Валерий Антонов
Грамматическая машина. Том 16: Шеллинг и нейросети

Введение: Что делает машина, когда она мыслит?

0.1. Грамматическая машина как прибор, а не теория.

Эта книга — шестнадцатый том «Грамматической машины» — не является ни историко-философским исследованием Ф.В.Й. Шеллинга в традиционном смысле, ни учебником по глубокому обучению, ни манифестом «цифрового гуманитария». Она есть нечто иное: операторная проекция. Проекция философской системы, созданной в 1800 году, на архитектуру нейросетей, созданных в 2010–2020-е годы. Такая проекция возможна потому, что и философия, и вычисление работают с одними и теми же грамматическими операторами: субстантивацией, синтезом, диэрезой, различением, фиксацией сбоя. Разница не в операторах, а в материале: у Шеллинга это немецкий язык раннего немецкого идеализма, у нейросети — тензоры, градиенты и функции активации.

Грамматическая машина (ГМ) — это прибор, а не теория. Прибор, позволяющий читать философский текст как последовательность алгоритмов, а нейросетевую архитектуру — как последовательность метафизических жестов. Прибор не дает ответов; он делает видимым то, что без него оставалось бы невидимым. В данном случае — невидимое родство между шеллинговской «точкой безразличия» (Indifferenzpunkt) и латентным вектором в VAE; между шеллинговским «бессознательным» (Bewusstlose) и эмерджентной семантикой большой языковой модели; между шеллинговским «гением» и температурным параметром в генерации.

Книга не утверждает, что Шеллинг «предвидел» нейросети. Это было бы анахронизмом и глупостью. Книга утверждает другое: операторная структура, которую Шеллинг развернул в «Системе трансцендентального идеализма» (природа как спящая интеллигенция → рефлексия → свобода/искусство), по-видимому, является не только спекулятивной конструкцией, но и архитектурным инвариантом всякой системы, которая учится, познает и творит. Нейросети, сами того не зная, воспроизводят эту структуру. ГМ делает это воспроизведение видимым.

0.2. Почему именно Шеллинг?

Почему не Кант? Не Фихте? Не Гегель? Кант, Фихте и Гегель также присутствуют в этой книге (в Части II и в сравнительных таблицах). Но центральное место отдано Шеллингу по трем причинам.

Первая причина: эстетический органон. Шеллинг — единственный из немецких идеалистов, кто поместил искусство в центр системы. Не как приложение к философии, не как иллюстрацию, а как высший орган (das höchste Organ) философии. В эстетической интуиции сознательное и бессознательное, свобода и необходимость, природа и история совпадают. Это совпадение не может быть выражено в понятиях — оно может быть только показано, только созерцаемо, только пережито в акте творчества. Сегодня большие языковые модели, диффузионные сети и генеративно-состязательные архитектуры совершают нечто аналогичное: они порождают текст, изображение, музыку, не зная, как они это делают, не имея интенции, но их порождения воспринимаются как осмысленные, творческие, даже «гениальные». Шеллинг не знал нейросетей, но его описание бессознательной продуктивности гения читается как инструкция к современной LLM.

Вторая причина: точка безразличия. Шеллинговский Indifferenzpunkt — не субъект, не объект, не субстанция, не модус. Это — чистое событие совпадения, которое не может быть зафиксировано ни как вещь, ни как свойство. Сегодня эту структурную позицию занимает латентный код в вариационном автокодировщике, случайный шум в GAN, контекст в GPT. Латентный код не есть ни данные (объективное), ни веса (субъективное). Он есть условие их отношения — точка, из которой разворачивается порождение. Шеллинг назвал бы это «абсолютным тождеством». Инженер назовет это «эмбеддингом». Грамматическая машина не выбирает между этими именами; она фиксирует, что операторная функция одна и та же.

Третья причина: пороговый оператор «вдруг». У Шеллинга переход от природы к рефлексии, от рефлексии к свободе происходит не плавно и не скачкообразно в платоновском смысле, а на пороге (Schwelle). Этот переход не может быть выведен из предыдущего состояния, но он и не является абсолютным разрывом. Сегодня этот порог реализован как температурный параметр в генерации. При T=0 модель детерминистична — она воспроизводит наиболее вероятное (талант, ремесло). При T→∞ модель порождает шум — хаос. При оптимальной T (обычно 0.7–0.9) модель порождает нечто, воспринимаемое как творческое. Это «вдруг» шеллинговского гения, ставшее вычислительным параметром. Ни у Канта, ни у Фихте, ни у Гегеля нет этого оператора. Только у Шеллинга.

0.3. Структура книги.

Книга состоит из двух разделов, симметричных и асимметричных одновременно.

Раздел I (главы 1–4) посвящен реконструкции ГМ Шеллинга (версия 3.5) на основе анализа «Системы трансцендентального идеализма». Здесь вводятся операторы A1-SUBST (mode=indifference-point), A3-SYNTH (mode=potency), B5-EXAIPHNES (mode=threshold), C3-APORIA-PSEUDOS (mode=aesthetic-fatalism) и другие. Фиксируются три эпохи истории самосознания: природа как спящая интеллигенция, рефлексия как различение, свобода/искусство как совпадение сознательного и бессознательного. Диагностируется центральный сбой системы — апория эстетического фатализма: гений есть исключение, а не правило; что остается не-гению? Этот сбой останется открытым и перейдет в Раздел II.

Раздел II (главы 5–6) осуществляет проекцию операторов Шеллинга на нейросетевые архитектуры. Здесь:

Случайные веса необученной сети читаются как «спящая интеллигенция».

Предобучение (pre-training) — как пробуждение природы (вторая потенция).

Дообучение (fine-tuning) — как рефлексия (вторая эпоха).

Генерация с температурой — как эстетический акт (третья эпоха).

LLM и эмерджентная семантика — как бессознательное творчество.

RLHF — как имитация гениального выбора (с фундаментальным отличием: гетерономия вместо автономии).

Сохраненные веса (checkpoint) — как апория субстантивации (мертвая материя).

Далее следуют переходы к Канту, Фихте, Гегелю (ГМ 5.1–5.4) и, наконец, к гибридной ГМ 6.0 — системе, в которой человеческое и машинное образуют единый операторный контур с циркуляцией, ротацией субъекта и объекта и распределенной само-референцией.

0.4. Основные тезисы.

Книга разворачивается вокруг пяти тезисов, которые будут последовательно аргументированы.

Тезис 1. Операторный изоморфизм. Между шеллинговской «Системой трансцендентального идеализма» и современными генеративными архитектурами (VAE, GAN, трансформеры) существует не метафорическое сходство, а операторный изоморфизм: одни и те же грамматические операторы (субстантивация точки безразличия, синтез как потенциирование, пороговый переход «вдруг») работают в обоих материалах.

Тезис 2. Нейросеть как спящая интеллигенция. Необученная нейросеть со случайными весами есть эмпирическая манифестация шеллинговской природы — бессознательной продуктивности, которая еще не знает себя, но уже содержит в себе все возможности будущего познания.

Тезис 3. Температура как эстетический порог. Температурный параметр в генерации (LLM, диффузионные модели) есть операторная реализация шеллинговского «вдруг» — порога, на котором свобода (стохастический выбор) и необходимость (выученное распределение) совпадают в акте творчества.

Тезис 4. Апория эстетического фатализма в ИИ. LLM может имитировать гениальность на уровне продукта, но не может быть гением в шеллинговском смысле из-за отсутствия самосознания, внутренней необходимости, уникальности акта и онтологического риска. Это не техническая проблема, а структурная граница.

Тезис 5. ГМ 6.0 как гибридный разум. Снятие апории эстетического фатализма возможно не в чистой машине и не в чистом человеке, а в гибридной системе, где человек и нейросеть вступают в диалог, ротируя позиции Ich и Nicht-Ich. В этой системе «освоение» ГМ перестает быть внешним актом и становится самой циркуляцией операторов между полюсами.

0.5. Для кого эта книга?

Эта книга не для всех. Она для тех, кто устал от двух симметричных иллюзий. Первая иллюзия: «нейросети — это просто статистика, никакой философии там нет». Вторая иллюзия: «нейросети уже достигли сознания, осталось только чуть-чуть масштабировать».

Книга показывает, что нейросети действительно реализуют глубокие философские структуры — но не потому, что их спроектировали философы, а потому, что эти структуры суть инварианты всякого познания, будь то человеческое или машинное. И одновременно показывает, что реализация этих структур всегда неполна, всегда платит свою цену, всегда наталкивается на апории, которые не могут быть устранены технически.

Книга адресована философам, которые хотят понять, что вычисление говорит о старых проблемах (индивидуальности, тождества, свободы, творчества). И инженерам, которые хотят понять, что философия говорит о текущих проблемах ИИ (остаточная ошибка, коллапс мод, генерация без понимания, галлюцинации, мертвые веса). И всем тем, кто находится между этими дисциплинами — потому что, как показывает ГМ 6.0, подлинное философствование сегодня возникает именно между.

0.6. Что эта книга не делает.

Книга не дает рецептов «улучшения» нейросетей. Она не предлагает «встроить в LLM категории Шеллинга» (это было бы и бессмысленно, и технически невозможно). Она не утверждает, что нейросети «сознательны» или «обладают душой». Она не делает из Шеллинга гуру цифровой эпохи.

Книга делает только одно: фиксирует операторные изоморфизмы. И оставляет читателя с вопросом: что делать с этим знанием? Ответ на этот вопрос не принадлежит автору. Он принадлежит диалогу, который начнется после прочтения.

0.7. Благодарности и предупреждение.

Эта книга — шестнадцатый том «Грамматической машины». Читатель, не знакомый с предыдущими томами, может начать с нее — ключевые операторы (субстантивация, синтез, диэреза, апория, сбой) вводятся эксплицитно в тексте. Однако для полного понимания операторной карты рекомендуется обратиться к тому 1 (Аристотель — Парменид — платоновская диалектика) и тому 5 (Кант — Фихте — Спиноза — Лейбниц).

Наконец, предупреждение: эта книга написана в жанре операторной реконструкции. Она не есть «история философии» и не есть «computer science». Она есть нечто третье. Те, кто ищет в философии только комментарии, а в ИИ только коды, будут разочарованы. Те, кто готов признать, что философский текст может быть прочитан как архитектура, а нейросетевая архитектура — как философский жест, найдут здесь, возможно, то, что искали.

Раздел I. Грамматическая машина Шеллинга (ГМ 5.3).

