. 2003.

— Мы начинали вместе, — сказал он. — У меня были связи. У него — голод. Не ум, не талант. Именно голод. Такие люди идут дальше тех, кто просто хочет заработать.

— Он вас обманул?

— Юридически? Нет. Все было красиво. Протоколы, соглашения, подписи. Даже нотариус был.

— Тогда что?

Глинский открыл папку и вынул копию договора. Бумага была пожелтевшая от времени. Чернила местами выцвели. На последней странице стояли две подписи:

Кравцов.

Глинский.

А выше, между восьмым и девятым пунктами, была пустая строка. Павел смотрел не на подписи. На строку.

— Она была там с самого начала?

— Да.

— Почему вы подписали?

Глинский коротко засмеялся.

— Потому что тогда мы считали себя умнее бумаги.

Он провел пальцем по краю старой копии. Палец дрожал от злости, которую слишком долго держали в одном месте.

— И потому что я тоже хотел выиграть. Не надо делать из меня святого. Я видел пустую строку. Видел и подумал: потом разберемся. Сейчас главное — войти в дело, закрепить долю, не упустить момент. Мы оба торопились стать людьми, которым больше не задают лишних вопросов.

— Значит, вы понимали риск?

— Нет. Я понимал неудобство. Риск — это когда знаешь, что может случиться. А мы просто сделали вид, что бумага обязана вести себя прилично.

— А потом?

— Потом у Виктора все пошло вверх. У меня — вниз. Но не сразу. Сначала я потерял долю. Потом репутацию. Потом жену. Потом сын перестал брать трубку. Каждая потеря выглядела объяснимой. В этом и прелесть.

— Вы считаете, что это из-за договора?

— Я считаю, что иногда человек подписывает не то, что видит.

Павел взял копию.

— Почему вы не обратились в суд?

— Вы серьезно?

Он ударил ладонью по папке, и пепел из переполненной пепельницы осыпался на стол.

— С чем я должен был прийти? С пустой строкой? С фразой: «уважаемый суд, у меня из жизни пропали двадцать лет, прошу взыскать обратно»?

Павел помолчал, потом спросил:

— Виктор знал?

— Я думаю он понял позже. Когда начал бояться слова «срок».

— Когда?

— Несколько месяцев назад. Приезжал ко мне. Первый раз за восемнадцать лет. Я тогда сначала не открыл. Смотрел в глазок и думал, что у человека на площадке слишком хорошее пальто для этого подъезда. Потом Виктор сказал через дверь:

«Артем, это не про деньги».

— Вот после этих слов я и открыл. Потому что про деньги Виктор умел говорить всегда. А если он сам сказал, что дело не в них, значит, деньги наконец перестали его защищать.

— Он вошел, как будто боялся испачкаться о воздух. Стоял вот здесь. Даже пальто не снял. Спросил, сохранился ли у меня старый договор.

— Вы показали?

— Нет. Сначала спросил, почему он вспомнил про меня.

— Что он ответил?

— Что срок близко.

Павел поднял глаза.

— Именно так сказал?

— Сначала сказал: «время заканчивается». Потом поправился: «срок». Я запомнил. Люди вроде Виктора не поправляют себя случайно.

— Что хотел?

Глинский посмотрел на папку.

— Спросил, можно ли переписать пустое место.

— На кого?

— Он не сказал. Но я понял, что не на себя.

Виктор Кравцов позвонил сам вечером того же дня. За окном темнело. Дождь наконец стал настоящим: тяжелым, ровным, без ветра. Вода стекала по стеклу длинными линиями, и город за окном выглядел так, будто кто-то пытался смыть с него старые подписи.

Голос у Виктора был низкий, хорошо поставленный, уверенный — голос человека, который привык, что совещания заканчиваются его решением.

— Павел Рейнер?

— Да.

— Вы встречались с моей женой.

— Да.

— Прекратите.

— Что именно?

— Вмешиваться в семейные дела.

— Вы уверены, что это семейные дела?

— Абсолютно. И поэтому я решу их без посторонних консультантов с непонятной специализацией.

— Специализация обычно становится понятнее после оплаты.

— Вас деньги интересуют?

— Да.

Виктор, кажется, не ожидал такого ответа.

