Цецен Балакаев
Единственный мой Грибоедов. Лирическая драма

Цецен Балакаев

«Единственный мой Грибоедов»

Лирическая драма в двух действиях

Тифлис, 1821 год. Ночь. Балкон над горами. Два поэта читают друг другу стихи и Библию. Один – автор «Горя от ума», блистательный дипломат, язвительный и усталый. Другой – восторженный великан, вечный скиталец, будущий декабрист.

Через двадцать лет Кюхельбекер ослепнет в сибирской ссылке. Он не увидит солнца, но очами духа различит «отечеству драгие имена» – Пушкина, Дельвига, Баратынского. И среди них – «насмешливый, угрюмый, с язвительной улыбкой на устах». Единственный.

Эта пьеса – не лекция о классиках. Это голос из темницы. Разговор двух «неприкаянных поэтов», которых разлучила смерть, но соединила память. О пророках, которых не понимают при жизни. О дружбе, пережившей каторгу, слепоту и тегеранскую резню.

Приходите смотреть. Слышать. Молчать вместе с ними.

Предисловие

Эта пьеса родилась не из любви к литературоведению, а из одного дневникового слова, записанного Вильгельмом Кюхельбекером в тобольской ссылке: «Единственный мой Грибоедов».

Читая научные статьи о близости этих двух людей, я вдруг понял: за страницами комментариев, сносок и сравнительных анализов стоит нечто более важное. Не влияние одного поэта на другого, не литературная полемика, не общность взглядов на «библейский стиль» или «народность». Стоит чудо.

Чудо того, что в мире, где «двадцать пять глупцов» травят одного здравомыслящего человека, этот здравомыслящий может найти другого такого же. И назвать его единственным.

Я не ставил задачу написать историческую реконструкцию. Диалоги в пьесе – не стенограмма, а попытка услышать интонацию. Интонацию Грибоедова – усталого, ироничного, знающего свою судьбу. Интонацию Кюхельбекера – восторженного, обреченного, но не сломленного. Их голоса дошли до нас сквозь дневники, стихи, записки. Я лишь собрал их в одной комнате.

Драматургия позволяет тому, что в науке называется «влиянием» и «преемственностью», стать живым разговором. Позволяет Кюхельбекеру, ослепшему в Сибири, увидеть своего друга таким, каким он запомнил его в Тифлисе – «со скорбию во взоре и чертах».

Это пьеса о памяти, которая сильнее смерти. И о том, что поэт, растерзанный чернью в варварском краю, продолжает говорить с нами до тех пор, пока его помнит единственный друг.

Перед вами не документ. Это – попытка расслышать шёпот из XIX века.