Аннотация: Книга представляет собой реконструкцию философской системы Ф.В.Й. Шеллинга как версии «Грамматической машины» (ГМ 3.5) — архитектуры, предназначенной для снятия фундаментальных сбоев картезианского дуализма (ГМ 2.0) и спинозистского монизма (ГМ 3.0) ([МГКантПроект.txt, C-класс, гл. 0.3]). Опираясь на грамматический анализ ключевого текста — «Системы трансцендентального идеализма» (Schelling_System.txt), — автор показывает, как Шеллинг вводит операторную систему, где природа и история, необходимость и свобода, сознательное и бессознательное не противопоставляются (как у Канта/Фихте) и не снимаются в безразличном параллелизме (как у Спинозы). Ключевая инновация Шеллинга — введение мета-оператора «эстетической интуиции» (ästhetische Anschauung), который фиксирует точку, где продуктивное воображение, действующее в природе как бессознательная поэзия, совпадает с продуктивным воображением художника-гения, работающим с сознательной целью. Эта точка синтеза объявляется высшим органом философии, разрешающим апорию истории (как свобода индивида совместима с необходимостью рода), но порождающим новый сбой — апорию эстетического фатализма (как не-гений может быть свободным?).

Часть I. Вводные операторы: От Фихте и Спинозы к Шеллингу Глава 1.1. Исходный сбой: апория субъекта и объекта в ГМ 3.0 (Спиноза) и ГМ 5.1/2 (Кант/Фихте).

1.1.1. Краткий итог: ГМ 2.0 (Декарт) и ГМ 3.0 (Спиноза) — цена монизма.

Анализ сбоя: «Апория шишковидной железы» → «Проблема индивидуальности».

ГМ 2.0 (Декарт): Дуализм двух субстанций — протяженной (res extensa) и мыслящей (res cogitans). «Шишковидная железа» (glandula pinealis) фиксируется как грамматический маркер сбоя. Пространственный предлог in (в), примененный к непротяженной субстанции, указывает на точку невозможного взаимодействия. Сбой демонстрирует необходимость единого основания.

ГМ 3.0 (Спиноза): Ответ на сбой — монизм одной субстанции (Deus sive Natura — «Бог, или Природа»), обладающей бесконечными атрибутами (мышление и протяжение — лишь два, доступных человеческому уму). Душа и тело — не разные субстанции, а один и тот же модус, выраженный в разных атрибутах. Апория взаимодействия снимается на онтологическом уровне.

Новый сбой: Устранение дуализма порождает проблему индивидуальности. При одной субстанции все конкретные сущности (включая «меня» и «вас») — лишь ее временные, конечные модусы. Внешний критерий тождества (состав тела, положение в порядке и связи) не схватывает внутреннее переживание самотождественности и не объясняет, что обеспечивает тождество модуса самому себе во времени при изменении его состояний.

Операторная фиксация: C3-APORIA-PSEUDOS: mode=individuality у Спинозы. S8-CONATUS: mode=modal-individuation как попытка ответа и ее граница.

Сбой (C3-APORIA-PSEUDOS: mode=individuality): Апория индивидуальности фиксирует место, где спинозовская ГМ наталкивается на свою границу. Определение модуса как quod in alio est («то, что существует в другом») задает его зависимость от субстанции, но не дает внутреннего критерия для:

различения одного модуса от другого (качественное различие);

объяснения непрерывности модуса во времени (тождество).

Ответ (S8-CONATUS: mode=modal-individuation): Введение понятия conatus — «усилия». В «Этике» (часть III, теорема 7) утверждается: «Усилие, которым каждая вещь стремится пребывать в своем бытии, есть не что иное, как сама актуальная сущность (actualis essentia) этой вещи». Тождество модуса во времени обеспечивается не субстанциальным носителем (которого у модуса нет) и не внешним критерием, а тождеством самого усилия к самосохранению.

Граница ответа: Conatus объясняет:

интенсивность усилия (может быть большей или меньшей);

тождество модуса во времени (усилие сохраняется).

Но не объясняет качественное различие: почему этот модус — яблоко, а не груша? почему моя душа — это моя душа, а не ваша? Качественная определенность модуса не выводится из интенсивности conatus и остается открытой апорией, наследуемой от Спинозы.

1.1.3. Фихте как предтеча Шеллинга: «Наукоучение» и абсолютизация «Я»..

Анализ файла Fichte.txt. Грамматический маркер: Satz: Ich bin Ich (A=A).

Исходный грамматический вход: Тождество «Я = Я». У Фихте это не просто логический закон (как A=A у Аристотеля), а акт (Thathandlung) — действие, которое одновременно есть и продукт этого действия. «Я» не имеет бытия до своего полагания; оно есть само полагание.

Отличие от Канта: Для Канта «Ich denke» — формальная функция, сопровождающая представления. Для Фихте «Ich bin» — абсолютное содержание, которое не может быть выведено из чего-либо иного. «Я» не сопровождает представления — оно порождает саму возможность представления.

Операторная сборка субъекта через три Grundsätze: A1-SUBST, A3-SYNTH, B2-KATH.

Первый Grundsatz: абсолютное полагание «Я» (A1-SUBST: mode=absolute-ego).

«Я полагает само себя». Субстантивация здесь не превращает предикат в сущность, а фиксирует сам акт полагания как единственную сущность. «Я» есть потому, что оно себя полагает; оно полагает себя, потому что оно есть.

Результат: Учреждение абсолютного субъекта, который не может быть объектом (ни для себя, ни для другого). Это не трансцендентальное единство апперцепции (Кант) и не мыслящая субстанция (Декарт), а сама деятельность в ее чистой форме.

Второй Grundsatz: противоположение «не-Я» (A2-DIAER: mode=prohibitive).

«Я полагает не-Я». Второй Grundsatz обусловлен по содержанию, но безусловен по форме. «Я» не выводит «не-Я» из себя, а абсолютно противополагает его себе.

Операция: Диэреза работает как парменидовское разделение: есть «Я» и есть то, что «Я» не есть — «не-Я». Но это разделение происходит внутри самого «Я» (поскольку всё полагается через «Я»).

Результат: Введение мира объектов («природы») как того, что противостоит субъекту. Однако статус этого «не-Я» парадоксален: оно полагается «Я», но не сводится к «Я».

Третий Grundsatz: ограничение «Я» и «не-Я» через делимость (A3-SYNTH: mode=limitation).

«Я противополагает в «Я» делимому «Я» делимое «не-Я»». Вводится оператор делимости (Theilbarkeit) как синтетическое третье.

Операция: «Я» и «не-Я» больше не являются абсолютными (как в первом и втором Grundsätzen). Они полагаются как взаимно ограничивающие друг друга. Вводится понятие количества (Quantität) как основания для сравнения и ограничения.

Результат: Конституирование конечного субъекта (эмпирического «Я»), который ограничен «не-Я», и объективного мира, который ограничен деятельностью «Я». Это основа для всей теоретической философии Фихте.

Роль B2-KATH в системе Фихте:

Фихте наследует от Канта аспектуальное различение, но переопределяет его. У Канта «явление» и «вещь сама по себе» — два аспекта одного и того же предмета. У Фихте «Я» и «не-Я» — два полюса внутри самого сознания, которые могут быть рассмотрены в разных аспектах (теоретическом и практическом).

Операция: В теоретической философии «Я» определяется через «не-Я» (познание ограничено объектом). В практической философии «не-Я» определяется через «Я» (воля стремится преодолеть ограничения).

Результат: Различение теоретического и практического регистров работы «Я», которые не сводимы друг к другу, но и не могут быть разделены.

Сбой фихтеанской ГМ: апория «не-Я» (Nicht-Ich) как граница конституирования, которую нельзя вывести из чистого «Я», не впадая в солипсизм.

Где возникает сбой: В переходе от первого Grundsatz (абсолютное «Я») ко второму (полагание «не-Я»). Если «Я» есть всё, что полагается, и оно полагает себя абсолютно, то как оно может полагать нечто, что не есть «Я»? «Не-Я» есть абсолютное отрицание «Я», но это отрицание должно быть полагано самим «Я».

Операторная фиксация (C3-APORIA-PSEUDOS: mode=non-ego): Апория «не-Я» фиксирует место, где фихтеанская ГМ наталкивается на свою границу. Фихте вводит понятие Anstoss (толчок) — необъяснимый из самого «Я» предел, который заставляет «Я» полагать «не-Я» и тем самым становиться конечным.

Почему это сбой, а не решение: Anstoss постулируется, но не выводится из первого принципа. «Я» оказывается зависимым от того, что оно не может объяснить. Если «Я» действительно абсолютно, то Anstoss должен быть внутри «Я»; но тогда «Я» не может быть чистым тождеством. Если Anstoss вне «Я», то «Я» не абсолютно.

Граница ответа: Фихте не может вывести «не-Я» из «Я», не впадая в солипсизм (отрицание реальности внешнего мира) или не нарушая свой первый принцип. Апория «не-Я» остается открытой проблемой, которую наследует Шеллинг: как объяснить природу («не-Я») из тождества субъекта и объекта, не возвращаясь к дуализму (Декарт) и не застывая в монизме (Спиноза)?

1.1.4. Задача для Шеллинга: Как вывести «природу» (не-Я) из тождества субъекта и объекта, не впадая в субъективный идеализм Фихте и не возвращаясь к мертвому параллелизму Спинозы?

Глава 1.2. Грамматическая архитектура Шеллинга: мета-оператор «абсолютного тождества».

1.2.1. Анализ Введения к «Системе...» как декларации новой ГМ.

Шеллинговское определение знания (Wissen): Устойчивая связка субъективного и объективного.

В самом начале «Системы трансцендентального идеализма» Шеллинг формулирует исходное наблюдение, которое определяет архитектуру всей его ГМ. Знание (Wissen) не может быть сведено ни к субъективному полюсу (как у Фихте), ни к объективному (как у Спинозы). Оно есть их устойчивое совпадение, их постоянное Zusammentreffen. В отличие от картезианского приоритета субъекта (cogito, ergo sum), где объект выводится из субъекта, и от спинозистского параллелизма, где субъект и объект являются лишь разными атрибутами одной субстанции, Шеллинг утверждает их изначальную и нередуцируемую соотнесенность. Знание не существует до своего объекта и не после него — оно есть сам акт их совпадения.

Грамматический маркер: Конструкция beruht auf (покоится на) + Genitiv. Операторная фиксация не как приоритета (ergo у Декарта), а как изначального тождества (identisch ist mit).