— Сколько?

— Вы неправильно поняли. Меня интересуют те, кто считает, что деньгами можно заменить объяснение.

— Не играйте со мной.

— Пока играете вы. И насчет вмешательства: вмешался не я, а брачный договор.

Возникла пауза.

— Елена очень эмоциональна, — сказал Виктор. — Она многое воспринимает болезненно.

— А вы?

— Что я?

— Вы воспринимаете пустую строку болезненно?

На другом конце стало тихо. Павел услышал не дыхание даже, а то, как человек пытается не выдать дыхание.

— Не знаю, что она вам наговорила.

— Она показала бумагу.

— Бумага ничего не доказывает.

— Тогда покажите свой экземпляр.

— Не вижу оснований.

— Я могу приехать сам.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не принимаю у себя людей, которые зарабатывают на чужих истериках.

— Тогда пришлите скан.

— Рейнер, вы либо очень плохо понимаете границы, либо делаете вид.

— Границы особенно хорошо видны там, где их пытаются передвинуть.

— Послушайте, Рейнер. Я не знаю, что вам наговорили про меня разные обиженные люди, но моя жена подписала договор добровольно.

— Она подписала брачный договор. Не старую цену.

— Вы не понимаете, о чем говорите.

— Возможно. Тогда объясните.

Виктор молчал. Потом сказал тихо:

— Иногда люди пользуются тем, за что не хотят платить.

— Вы про Елену?

— Она жила со мной. В моем доме. За мои деньги. С моей фамилией.

— Значит, должна заплатить?

— Значит, не надо изображать невинность, когда приходит счет.

Павел закрыл глаза.

В больничной палате когда-то так же гудел свет. Или ему сейчас показалось.

«— Моя жизнь?

— Не обязательно».

— Виктор, — сказал он, — если вы пытаетесь поставить имя жены в пустое место, вы совершаете ошибку.

— Вы слишком много на себя берете.

— Нет. Гораздо меньше, чем вы.

— Не звоните мне больше.

— Я и не звонил.

Виктор отключился. Павел еще несколько секунд держал телефон в руке. Потом записал в блокнот:

В. понимает механизм, считает Елену участницей цены, боится срока.

Кот запрыгнул на стол и сел прямо на слово срок.

— Согласен, — сказал Павел. — Неприятное слово.

Виктор погиб через два дня. Его машина свернула с набережной на узкую улицу возле старого офисного здания, где когда-то располагалась первая компания Кравцова и Глинского. Скорость была небольшой. Камера показала, что на дороге никого не было. Тормозной путь отсутствовал. Машина просто мягко въехала в опору строительных лесов. Подушка безопасности раскрылась. Удар был не смертельным. Но металлическая труба, сорвавшаяся сверху, пробила лобовое стекло с такой точностью, будто кто-то очень долго целился. На пассажирском сиденье лежала старая папка.

Анастасия позвонила Павлу через сорок минут после того, как новость появилась в закрытом городском чате юристов. Она не стала здороваться.

— Виктор Кравцов погиб.

Павел сидел у окна с чашкой кофе. Кофе уже остыл, но он все равно держал чашку в руке.

— Где?

— Возле старого офиса. Я сейчас пришлю адрес.

— Елена знает?

— Ей уже сообщили.

Голос Анастасии был собранный, но в нем не было привычной злости. Это было хуже.

— Как она?

— Никак. Сидит. Смотрит на стену. Сказала только: «Он все-таки поехал туда». И замолчала.

Павел поставил чашку на стол. Кот поднял голову.

— Там была папка?

Анастасия не сразу ответила.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

— Павел.

— Я сказал честно. Я не знал.

Она выдохнула.

— Я попробую провести тебя через знакомого. Но официально тебя там быть не должно.

— Официально меня редко где ждут.

— Не шути сейчас.

— Я не шучу.

Павел увидел папку уже в отделении, куда его пустили неофициально — через человека, который был должен Насте, и очень не любил об этом вспоминать.

В коридоре пахло мокрой одеждой, дешевым кофе из автомата и усталой служебной бумагой. Мимо ходили люди: родственники, сотрудники, свидетели, те, кто еще надеялся что-то объяснить, и те, кто уже понял, что объяснения не возвращают живых.

В папке был договор двадцатилетней давности. Тот самый. Только пустая строка в нем больше не была пустой. Между пунктами, где раньше ничего не было, проступило одно слово.

Ровным сухим почерком, не похожим ни на Кравцова, ни на Глинского.

Виктор Кравцов.

Следователь, молодой, усталый, с глазами человека, который еще верит в экспертизы, спросил:

— Это что-то значит?

Павел закрыл папку.

— Да.

— Что?

— Что человек наконец дочитал документ.

Следователь посмотрел на него как на неприятного свидетеля, которого нельзя выгнать сразу.

— Вы умеете говорить нормально?

— Иногда. Но редко по таким делам.

Елена пришла к Павлу на следующий день после похорон. В черном пальто, без украшений. Она стала не старше и не моложе. Просто исчезла та дорогая неподвижность, за которой раньше можно было спрятать страх.

На улице снова был мелкий дождь. Люди проходили мимо старого дома, закрываясь воротниками, и никто не смотрел вверх. В такие дни город казался не мрачным, а занятым: он не сочувствовал, не угрожал, не давал знаков. Он просто продолжал требовать, чтобы все куда-то шли.

Кот встретил Елену у двери, понюхал сумку и позволил пройти.

— Прогресс, — сказал Павел.

— Что?

— Он не всех пускает без презрения.

— Я должна почувствовать себя лучше?

— Нет. Просто фиксирую факт.

Она села в то же кресло, что и в первый раз. Положила папку на стол.

— Строка исчезла.

Павел открыл договор. Между шестым и седьмым пунктами больше не было пустой строки. Текст сомкнулся, будто ничего не происходило. Бумага снова стала обычной бумагой. Юридическим документом. Вещью, которая умеет лгать именно потому, что выглядит достоверно.

— Значит, все? — спросила Елена.

Павел не ответил сразу. Он пролистал договор до последней страницы. Возле подписи Виктора появилась маленькая серая отметка. Похожая на маленькую печать. Тонкий круг и три короткие линии внутри.

Под ним проступали слова:

Третья сторона уведомлена.

Елена смотрела на ту же страницу, но похоже ничего не видела.

— Павел?

Он закрыл папку.

— Для тебя, возможно, да.

— А для кого нет?

Павел промолчал. Он посмотрел на ее руки. Маникюр уже не был безупречным. На одном ногте тонкая трещина пересекала светлый лак.

— Ты хотела понять, сходишь ли с ума.

— И?

— Нет. Не сходишь.

Она выдохнула.

— Почему это звучит хуже, чем если бы я сходила?

— Потому что с безумием иногда проще договориться.

Елена замолчала. Кофемашина негромко щелкнула на подоконнике, переходя в режим ожидания. За окном темнел город. В доме напротив одно за другим загорались окна, и каждое выглядело как отдельная версия чужой жизни, в которую с улицы нельзя войти.

— Виктор хотел, чтобы я умерла? — спросила Елена.

Павел молчал.

Она кивнула, будто он уже сказал «да».

— Я все время думаю, что должна была плакать иначе. Громче, наверное. Или дольше. На похоронах все смотрели так, будто я обязана показать как я горюю. А я стояла и думала: сейчас кто-нибудь подойдет и скажет, что бумаги надо забрать в понедельник.

Она усмехнулась.

— И еще думала, что больше не услышу, как он ходит ночью по квартире. Не услышу, как он разговаривает за закрытой дверью. Не буду угадывать по его лицу, сегодня я жена или часть имущества. И мне стало легче. Представляешь?

— Представляю.

— Нет. Не представляешь.

— Представляю, — повторил Павел. — Просто не утешаю.

Елена посмотрела на него.

— Это было ужасно. Не то, что он умер. А то, что мне стало легче.

— Облегчение это не предательство. Это не одно и то же.

— Для хороших людей, наверное, одно.

— Хорошие люди редко знают, что они хорошие. Обычно они всегда сомневаются.

Она опустила глаза на папку.

— Но он ведь хотел, чтобы я заплатила? Я ведь подписала, — сказала она. — Не тот старый договор, я понимаю. Но я подписывала все остальное. Дом. Машины. Поездки. Молчание. Его право говорить со мной так, будто я часть имущества. Я же не невиновная, Павел.