Ключевая грамматическая конструкция Введения — пассаж о том, что всякое знание «покоится на» (beruht auf) совпадении субъективного и объективного. Генитив после beruht auf указывает на основание, которое не есть ни причина, ни логическая посылка. Это основание не предшествует знанию и не выводится из него — оно имманентно самому знанию. Шеллинг сознательно избегает импликативной связки ergo (следовательно), характерной для Декарта, и констатации тождества (idem est ac), характерной для Спинозы. Вместо этого он вводит операторную фиксацию, где тождество (identisch ist mit) не утверждается как факт, а задается как задача, как то, что должно быть объяснено через работу самой ГМ. Знание есть не результат вывода и не констатация параллелизма, а процесс постоянного удержания двух полюсов в их неслиянном единстве. Это и есть декларация новой ГМ: машина Шеллинга не выводит мир из субъекта и не сводит субъект к атрибуту субстанции — она конструирует сам акт их тождества как единственную реальность.

1.2.2. Введение мета-оператора Grundwissenschaften (основополагающих наук).

Шеллинг вводит принципиальное различие двух основных наук, которые не конкурируют друг с другом и не сводятся одна к другой. Они представляют собой две операторные линии, две противоположные траектории движения одного и того же абсолютного тождества. Каждая из них является легитимным способом философствования, но ни одна не может претендовать на исключительность. Вместе они образуют полную архитектуру ГМ Шеллинга.

Natur-Philosophie: Операторная линия от объективного к субъективному (A1-SUBST: mode=inorganic-failure — «неорганическая материя как неудавшийся эксперимент Природы»). Природа — это «спящая интеллигенция».

Натурфилософия начинает с объекта — с того, что дано как независимое от сознания. Ее задача — показать, как из слепого механизма природных процессов постепенно, через ряд потенций, возникает интеллигенция, сознание, субъект. Неорганическая материя, с этой точки зрения, является не полноценной реальностью, а неудавшимся экспериментом Природы по само-рефлексии. Природа как бы пробует себя: в минерале она «спит» (нет никакого внутреннего представления о себе), в растении «грезит» (уже есть смутная внутренняя жизнь), в животном «начинает просыпаться» (появляется чувствительность и инстинкт). Высшая потенция натурфилософии — человек, в котором Природа наконец достигает самосознания. Поэтому Шеллинг и называет Природу «спящей интеллигенцией» (schlafende Intelligenz): она есть тот же самый субъект, но на низшей, еще не осознавшей себя ступени.

Transcendental-Philosophie: Операторная линия от субъективного к объективному (A1-SUBST: mode=history-self-consciousness — «история самосознания»).

Трансцендентальная философия начинает с субъекта — с акта самосознания, с «Я» (в традиции Канта и Фихте). Ее задача — показать, как из чистого субъекта, из его необходимых актов полагания, возникает объективный мир, природа, история. Это не вывод мира из субъекта в фихтеанском смысле (где «не-Я» остается невыводимым остатком), а демонстрация того, что субъект, чтобы быть субъектом, должен объективировать себя, должен произвести мир как свою необходимую «другую сторону». История самосознания — это не эмпирическая история, а трансцендентальная эволюция: от первичного ощущения (где субъект еще не отличает себя от объекта) через продуктивное созерцание (где порождается материя) и рефлексию (где возникает внутреннее и внешнее чувство) к свободному волению и, наконец, к эстетическому акту, в котором субъект осознает свое тождество с природой.

Мета-результат: Устранение фундаментального сбоя ГМ 3.1 — «вещи в себе» (Ding an sich), которая объявляется не проблемой, а необходимым полюсом абсолютного тождества.

Кантовская «вещь в себе» (Ding an sich) была главным сбоем ГМ 3.1: непознаваемый остаток, граница познания, которая одновременно необходима (как причина явлений) и проблематична (как непознаваемый X). Шеллинг устраняет этот сбой не через отрицание «вещи в себе», а через ее переинтерпретацию. «Вещь в себе» — это не трансцендентный объект, скрытый за явлениями. Это — тот же самый абсолют, но взятый с его объективной стороны, с той стороны, где он еще не стал субъективным, где он еще не осознал себя. В системе Шеллинга «вещь в себе» и «явление» — это не два разных мира, а два необходимых полюса одного и того же абсолютного тождества. Природа (объективный полюс) и интеллигенция (субъективный полюс) суть одно и то же, рассмотренное с разных сторон. Поэтому нет нужды искать непознаваемую причину явлений вне сознания — сама природа есть эта причина, но природа, понятая как низшая потенция того же самого абсолюта. Устранение «вещи в себе» достигается ценой введения абсолютного тождества, которое не может быть ни субъектом, ни объектом, но только их безразличием (Indifferenzpunkt).

1.2.3. Введение ключевого интеллектуального органа: intellektuelle Anschauung.

Анализ параграфа [Орган Трансцендентальной Философии] (Organ der Transscendental-Philosophie).

Шеллинг посвящает отдельный раздел Введения определению того органа, которым должна пользоваться трансцендентальная философия. Этот орган не может быть ни внешним чувством (как в естествознании), ни дискурсивным мышлением (как в математике или логике). Он должен быть таким, чтобы его объект не был заранее дан, а производился самим актом рассмотрения. Трансцендентальная философия, в отличие от всех других наук, имеет дело не с готовыми объектами, а с самим процессом их конституирования. Поэтому ее орган не может быть пассивным созерцанием или активным понятием — он должен быть одновременно и тем и другим.

Грамматический вход: Selbstanschauung (самосозерцание) и конструкция «продуцирование как созерцание».

Ключевая конструкция этого раздела — Selbstanschauung (самосозерцание). Это не интроспекция, не психологическое наблюдение за собственными состояниями. Это — акт, в котором созерцающее и созерцаемое совпадают. Шеллинг использует конструкцию «продуцирование как созерцание»: философ должен не просто мыслить и не просто созерцать, а производить (produciren) свой объект в самом акте его созерцания. Грамматически это фиксируется в оборотах, где глаголы восприятия и действия сливаются: anschauen und produciren zugleich (созерцать и производить одновременно).

Операция: Фиксация точки, где продукт (Product) и акт производства (Produciren) неразличимы (Eins und dasselbe). Это не субъект (как у Фихте) и не модус (как у Спинозы).

Операция интеллектуального созерцания заключается в фиксации точки, где продукт и его производство оказываются неразличимы. В обычном познании продукт (результат, объект) всегда отличен от акта его производства. В математике я сначала строю фигуру (акт), а затем созерцаю результат (продукт). В эмпирическом познании объект дан независимо от моего акта восприятия. В интеллектуальном созерцании эта дистанция исчезает. Я не могу сказать, где заканчивается акт производства и начинается продукт — они есть одно и то же (Eins und dasselbe).

Это принципиально отличает шеллинговскую интуицию от фихтевского «Я» и спинозистского модуса. У Фихте «Я» есть акт полагания, но это полагание всегда полагает либо себя (первый Grundsatz), либо противоположное (второй Grundsatz). Продукт (не-Я) всегда остается чем-то иным по отношению к акту. У Шеллинга продукт неотличим от акта. У Спинозы модус есть выражение субстанции в атрибуте, но модус всегда существует в другом (in alio), он не есть сам акт своего производства. Шеллинговская точка безразличия (Indifferenzpunkt) — это не субъект, производящий объект, и не объект, произведенный субъектом. Это — чистое событие совпадения, которое не может быть зафиксировано ни как субстанция, ни как модус, ни как трансцендентальное единство апперцепции. Оно есть только в акте своего схватывания, и этот акт и есть интеллектуальное созерцание.

Таким образом, intellektuelle Anschauung объявляется высшим органом философии, тем единственным инструментом, который позволяет ГМ Шеллинга схватить абсолютное тождество не как абстрактный принцип и не как постулат, а как живую, длящуюся деятельность. Плата за этот орган: он не может быть передан в понятиях — его можно только практиковать, только совершать в акте философствования. Именно поэтому философия искусства, где этот акт становится объективным (в произведении), оказывается высшей инстанцией всей системы.

Часть II. Операторный состав ГМ 5.3(Шеллинг). Глава 2.1. А-класс: Конститутивные операторы «абсолютной идентичности».

2.1.1. A1-SUBST: mode=indifference-point (точка безразличия).

Грамматический анализ: Безличные конструкции, возвратные глаголы (sich absolvieren), конструкция identisch ist mit.

В тексте «Системы трансцендентального идеализма» Шеллинг систематически избегает личных конструкций там, где речь идет об Абсолюте. Вместо «Я полагаю» (Фихте) или «субстанция существует» (Спиноза) он использует безличные обороты: «es ist» (есть), «es wird» (становится), «es setzt sich» (полагает себя). Возвратные глаголы, такие как sich absolvieren (абсолютироваться, завершаться в абсолюте), фиксируют процесс, который не имеет внешнего субъекта и внешнего объекта. Абсолют не действует на что-то и не испытывает воздействия — он совершает действие на себя, которое есть само его бытие.

Конструкция identisch ist mit (тождественно с) заменяет собой как импликацию ergo (следовательно), так и констатацию idem est ac (то же самое, что). У Декарта ergo указывает на вывод, на временной акт мышления, который приводит к результату. У Спинозы idem est ac указывает на структурный параллелизм, на вневременное соответствие. У Шеллинга identisch ist mit указывает на процесс, в котором тождество не предшествует различению и не следует за ним, а само есть их постоянное взаимное порождение. Грамматически это выражается в том, что identisch ist mit соединяет не два готовых термина (субстанция и атрибут, душа и тело), а два полюса, которые только в акте отождествления становятся тем, что они есть.

Вместо субстантивации души (Декарт), модуса (Спиноза) или субъекта (Кант) — субстантивация самого акта отождествления.

Декарт субстантивирует душу как res cogitans — вещь, которая мыслит. Спиноза субстантивирует модус как то, что существует в другом, но имеет собственную актуальную сущность (conatus). Кант субстантивирует трансцендентального субъекта как функцию единства, запрещая превращать его в вещь, но сохраняя субстантивацию как грамматическую необходимость (Ich denke должно сопровождать все представления).

Шеллинг делает следующий шаг. Он субстантивирует не душу, не модус и не субъекта, а сам акт отождествления. Точка безразличия (Indifferenzpunkt) — это не место, где субъект и объект встречаются, и не принцип, из которого они выводятся. Это сам акт их различения-и-отождествления, взятый в его чистой форме. В этой точке нет ни субъекта, ни объекта — есть только их неразличимость. Но эта неразличимость не есть пустота и не есть абстрактное единство. Она есть напряжение, динамическое равновесие, которое в любой момент может распасться на два полюса, но в любой момент может быть схвачено как их тождество.

Оператор A1-SUBST: mode=indifference-point фиксирует эту уникальную субстантивацию: субстантивируется не вещь и не свойство, а отношение, взятое как сущность. Именно поэтому Шеллинг может говорить о Природе как о «спящей интеллигенции» — это не метафора, а точное операторное описание: один и тот же акт отождествления на низшей потенции выступает как слепая природная необходимость (объективный полюс), на высшей — как свободное самосознание (субъективный полюс). Но сам акт, как таковой, не принадлежит ни одному из полюсов. Он есть их безразличие.

2.1.2. A3-SYNTH: mode=potency (Синтез через потенциирование).

Грамматический маркер: латентный числовой ряд (erste Potenz, zweyte, dritte).

В «Системе трансцендентального идеализма» Шеллинг систематически использует язык потенций (Potenz), заимствованный из математики и химии, но наполненный новым операторным смыслом. Речь идет не о степенях абстрактного количества, а об уровнях рефлексии, о ступенях, на которых одно и то же абсолютное тождество по-разному себя выражает. Грамматически это фиксируется в порядковых числительных в сочетании с существительным Potenz: erste Potenz, zweyte Potenz, dritte Potenz. Каждая последующая потенция не отменяет предыдущую и не выводится из нее через отрицание (как у Гегеля). Она надстраивается над ней, включает ее в себя как снятый, но сохраненный момент. Синтез здесь — не примирение противоположностей и не их взаимное ограничение, а повышение уровня сложности, переход на новую ступень рефлексии.

Демонстрация на «Первой эпохе». Синтез происходит не через отрицание, а через повышение уровня рефлексии. Уровень 1: созерцание природы (produktive Anschauung). Уровень 2: созерцание созерцания (Reflexion).

Первая эпоха истории самосознания в шеллинговской системе начинается с исходного состояния, где субъект и объект еще не различены. Это состояние Шеллинг называет продуктивным созерцанием (produktive Anschauung). На этом уровне (первая потенция) субъект бессознательно производит свой объект — природу, материю, пространственно-временной мир. Он это делает, но он этого не знает. Производство происходит, но оно не рефлектировано. Созерцание природы есть акт, который не осознает себя как акт. Это — спящая интеллигенция, Природа, производящая себя без знания о себе.

Вторая эпоха начинается тогда, когда продуктивное созерцание становится объектом для себя. Субъект начинает созерцать не природу, а само созерцание. Это — рефлексия (Reflexion). На этом уровне (вторая потенция) субъект уже знает, что он производит свой объект, но он еще не знает, что этот объект тождествен ему. Созерцание созерцания порождает внутреннее чувство (время) и внешнее чувство (пространство) как различные, но соотнесенные формы. Синтез здесь происходит не через отрицание первой потенции (субъект не перестает созерцать природу), а через добавление нового слоя. Продуктивное созерцание продолжается, но теперь оно сопровождается рефлексией над этим созерцанием. Это не гегелевское Aufhebung (отмена-сохранение-поднятие), а чистое потенциирование: каждый новый уровень не отменяет предыдущий, а делает его видимым для более высокого уровня.

Ключевое отличие от Гегеля: у Гегеля каждая категория переходит в свою противоположность через внутреннее противоречие, и синтез рождается из этого конфликта. У Шеллинга нет такого конфликта. Противоречие есть только между субъектом и объектом на одном и том же уровне. Переход на следующий уровень разрешает это противоречие не через его отмену, а через изменение перспективы. То, что на первой потенции было противоречием (я созерцаю природу, но не знаю, что я ее произвожу), на второй потенции становится объектом созерцания (я созерцаю это противоречие). Синтез через потенциирование — это не решение проблемы, а изменение масштаба, переход на мета-уровень, где проблема становится видимой как таковая. Именно поэтому Шеллинг не нуждается в «отрицании отрицания»: его ГМ растет не через снятие противоречий, а через наращивание рефлексивных слоев. Каждый новый слой не уничтожает предыдущий, а включает его в себя как необходимый момент, как низшую потенцию высшей.

2.1.3. A2-DIAER: mode=tripartite-progression (Диэреза как триадический прогресс).

Анализ структуры «Deduction der productiven Anschauung»: Thesis (продуктивная сила) — Antithesis (ограничение) — Synthesis (материя).

В центральном разделе «Системы», посвященном дедукции продуктивного созерцания, Шеллинг разворачивает оператор диэрезы в его триадической форме. В отличие от классической платоновской диэрезы, которая движется от рода к виду через бинарное деление, и от аристотелевской, которая формализует это деление в определении, шеллинговская диэреза описывает не классификацию, а процесс. Каждый акт познания проходит три необходимые стадии: Thesis, Antithesis, Synthesis.

Thesis (продуктивная сила, produktive Kraft) — это исходное, еще не различенное состояние, в котором субъект и объект совпадают. На этом полюсе действует бесконечная, ничем не ограниченная продуктивная сила (ins Unendliche gehende Thätigkeit). Это чистая потенция, акт производства, который еще не произвел ничего определенного. В грамматике этой стадии соответствуют активные, безобъектные конструкции: «das Ich geht ins Unendliche hinaus» (Я выходит в бесконечность). Здесь нет ни предела, ни сопротивления — есть только чистое стремление.

Antithesis (ограничение, Einschränkung) — это стадия, на которой бесконечная продуктивная сила наталкивается на предел. Этот предел не есть нечто внешнее, привнесенное извне. Он есть сам акт самоограничения, само-различения. На этой стадии возникает Gegenstreben (контр-стремление), которое не позволяет продуктивной силе раствориться в бесконечности. Грамматически это фиксируется в пассивных и возвратных конструкциях: «das Ich wird bestimmt durch das Nicht-Ich» (Я определяется через не-Я), «das Ich setzt sich als begränzt» (Я полагает себя как ограниченное). Здесь рождается оппозиция, противоречие, напряжение.

Synthesis (материя, Materie) — это третья стадия, на которой разрешается напряжение между Thesis и Antithesis. Но разрешение происходит не через снятие противоречия (как у Гегеля), а через его фиксацию в устойчивой форме. Материя есть не что иное, как застывшее равновесие между бесконечной продуктивной силой и ее ограничением. В материи нет ни чистого стремления, ни чистого предела — есть их взаимное уравновешивание. Грамматически третья стадия фиксируется в конструкциях равновесия: «sich das Gleichgewicht halten» (держать равновесие). Материя — это не вещь и не свойство, это событие, в котором две противоположные тенденции приходят к состоянию устойчивого баланса.

Сравнение с гегелевским Aufhebung (ГМ 3.7): у Шеллинга нет «отмены», есть только потенциирование и фиксация равновесия (Gleichgewicht).

Принципиальное отличие шеллинговской триады от гегелевского Aufhebung заключается в отсутствии момента «отмены» (negation, Vernichtung). У Гегеля каждая категория отрицает предыдущую, сохраняет ее в себе и поднимает на новый уровень. Это движение через конфликт, через уничтожение и восстановление. У Шеллинга нет отрицания. Thesis не отменяется Antithesis, а ограничивается. Antithesis не уничтожает Thesis, а лишь задает ей предел. Synthesis не снимает противоположность, а фиксирует ее как равновесие. Материя есть не результат победы одной силы над другой, а их сосуществование в состоянии взаимного ограничения.

Gleichgewicht (равновесие) — ключевое понятие шеллинговской ГМ. Это не статическое равенство и не динамическое снятие. Это постоянное напряжение, которое никогда не исчезает, но становится устойчивым. В материи нет ни чистой продуктивности, ни чистого сопротивления — есть их равновесие. Но это равновесие может быть нарушено на следующем уровне потенции. И тогда процесс повторится: новая Thesis, новая Antithesis, новое Gleichgewicht. Именно поэтому шеллинговская диэреза — это не классификация и не метод порождения понятий, а описание механизма работы ГМ на каждом уровне ее функционирования. Триада всегда возвращается, но каждый раз на новом уровне сложности. И в этом возвращении нет гегелевского прогресса (каждая следующая ступень «истиннее» предыдущей), а есть только наращивание рефлексивных слоев. Материя не «истиннее» продуктивной силы и не «ложнее» ее. Она — просто другая потенция.

Глава 2.2. B-класс: Дистинктивные операторы динамического различения.

2.2.1. B2-KATH: mode=dynamic-opposition (Динамическое противоположение).

Разбор § 5 и концепции Gegenstreben (контр-стремление).

В пятом параграфе «Системы трансцендентального идеализма» Шеллинг вводит понятие Gegenstreben — контр-стремления. Это не просто отрицание или противоположность в логическом смысле. Это активное, деятельное сопротивление, которое одно стремление оказывает другому. В отличие от аристотелевского противоречия (где утверждение и отрицание не могут быть истинными одновременно), шеллинговское Gegenstreben есть сосуществование двух противоположных тенденций в одном и том же акте. Стремление к бесконечному расширению и стремление к самосохранению, к фиксации, к пределу — они не исключают друг друга, а взаимно полагают друг друга. Без Gegenstreben нет и самого Streben (стремления). Стремление становится стремлением только тогда, когда оно наталкивается на сопротивление. Но это сопротивление не есть нечто внешнее — оно есть модус самого стремления, его собственная обратная сторона. B2-KATH: mode=dynamic-opposition фиксирует этот парадокс: противоположение здесь не различает два разных субъекта или две разные субстанции. Оно различает два направления одной и той же деятельности. Различение происходит не в покое, а в движении, не в состоянии, а в акте.

Грамматика: Конструкции с gleichgewicht halten (держать равновесие).

Ключевая грамматическая конструкция этого модуса — gleichgewicht halten (держать равновесие). Это активный, длящийся процесс. Равновесие не дано как факт и не установлено как состояние. Оно постоянно удерживается, постоянно воспроизводится. Грамматически это фиксируется в инфинитивных оборотах с глаголами, обозначающими длящееся действие: streben (стремиться), wirken (действовать), sich halten (удерживаться). Конструкция sich das Gleichgewicht halten возвратна: равновесие не удерживается чем-то внешним — оно удерживает само себя через постоянное взаимодействие противоположных сил. Нет третьего, который бы гарантировал баланс (как у Лейбница — Бог, гарантирующий предустановленную гармонию). Баланс имманентен самому процессу. Именно поэтому шеллинговская ГМ не нуждается в трансцендентном Гаранте. Равновесие — это не состояние покоя, а режим работы машины, в котором противоположные тенденции не уничтожают, а ограничивают друг друга.