Он впервые за разговор посмотрел на нее мягче.

— Невиновность здесь не требуется.

— А что требуется?

— Согласие.

Она долго не отвечала.

— Тогда, может быть, я спаслась не потому, что была лучше Виктора.

— Нет.

— А почему?

— Потому что он решил за тебя. А это уже не договор. Это подлог.

Павел замолчал. Иногда молчание было честнее всех слов. Елена кивнула сама себе.

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Я не уверена, что, если бы он сказал мне правду раньше, я бы ушла.

Павел посмотрел на нее. Вот теперь она сказала то, ради чего стоило переходить на «ты».

— Тогда не называй это любовью, — сказал он тихо. — Назови привычкой к красивой клетке. С ней легче расставаться.

Елена долго сидела неподвижно. Потом спросила:

— А что было на самом деле?

Павел откинулся в кресле.

— У Виктора был старый договор. Не в юридическом смысле. Хотя бумага тоже была.

— С кем?

— С Глинским. С бизнесом. С собственной жадностью. С тем моментом, когда он решил, что, если цена не написана, значит, ее нет.

— И он захотел, чтобы этой ценой стала я?

— Да.

— И все-таки, я ведь подписала. Я согласилась на красивую жизнь.

— Да.

— А он решил, что этого достаточно?

— Он решил, что если ты пользовалась обложкой, то обязана принять и мелкий шрифт.

Елена усмехнулась без радости.

— Так бы сказал Виктор.

— Поэтому он и ошибся. Настоящий договор начинается не с подписи. Он начинается там, где человек не захотел узнать цену.

Елена смотрела на него долго.

— А если человек не хотел знать, потому что боялся?

Павел не ответил сразу. Внутри него что-то тихо сдвинулось:

Больничная палата. Холодный свет. Пластиковый стул. Запах антисептика. Мужчина рядом — обычный, в сером, с лицом, которое невозможно удержать в памяти.

«Вы хотите, чтобы она жила?»

Павел моргнул.

Кабинет вернулся. Елена сидела напротив. Кот у окна вылизывал лапу. Город за стеклом жил так, будто не знал ни о каких договорах.

— Тогда человек все равно выбирает, — сказал Павел.

— Даже если не понимает?

— Особенно если не понимает.

Она встала.

— Спасибо.

— Рано.

— Что рано?

— Благодарить.

Елена задержалась у двери.

— А тебе кто-нибудь когда-нибудь помог?

Вопрос был случайный. Почти вежливый. Из тех, которыми люди закрывают тяжелый разговор, чтобы не уходить сразу.

Но Павел услышал не вопрос. Он услышал палату: холодный свет, мужчина рядом и спокойный голос:

«Что угодно — плохая формулировка. Но достаточная».

— Нет, — сказал Павел. — Не вовремя.

Елена хотела что-то спросить, но передумала.

— Просто Павел, — сказала она тихо.

— Что?

— Теперь понятно почему.

Она ушла.

Павел остался в кабинете один.

Кот спрыгнул с подоконника, подошел к двери, за которой исчезла Елена, и некоторое время смотрел на нее так, будто за дверью осталось больше, чем человек. Павел открыл свою записную книжку, чтобы внести последние пометки по делу Кравцовой. На чистой странице уже была линия. Тонкая. Серая. Почти незаметная Пустая строка. Он не прикасался к бумаге. Линия медленно темнела, вбирая свет настольной лампы.

На мгновение Павлу показалось, что внутри нее проступает слово. Ожидающее, когда он перестанет делать вид, что не умеет читать.

Отец.

Он закрыл записную книжку. Слишком быстро. Почти резко. Как будто не блокнот закрыл, а захлопнул дверь перед человеком, который стоял за ней слишком давно. Звук вышел короткий, сухой. Неприлично громкий для пустого кабинета.

Павел положил ладонь на обложку. Не чтобы открыть. Чтобы удержать. Кот посмотрел на него с пола.

— Не начинай, — сказал Павел.

Кот зажмурился и отвернулся.

В кабинете пахло кофе, старой бумагой и холодом, который появляется не от открытого окна, а от незакрытого долга.