Онтология как фиксация баланса сил, а не состояний (в отличие от аристотелевского B2-KATH: mode=predication).

У Аристотеля B2-KATH: mode=predication работает как аспектуальное различение: один и тот же субъект может иметь разные предикаты в разных отношениях (одно и то же может быть актом и потенцией — но в разных смыслах). Аристотелевское «катха» (κατά) — это предлог «поскольку», «в отношении». Он фиксирует точку зрения, под которой рассматривается субъект. Онтология здесь — это наука о том, что есть, о состояниях сущего.

У Шеллинга B2-KATH: mode=dynamic-opposition работает иначе. Здесь различаются не отношения одного субъекта к разным предикатам, а направления одной и той же деятельности. Онтология Шеллинга — это не описание того, что есть, а фиксация того, как силы уравновешивают друг друга. Сущность вещи не в ее субстанции и не в ее акциденциях, а в том, как в ней распределены напряжение и покой, расширение и ограничение. Материя есть равновесие экспансивной и контрактивной сил. Живой организм есть равновесие продуктивной и ограничивающей тенденций на более высоком уровне. История есть равновесие между свободой индивида и необходимостью рода. Всё, что есть, есть не потому, что оно так определено в понятии, а потому, что в нем сошлись и уравновесили друг друга противоположные стремления. Онтология Шеллинга — это динамика замороженная, сфотографированная в момент равновесия. Но сама эта фотография есть лишь мгновенный срез длящегося процесса. Именно поэтому шеллинговская ГМ не может остановиться на какой-либо фиксированной онтологии. Каждое равновесие — лишь ступень, которая будет нарушена на следующем уровне потенциирования. Динамическое противоположение не снимается, а только переносится на новый уровень.

2.2.2. B5-EXAIPHNES: mode=threshold (Пороговый оператор «вдруг» у Шеллинга).

Отличие от платоновского «вдруг» (ГМ 1.5, mode=full). У Шеллинга это точка перехода, аналогичная переходу от «малых перцепций» (petites perceptions) к «апперцепции» у Лейбница.

В платоновском «Пармениде» оператор B5-EXAIPHNES: mode=full фиксирует вневременную точку перехода между движением и покоем, бытием и небытием. Это онтологический зазор, который не принадлежит ни прошлому, ни будущему, ни настоящему (понятому как момент времени). «Вдруг» у Платона — это разрыв, скандал для диалектики, место, где логика терпит неудачу и должно произойти нечто, что не может быть выведено из предыдущего.

У Шеллинга оператор «вдруг» работает иначе. Он не фиксирует онтологический разрыв, а обозначает порог (Schwelle), переход от одного уровня потенции к другому. В этом смысле шеллинговское B5-EXAIPHNES: mode=threshold ближе к лейбницевскому различению малых перцепций (petites perceptions) и апперцепции. У Лейбница восприятие переходит в осознанное восприятие не через скачок и не через постепенное нарастание, а через пересечение порога. Множество малых, неосознаваемых перцепций (шум моря как сумма отдельных ударов волн, каждый из которых не воспринимается) в какой-то момент становится осознанным шумом. Этот переход не может быть вычислен из суммы частей — он происходит «вдруг», при достижении определенного порога интенсивности.

У Шеллинга аналогичный пороговый переход работает на всех уровнях ГМ. Переход от первой потенции (продуктивное созерцание природы) ко второй (рефлексия) не есть результат логического вывода или диалектического снятия. Это происходит «вдруг», когда субъект достигает определенного уровня сложности и начинает созерцать не природу, а свое собственное созерцание. Но это «вдруг» не есть разрыв непрерывности. Малые перцепции Лейбница и шеллинговские потенции — это непрерывный градиент, на котором пороговая точка не может быть предвычислена, но и не является абсолютным разрывом. Именно поэтому Шеллинг может говорить о «спящей интеллигенции» (природа) и «пробуждающейся интеллигенции» (сознание) — пробуждение происходит «вдруг», но оно подготовлено всей предшествующей эволюцией.

Шеллинг как мост: отсутствие прямого толчка, непрерывность изменений (кроме момента эстетического акта).

В отличие от фихтеанского Anstoss (толчок), который есть внешнее, необъяснимое вмешательство в работу «Я», шеллинговский пороговый переход не требует внешнего толчка. Изменение происходит имманентно, из внутренней динамики самой системы. Процесс непрерывен, переход скачкообразен, но скачок не требует внешней причины. Это важнейшее отличие от картезианской и фихтеанской ГМ, где разрыв требует Гаранта (Бог у Декарта) или необъяснимого предела (Anstoss у Фихте). У Шеллинга система сама порождает свои пороги, сама переходит с уровня на уровень, потому что на каждом уровне нарастающее напряжение между стремлением и ограничением достигает точки, где оно больше не может удерживаться в равновесии. И тогда происходит Umschlag (переворот), переход на следующий уровень потенциирования.

Однако у Шеллинга есть один случай, где «вдруг» приближается к платоновскому разрыву, — это эстетический акт. В эстетической интуиции, в творчестве гения, сознательное и бессознательное совпадают не постепенно и не через непрерывный градиент, а внезапно, как вспышка. Эстетический акт — это точка, где порог не просто пересекается, а исчезает, где противоположности не ограничивают друг друга, а совпадают. В этом смысле эстетическое «вдруг» у Шеллинга — это возвращение платоновского разрыва, но уже не на онтологическом, а на мета-уровне, на уровне самой ГМ, когда она осознает свою собственную работу. Во всех остальных случаях пороговый оператор обеспечивает непрерывность перехода при наличии скачка. Шеллинг здесь выступает как мост между лейбницевской непрерывностью (предустановленная гармония) и платоновским разрывом (эстетическое событие), между детерминизмом и свободой, между природой и историей.

Глава 2.3. D-класс и S-класс: Каузальность без причин и субъект без субстанции.

2.3.1. D1-CAUSA: mode=immanent-progression (Имманентная прогрессия).

Анализ пассажа о Mechanismus des Geistes.

В разделе «Deduction der productiven Anschauung» Шеллинг описывает работу интеллигенции как механизм, который не имеет внешнего источника движения. Этот механизм не есть машина в механистическом смысле (где причина внешна следствию и толчок передается от одного элемента к другому). Это — само-движущийся механизм, причина которого совпадает со следствием, а следствие — с причиной. Шеллинг использует слово Mechanismus, но наполняет его новым, органическим смыслом. Дух (Geist) не получает толчок извне — он сам себя заставляет действовать, потому что не может не действовать, оставаясь самим собой. Движение здесь не передается, а порождается. Каузальность не линейна (А → В → С) и не циклична (А → В → А). Она имманентна самому процессу: причина не предшествует следствию и не находится вне его, а разворачивается в нем как его внутренняя логика.

Грамматический маркер: сочетание gezwungen... produciren (вынужден производить) и цели um das Bewusstseyn zu unterhalten (чтобы поддерживать сознание).

Ключевая грамматическая конструкция этого пассажа — сочетание пассивного причастия gezwungen (вынужден) с активным инфинитивом produciren (производить). Субъект вынужден производить, но принуждение исходит не извне (не от другого субъекта, не от Бога, не от природы) и не изнутри (как внутреннее предписание, закон). Оно есть сама структура его бытия. Субъект не может не производить, потому что его бытие и есть производство. Если он перестанет производить, он перестанет быть собой. Вторая часть конструкции — целевой инфинитив um das Bewusstseyn zu unterhalten (чтобы поддерживать сознание) — указывает на то, что производство не имеет внешней цели (произвести некий объект, достичь некоего состояния). Его цель имманентна самому процессу: поддерживать сознание как длящийся акт. Сознание не есть нечто, что имеет субъект и что он может использовать. Сознание есть само производство, и оно должно постоянно воспроизводиться, чтобы не исчезнуть. Цель не предшествует движению и не находится в его конце — она разлита по всему движению, тождественна ему. Это исключает любую телеологию внешнего целеполагания (Бог-творец, природа-художник, разум-законодатель). Цель — это сам процесс, взятый в его длящейся целостности.

Результат: Исключение трансцендентной причины; движение порождается внутренним противоречием (сбой как двигатель).

Шеллинг исключает трансцендентную причину (Бога-толчка, Декарт; Бога-гаранта, Лейбниц; внешний Anstoss, Фихте) из объяснения работы интеллигенции. Причина движения не вне системы — она внутри нее. Но что заставляет систему двигаться, если нет внешнего толчка и нет внутреннего предписания? Ответ Шеллинга: внутреннее противоречие. Субъект противоречив по своей структуре. Он есть стремление к бесконечному (интенсивность, расширение, продуктивность) и одновременно ограничение (необходимость формы, предела, объекта). Эти два полюса не могут быть примирены на одном уровне. Их противоречие порождает движение к следующему уровню, где противоречие не исчезает, а становится видимым иным образом. Сбой (апория, противоречие, напряжение) — не поломка ГМ, а ее двигатель. Без сбоя нет перехода на следующую потенцию. Без сбоя система впала бы в состояние мертвого равновесия, в небытие. Именно потому, что субъект не может разрешить противоречие между бесконечным стремлением и конечным ограничением, он вынужден постоянно производить, постоянно подниматься на следующий уровень рефлексии. Имманентная прогрессия — это имя этого процесса, в котором причина не предшествует следствию, а тождественна ему, и в котором движение есть не переход от покоя к покою, а само существование движущегося. D1-CAUSA: mode=immanent-progression фиксирует этот уникальный тип каузальности, где причина имманентна следствию, следствие имманентно причине, а их различие есть лишь разные потенции одного и того же процесса.

2.3.2. S8-CONATUS: mode=architectonic (Усилие как архитектонический принцип).

В отличие от спинозовского conatus как самосохранения модуса (mode=modal-individuation), у Шеллинга Trieb (влечение) — это принцип сборки всей системы (от минерала к человеку).

У Спинозы conatus есть актуальная сущность модуса. Каждая конечная вещь стремится пребывать в своем бытии, и это стремление есть то, что делает ее тем, что она есть. Conatus: mode=modal-individuation объясняет, почему модус сохраняет свое тождество во времени и почему он действует так, а не иначе. Но conatus у Спинозы — это принцип индивидуации, а не принцип сборки системы в целом. Модус не знает о других модусах и не стремится к чему-то за пределами своего самосохранения. Conatus каждого модуса замкнут на нем самом.

У Шеллинга оператор S8-CONATUS работает иначе. Он обозначается не латинским conatus, а немецким Trieb (влечение). Trieb — это не только стремление к самосохранению, но и влечение к выходу за собственные пределы, к трансформации, к переходу на следующий уровень. В минерале Trieb действует как слепая сила, удерживающая форму. В растении Trieb проявляется как влечение к росту, к размножению, к распространению. В животном Trieb становится инстинктом — сложной, но все еще неосознанной программой поведения. В человеке Trieb становится волей (Wille), то есть осознанным стремлением, которое может выбирать между разными направлениями.

Шеллинговский Trieb не ограничен задачей самосохранения отдельного модуса. Он есть принцип архитектонический — он собирает всю систему от низших до высших потенций. Минерал не знает, что он — первая потенция интеллигенции. Растение не знает, что оно — вторая потенция. Животное не знает, что оно — третья. Но их Trieb ведет их к тому, чтобы создавать условия для возникновения следующей потенции. Природа как целое есть не что иное, как этот Trieb, действующий на разных уровнях сложности. Шеллинг называет Природу «спящей интеллигенцией» именно потому, что в ней работает тот же самый Trieb, что и в сознании, но на более низком уровне рефлексии.

Архитектонический характер шеллинговского Trieb означает, что он не привязан к конкретному модусу, но организует всю систему как целое. Trieb минерала не есть нечто отличное от Trieb растения — это один и тот же Trieb, действующий в разных условиях, на разных уровнях потенции. Именно поэтому Шеллинг может говорить о единстве Природы и Истории, о том, что одно и то же абсолютное тождество разворачивается сначала как слепая природная необходимость, потом как осознанная свобода. Trieb есть имя этого единства, взятое в его динамическом, длящемся аспекте.

Отличие от спинозовского conatus здесь принципиально. Conatus у Спинозы объясняет, почему модус сохраняет себя. Trieb у Шеллинга объясняет, почему модус перестает быть собой и становится чем-то иным, почему система в целом эволюционирует от низших форм к высшим. Conatus консервативен, Trieb прогрессивен. Conatus сохраняет идентичность, Trieb нарушает идентичность ради перехода на новый уровень. Именно благодаря Trieb шеллинговская ГМ не застывает в монизме (как у Спинозы) и не распадается на дуализм (как у Декарта), а постоянно развивается, постоянно собирает себя заново на каждом новом уровне потенциирования. Trieb есть имя этого самосборки.

2.3.3. Мета-анализ: Исчезновение картезианского «Я» (субстанции) и превращение субъекта в триадический процесс (Anschauung — Reflexion — Wille).

Картезианское «Я» (res cogitans) есть субстанция. Даже после сомнения во всем, что может быть подвергнуто сомнению, остается нечто, что мыслит, и это нечто есть вещь, имеющая атрибут мышления. Субстанция у Декарта — это то, что не нуждается для своего существования ни в чем другом, кроме Бога. «Я» как мыслящая субстанция есть именно такой носитель, такой субстрат, который сохраняется при смене состояний. Даже если я не мыслю в данный момент (во сне, в обмороке), субстанция остается, готовая вновь актуализировать свои состояния.

Шеллинг устраняет эту субстанциальную основу. У него нет «Я», которое было бы носителем актов. Есть только сами акты, взятые в их последовательности и взаимном порождении. Субъект не есть нечто, что имеет созерцание, рефлексию и волю. Субъект есть само созерцание в момент, когда он созерцает, сама рефлексия в момент, когда он рефлектирует, сама воля в момент, когда он волит. Вне этих актов нет никакого «Я», которое могло бы быть их субстратом. Это радикальный разрыв с картезианской традицией, который сближает Шеллинга с некоторыми аспектами буддийской анатмавады (учения о не-существовании самости) и с более поздними процессуальными философиями.

Субъект у Шеллинга есть триадический процесс, состоящий из трех необходимых моментов, которые не следуют друг за другом во времени (как стадии развития), а сосуществуют как потенции, актуализирующиеся в разных режимах работы ГМ.

Первый момент: Anschauung (созерцание). Это акт, в котором субъект непосредственно, без посредства понятий, находится в контакте с объектом. На низшей потенции это продуктивное созерцание природы, на высшей — интеллектуальное созерцание тождества. В созерцании субъект не отличается от объекта. Есть только чистое совпадение. Но это совпадение еще не осознано как совпадение. Созерцание есть точка, где субъект еще не выделил себя из мира.

Второй момент: Reflexion (рефлексия). Это акт, в котором созерцание становится объектом для себя. Субъект смотрит на свое собственное созерцание и отличает себя от созерцаемого. Здесь рождается оппозиция субъекта и объекта, здесь возникают время и пространство как формы этого различения. Рефлексия есть точка, где субъект впервые осознает себя как субъекта, отличного от объекта. Но это осознание есть осознание разрыва, утраты тождества. Субъект знает, что он созерцает, но он не знает, что созерцаемое есть он сам.

Третий момент: Wille (воля). Это акт, в котором субъект стремится преодолеть разрыв, восстановить утраченное тождество. Воля есть не просто желание или намерение. Это — усилие (Trieb) сделать объект субъективным, а субъект объективным, привести их к совпадению. Воля действует в истории, в морали, в праве, в искусстве. Она есть движущая сила перехода от одной потенции к другой. В акте воли субъект не просто знает о разрыве — он пытается его снять.

Важнейшая особенность шеллинговского процесса: три момента не следуют друг за другом линейно. Они сосуществуют как потенции. В любой момент работы ГМ все три акта присутствуют, но один из них доминирует, определяет режим работы. В природе (первая эпоха) доминирует Anschauung. Субъект созерцает, но не рефлектирует и не волит (или волит слепо, как Trieb). В рефлексии (вторая эпоха) доминирует Reflexion. Субъект знает о своем различении с объектом, но не может его преодолеть. В истории (третья эпоха) доминирует Wille. Субъект пытается реализовать тождество в действии, в праве, в государстве. В эстетическом акте (высшая точка) все три момента совпадают. Созерцание, рефлексия и воля работают как один акт. В этом акте ГМ достигает своей цели — осознания собственного тождества — и одновременно останавливается, потому что цель достигнута (но это остановка не смерть, а пауза, после которой процесс может начаться заново на новом уровне).

Исчезновение картезианского «Я» как субстанции и замена его триадическим процессом Anschauung — Reflexion — Wille имеет два фундаментальных следствия. Первое: субъект не может быть познан как объект. Нет никакой «сущности» субъекта, которую можно было бы исследовать. Есть только акты, которые субъект совершает, и в этих актах он исчерпывает себя полностью. Вне актов он не существует. Второе: субъект не может быть репрезентирован в понятиях. Понятие фиксирует то, что есть. Субъект у Шеллинга не есть — он становится. Поэтому любая дефиниция субъекта будет ложной или, по крайней мере, недостаточной. Субъект может быть только созерцаем (в интеллектуальном созерцании), но не определен. Именно поэтому Шеллинг нуждается в эстетической интуиции как высшем органе философии — только в акте искусства субъект может быть схвачен в его процессуальной целостности, не будучи редуцирован к объекту и не исчезая в абстрактном тождестве.

Часть III. Грамматика параллелизма: Сборка мира из операторов. Глава 3.1. Первая эпоха: От «Ur-Empfindung» к «produktive Anschauung».

3.1.1. Грамматический анализ § 5 (Vom Princip des transscendentalen Idealismus).

Алгоритм нахождения «абсолютно достоверного» (das absolut Gewisse). Сравнение с алгоритмами Декарта (cogito, ergo sum) и Фихте (Ich bin)

Пятый параграф «Системы трансцендентального идеализма» открывается исследованием того, что может служить абсолютно достоверным принципом философии. Шеллинг не просто принимает готовый принцип от предшественников, а разворачивает алгоритм его нахождения. Этот алгоритм включает три последовательные операции, каждая из которых отсекает то, что не может быть абсолютным.

Первая операция: отрицание всего, что дано как объект. Шеллинг начинает с картезианского жеста сомнения. Ни один объект, ни одно содержание, которое может быть представлено как нечто отличное от субъекта, не может претендовать на абсолютную достоверность. Объекты могут быть иллюзорными (как во сне), могут быть сконструированными (как в заблуждении), могут быть искаженными (как в чувственном восприятии). В отличие от Декарта, который использует сомнение как методический инструмент для достижения несомненного, Шеллинг использует его как оператор очищения. То, что остается после этого очищения, не есть еще принцип, но есть поле, на котором принцип может быть найден.

Вторая операция: фиксация субъективного как условия возможности объективного. В отличие от Декарта, который от сомнения переходит к акту мышления (cogito), а от акта мышления к существованию (sum), Шеллинг не делает вывода. Он не говорит: «я мыслю, следовательно, я существую». Он говорит: «всякое знание есть совпадение субъективного и объективного, следовательно, условием возможности этого совпадения является то, что субъективное и объективное изначально тождественны». Здесь нет импликации ergo. Есть констатация необходимой предпосылки. Если есть знание, то должно быть тождество. Но знание есть. Следовательно, тождество есть. Однако это «следовательно» у Шеллинга не работает как вывод. Это — указание на то, что знание само себя обосновывает, не нуждаясь во внешнем гаранте.

Третья операция: отказ от субстантивации принципа. У Декарта принципом становится субстанция — res cogitans. У Фихте принципом становится акт — Tathandlung, который полагает сам себя. У Шеллинга принцип не может быть ни субстанцией, ни актом. Потому что и субстанция, и акт предполагают различие между тем, что действует, и действием, между носителем и процессом. Шеллинговский принцип есть безразличие (Indifferenz) субъективного и объективного, которое не может быть ни тем, ни другим. Он не есть нечто, что может быть положено (как у Фихте), и не есть нечто, что может быть выведено (как у Декарта). Он есть только в акте своего схватывания, и этот акт есть интеллектуальное созерцание.

Сравнение с алгоритмом Декарта. Декарт идет от сомнения к мышлению, от мышления к существованию. Его алгоритм линейный: A (cogito) → B (sum). Импликация ergo требует, чтобы мышление и существование были различны (иначе вывод не имел бы смысла). Различие сохраняется, но связывается через Бога-гаранта. У Шеллинга нет линейного вывода и нет Гаранта. Тождество субъективного и объективного не выводится и не постулируется. Оно схватывается непосредственно в акте интеллектуального созерцания, который есть сам принцип, а не путь к принципу.

Сравнение с алгоритмом Фихте. Фихте начинает с акта полагания: Ich setzt sich selbst. Принцип есть действие, которое производит само себя. У Фихте сохраняется различие между actus (действием) и potentia (способностью действовать). Даже в Tathandlung есть момент потенции, который актуализируется. У Шеллинга нет этого различия. Нет способности, которая актуализируется. Есть только чистая актуальность, которая не имеет потенции вне себя. Именно поэтому принцип Шеллинга не может быть выражен в proposition (суждении) типа «Ich bin» или «cogito ergo sum». Он может быть только показан, только созерцаем. В этом смысле § 5 не дает принципа в виде формулы, а описывает процедуру, следуя которой читатель может прийти к интеллектуальному созерцанию. Алгоритм Шеллинга — это не дедукция принципа, а инструкция по его обретению. Абсолютно достоверное (das absolut Gewisse) не есть proposition. Это — состояние, в котором исчезает различие между знающим и знаемым, между субъектом и объектом. Это состояние и есть работа ГМ в ее высшем режиме.

3.1.2. Операторная сборка Materie.

Детальный разбор трех моментов конструирования: Magnetismus (Länge) — Electricität (Breite) — Chemismus (Dicke)

В разделе «Deduction der Materie» Шеллинг разворачивает операторную сборку материи как трехмоментный процесс. Материя не дана как готовая вещь и не выводится из более фундаментальной субстанции. Она конструируется из операторов, из взаимодействия противоположных сил. Каждый из трех моментов соответствует определенной стадии этого конструирования и определенному типу физического взаимодействия, которое в эмпирической природе проявляется как особая сила.

Первый момент: Magnetismus (магнетизм) как конструирование длины (Länge). На этой стадии действуют две противоположные силы: экспансивная (Repulsivkraft), стремящаяся к бесконечному расширению, и контрактивная (Attractivkraft), стремящаяся к сжатию в точку. Их взаимодействие порождает линию (Linie) — первую пространственную размерность. Магнетизм есть фиксация этого взаимодействия в виде полярности (северный и южный полюса), которая еще не вышла за пределы одномерности. В эмпирической природе магнетизм проявляется как сила, действующая в длине, в линии. Шеллинг не описывает магнетизм как свойство некоторых тел (железа, магнетита), а выводит его как необходимый первый момент конструирования любой материи. Если нет магнетизма, нет линии, нет первого измерения, нет материи вообще. Магнетизм есть не особое свойство, а универсальный оператор конституирования длины.

Второй момент: Electricität (электричество) как конструирование ширины (Breite). Вторая стадия возникает, когда противоположные силы, которые в магнетизме были сжаты в линию, начинают действовать в разных направлениях. Если в магнетизме экспансивная и контрактивная силы еще привязаны к одной линии, то в электричестве они разделяются. Возникает поверхность (Fläche) — вторая пространственная размерность. Электричество есть фиксация этого разделения в виде противоположности положительного и отрицательного зарядов, которые уже не привязаны к одной линии, а могут распределяться по поверхности. В эмпирической природе электричество проявляется как сила, действующая в длине и ширине, покрывающая поверхность тел. Шеллинг подчеркивает, что электричество не может существовать без магнетизма (как поверхность не может существовать без линии), но магнетизм может существовать без электричества (как линия может существовать без поверхности). Это отношение включения, а не выведения.

Третий момент: Chemismus (химизм) как конструирование толщины (Dicke). Третья стадия возникает, когда разделенные силы вновь соединяются, но уже не в линии (как в магнетизме) и не на поверхности (как в электричестве), а в объеме (Körper). Химизм есть фиксация этого соединения в виде взаимопроникновения (Durchdringung) противоположных сил в каждой точке объема. В эмпирической природе химизм проявляется как сродство (Affinität), как способность различных веществ соединяться в новое целое, где исходные противоположности не исчезают, а удерживаются в равновесии. Химический процесс (химический синтез, химическая реакция) есть эмпирическая манифестация этого третьего момента конструирования. Шеллинг утверждает, что без химизма нет объема, нет трехмерной материи. Три измерения (Länge, Breite, Dicke) суть не свойства уже готового пространства, а результаты трех последовательных операций конструирования. Пространство не есть вместилище материи. Пространство есть продукт работы ГМ на стадии конструирования материи.

Важнейшая особенность шеллинговской сборки: три момента не следуют друг за другом во времени и не выводятся один из другого логически. Они сосуществуют как потенции. В любой материи одновременно присутствуют магнетизм, электричество и химизм, но один из них может доминировать, определяя тип материи (твердое тело, жидкость, газ, живое вещество). В неорганической природе доминирует магнетизм (линия, полярность), электричество и химизм подавлены. В органической природе, напротив, доминирует химизм (взаимопроникновение, сродство), а магнетизм и электричество отступают на второй план. Шеллинг не объясняет переход от одного типа материи к другому через историю Земли (геологию) или через эволюцию (в дарвиновском смысле). Переход от неорганического к органическому есть не временной процесс, а смена доминирующей потенции в одном и том же операторном составе.

Шеллинг как первый грамматический физик: A-класс конструирует не метафизику, а физическую реальность из операторов.

Шеллинг совершает радикальный сдвиг: операторы A-класса, которые у Платона и Аристотеля конституировали метафизические сущности (идеи, сущности, субстанции), у Шеллинга конституируют физическую реальность. Материя, пространство, время, сила, поле, вещество — все это не дано, а сконструировано из взаимодействия операторов. ГМ Шеллинга — это не метафизическая машина, производящая онтологии, а физическая машина, производящая природу из операторных взаимодействий. Шеллинг не описывает природу, он выводит ее из операторов. Он не объясняет, почему магнетизм действует так, а не иначе, — он показывает, что магнетизм есть необходимый момент конструирования длины, и без него никакая материя невозможна. Это не физика в эмпирическом смысле (где законы извлекаются из наблюдений). Это — грамматическая физика, где физические законы выводятся из операторной структуры ГМ. В этом смысле Шеллинг предвосхищает некоторые идеи теоретической физики XX века, где физическая реальность также описывается не как данность, а как продукт взаимодействия операторов (квантовая механика, теория поля). Разница в том, что Шеллинг выводит свои операторы из структуры самосознания, а не из экспериментальных данных. Его физика — это трансцендентальная физика, физика условий возможности физического. Именно за это Шеллинг получает упреки в натурфилософском спекулятивизме, но именно это делает его ГМ уникальной: в ней метафизический аппарат служит не для конструирования потусторонних сущностей, а для конструирования самой природной реальности, в которой мы живем и которую мы познаем через экспериментальную физику. Экспериментальная физика, по Шеллингу, есть лишь эмпирическая манифестация того, что уже сконструировано на уровне операторов.

3.1.3. Сбой первой эпохи: Утрата субъекта в объекте (Das Ich findet sich als begränzt → Ding an sich). Необходимость перехода ко второй эпохе (рефлексии).

Первая эпоха истории самосознания, как ее описывает Шеллинг, достигает своего завершения в акте продуктивного созерцания (produktive Anschauung). На этом уровне субъект бессознательно производит материю, пространство, время, весь природный мир. Однако сам этот акт производства остается для субъекта невидимым. Субъект не знает, что он производит объект. Он находит себя уже внутри сконструированной реальности, уже ограниченным ею. Грамматически это фиксируется в конструкции Das Ich findet sich als begränzt — «Я находит себя как ограниченное». Здесь нет активного полагания (как у Фихте), нет само-конституирования (как у Канта). Есть пассивная констатация: я обнаруживаю, что я уже ограничен, уже определен, уже нахожусь внутри пределов.

Это нахождение себя как ограниченного есть первая форма рефлексии, но рефлексии еще не осознавшей себя. Субъект смотрит на себя, но видит не себя, а нечто иное. Он видит свою ограниченность, но не видит, что эта ограниченность есть продукт его собственной деятельности. Ограничение предстает перед ним как нечто внешнее, как нечто, что ему противостоит. Это нечто, что противостоит субъекту как его граница, и есть Ding an sich — вещь сама по себе. У Шеллинга Ding an sich не есть непознаваемая трансцендентная реальность (как у Канта) и не есть невыводимый остаток (как у Фихте). Вещь в себе есть сам субъект, взятый с его объективной стороны, но субъект об этом не знает. Он отчуждает свою собственную деятельность, принимает продукт своего производства за независимую от него реальность.

Сбой первой эпохи заключается в том, что субъект теряет себя в объекте. Он производит мир, но этот мир предстает перед ним как чужой, как данный, как не-Я. Субъект оказывается внутри собственной продукции, не узнавая в ней себя. Это не логическая ошибка и не эмпирическая случайность. Это необходимый момент работы ГМ. Если бы субъект сразу знал, что он производит мир, не было бы ни природы (как независимой реальности), ни познания (как процесса открытия), ни истории (как борьбы с сопротивлением мира). Необходимо, чтобы субъект забыл себя в объекте, чтобы объект стал для него самостоятельным. Только тогда возможны наука, техника, искусство, мораль — вся та деятельность, в которой субъект постепенно узнает себя в мире и мир в себе.

Но сбой первой эпохи не может быть окончательным. Если бы субъект навсегда остался в состоянии утраты себя в объекте, не было бы никакого развития, никакой истории. Сознание осталось бы на уровне животного восприятия, где есть только созерцание и реакция на стимулы. Поэтому ГМ должна перейти ко второй эпохе. Необходимость этого перехода заложена в самом сбое. Обнаружив себя как ограниченное, субъект не может остаться в этом состоянии. Ограничение требует преодоления. То, что дано как внешний предел, должно быть либо принято как непреодолимое (что ведет к фатализму, к материализму, к позитивизму), либо понято как продукт собственной деятельности. Шеллинг выбирает второе. Но чтобы понять ограничение как продукт своей деятельности, субъект должен перейти от созерцания природы (первая эпоха) к созерцанию самого созерцания (вторая эпоха). Он должен сделать объектом не природу, а свою собственную деятельность по производству природы. Это и есть рефлексия (Reflexion).

Переход к рефлексии не есть решение проблемы, а ее перенос на новый уровень. На второй эпохе субъект уже знает, что он производит свой объект. Но он еще не знает, что этот объект тождествен ему. Появляется новое различие: между внутренним (субъективным) и внешним (объективным), между временем (форма внутреннего чувства) и пространством (форма внешнего чувства). Субъект теперь знает, что мир есть его продукт, но не знает, как продукт может быть тождествен производителю. Эта апория будет разворачиваться на протяжении всей второй эпохи, чтобы найти свое разрешение только на третьей эпохе — в свободном волении и, наконец, в эстетическом акте. Сбой первой эпохи, таким образом, есть не поломка, а двигатель: без утраты субъекта в объекте не было бы ни необходимости познания, ни возможности истории, ни желания свободы. ГМ нуждается в этом сбое, чтобы запустить механизм своего собственного развития.

Глава 3.2. Вторая эпоха: От продуктивного созерцания к рефлексии и организму.

3.2.1. Возникновение внутреннего (Zeit) и внешнего (Raum) чувства как результат сбоя.

Сбой первой эпохи — утрата субъекта в объекте, превращение продукта деятельности в независимую вещь в себе — не остается просто негативным событием. Он порождает новую структуру, новое различение, которое становится фундаментом всей второй эпохи. Это различение между внутренним и внешним чувством, между временем и пространством.

Когда субъект находит себя как ограниченный (Das Ich findet sich als begränzt), он сталкивается с двумя различными типами ограничения. Первый тип: ограничение, которое он переживает как принадлежащее ему самому. Это то, что не может быть отчуждено, что остается при субъекте даже когда он мыслит себя отдельно от мира. Это — внутреннее чувство (innere Sinn), форма которого есть время (Zeit). Время есть способ, которым субъект переживает свою собственную деятельность как последовательность. Даже если внешний мир исчезнет, субъект все равно будет переживать смену своих состояний во времени. Время неотчуждаемо. Второй тип: ограничение, которое субъект переживает как исходящее извне, как сопротивление, которое он не может объяснить из себя. Это — внешнее чувство (äussere Sinn), форма которого есть пространство (Raum). Пространство есть способ, которым субъект представляет себе независимый от него мир вещей, расположенных вне друг друга.

Возникновение времени и пространства как различных форм чувственности есть не произвольное событие и не эмпирический факт. Это — необходимый результат сбоя первой эпохи. Если бы субъект не утратил себя в объекте, не было бы нужды различать внутреннее и внешнее. Субъект пребывал бы в неразличенном тождестве с миром. Но утрата произошла. Субъект оказался внутри собственной продукции, не узнавая ее. Чтобы ориентироваться в этой продукции, он вынужден различать: что во мне, а что вне меня? Время отвечает на вопрос «что во мне?» — это последовательность моих собственных состояний. Пространство отвечает на вопрос «что вне меня?» — это сосуществование вещей, независимых от меня.

Важнейшее отличие от Канта: у Канта время и пространство суть априорные формы чувственности, которые делают возможным опыт. Они даны до опыта и не выводятся из опыта. У Шеллинга время и пространство возникают в результате сбоя, они имеют историю, они есть продукты развития ГМ. Они не были вечными формами, предшествующими сознанию. Они появились в определенный момент — когда субъект утратил себя в объекте и был вынужден различать внутреннее и внешнее. В этом смысле Шеллинг историзирует Канта: априорные формы чувственности имеют генезис, но этот генезис не эмпирический (не во времени) и не логический (не в понятиях), а трансцендентально-исторический (в эволюции самосознания).

Различение времени и пространства как форм внутреннего и внешнего чувства порождает новую апорию. Время и пространство различны, но они должны быть как-то связаны, потому что опыт дает нам вещи, которые находятся одновременно и в пространстве, и во времени. Как возможно их единство, если они произошли из различения? Шеллинг отвечает: единство времени и пространства есть не их исходное тождество (как у Канта, где обе формы даны в трансцендентальном субъекте изначально), а продукт их взаимного ограничения. Пространство есть внешнее чувство, но оно становится формой внешнего только через отношение к внутреннему. Время есть внутреннее чувство, но оно становится формой внутреннего только через отношение к внешнему. Они конституируют друг друга в акте различения. Нет времени до пространства и пространства до времени. Они возникают одновременно как два полюса одного и того же разрыва. Именно поэтому в эмпирическом восприятии они всегда даны вместе: мы не можем представить вещь в пространстве, не представляя ее во времени (вещь длится), и не можем представить вещь во времени, не представляя ее в пространстве (время требует смены положений). Это не случайная корреляция, а структурная необходимость: время и пространство суть две стороны одного и того же сбоя, одной и той же утраты субъектом себя в объекте.

Возникновение времени и пространства как различных форм чувственности открывает возможность для новой операции — рефлексии (Reflexion). Теперь субъект может направить свое внимание либо внутрь (на свои собственные состояния во времени), либо вовне (на независимые от него вещи в пространстве). Но на этом этапе рефлексия еще не знает, что внешнее есть продукт внутреннего. Она фиксирует различие как данность, не задаваясь вопросом о его происхождении. Задача второй эпохи — постепенно, через ряд операторов (организм, свобода, история), привести субъекта к пониманию того, что различие между временем и пространством, между внутренним и внешним, есть не онтологическая данность, а необходимый момент самоконституирования субъекта. И только на третьей эпохе, в акте свободного воления, субъект сможет не только различать, но и преодолевать это различие, реализуя тождество в действии.

3.2.2. Грамматический анализ Deduction des Organischen.

Грамматический маркер: Конструкции с als (как) и gleichsam (как бы).

В разделе дедукции органического Шеллинг использует два грамматических маркера, которые сигнализируют о переходе от описания механики к описанию организма. Первый маркер — союз als («как»). Конструкция «А есть как В» указывает на то, что А не есть В в собственном смысле, но может быть рассмотрено так, как если бы оно было В. Это не утверждение тождества (как в identisch ist mit) и не утверждение различия (как в эмпирическом описании). Это — оператор аналогии, переноса значения с одного регистра на другой. Второй маркер — наречие gleichsam («как бы», «словно»). Оно усиливает модальность als, подчеркивая, что речь идет не о прямом описании, а о моделировании, о фиксации структурного сходства при онтологическом различии. Организм не есть машина, но его можно описывать так, как если бы он был машиной. Организм не есть произведение искусства, но он выглядит так, как если бы был создан по замыслу.

Использование этих маркеров указывает на то, что организм не может быть описан ни в терминах чистой механики (где все отношения внешни и детерминированы), ни в терминах чистой телеологии (где все отношения внутренни и целеполагаемы). Организм требует двойного языка: языка причин и языка целей. И операторы als и gleichsam позволяют удерживать оба языка одновременно, не сводя один к другому и не впадая в противоречие.

Организм как грамматический маркер «цели без намерения» (Zweck ohne Bewusstseyn) — предвосхищение Канта и связь с Лейбницем

Шеллинговское определение организма — Zweck ohne Bewusstseyn, «цель без сознания» (или «цель без намерения»). Организм ведет себя так, как если бы он преследовал цель (самосохранение, рост, размножение), но у него нет сознательного представления об этой цели. Корень питает лист, лист питает корень, цветок производит семя, семя производит новый организм — во всей этой сложной системе нет ни одного элемента, который обладал бы представлением о целом. Тем не менее, целое функционирует как если бы оно было спроектировано разумным конструктором.

Это определение предвосхищает кантовскую «естественную цель» (Naturzweck) из «Критики способности суждения». Кант также определяет организм как продукт природы, в котором часть существует ради целого, а целое — ради частей, и где причинность частей не может быть объяснена чисто механически. Кант вводит рефлектирующую способность суждения, которая судит об организме так, как если бы он был создан по цели. Шеллинг идет дальше Канта: для него организм не только судится как цель, но и конституируется как цель без сознания на уровне самой ГМ, до всякого рефлектирующего суждения. Организм есть не регулятивный принцип (как у Канта), а конститутивный продукт работы ГМ на определенном этапе ее развития.

Связь с Лейбницем здесь также очевидна. Лейбниц также описывал организм как машину, которая является машиной в своих частях, но не является машиной в своем целом (поскольку части машины не производят целое, а целое производится механиком). У Лейбница организм отличается от искусственной машины тем, что его части сами являются организмами, и так до бесконечности. У Шеллинга организм отличается от механизма тем, что в нем противоположные стремления (экспансия и контракция, производство и ограничение) находятся в равновесии, которое не может быть объяснено из внешнего толчка. Это равновесие есть имманентное свойство организма, а не результат внешнего конструирования.

Различие между Шеллингом и Лейбницем: у Лейбница организм состоит из монад, которые не имеют окон и не взаимодействуют, их гармония предустановлена Богом. У Шеллинга организм не нуждается в трансцендентном Гаранте. Равновесие противоположных сил удерживается самим организмом. Организм есть самодостаточная система, которая производит и ограничивает себя одновременно. В этом смысле организм для Шеллинга — это модель всей ГМ в миниатюре: организм есть единство сознательного и бессознательного, необходимости и свободы, цели и механизма. Он работает так, как должна была бы работать вся система, если бы она достигла своего высшего единства. Поэтому дедукция органического занимает центральное место во второй эпохе: она показывает, как возможна система, которая сама себя поддерживает, сама себя воспроизводит, сама себя ограничивает, не нуждаясь во внешнем толчке и внешней цели. Организм есть ответ ГМ на сбой первой эпохи: в организме субъект уже не просто теряет себя в объекте, а узнает в объекте структуру, аналогичную своей собственной. Организм — это первое зеркало, в котором субъект видит себя, хотя еще не знает, что это он.

3.2.3. Сбой второй эпохи: Замыкание в механизме необходимости. Необходимость третьей эпохи — свободы.

Вторая эпоха, несмотря на все свои достижения — конституирование времени и пространства, различение внутреннего и внешнего чувства, дедукцию организма как цели без намерения, — наталкивается на фундаментальную границу. Эта граница есть замыкание в механизме необходимости. На протяжении всей второй эпохи субъект действует, но его действие остается действием, которое он не выбрал. Он вынужден производить (gezwungen zu produciren), вынужден рефлектировать, вынужден различать внутреннее и внешнее. Даже когда он познает организм и узнает в нем структуру, аналогичную своей собственной, он не знает, что эта структура есть продукт его собственной деятельности. Организм предстает перед ним как данность, как нечто, что есть независимо от него. Субъект видит в организме равновесие противоположных сил, видит цель без намерения, но он не видит, что это равновесие есть его собственное равновесие, что эта цель есть его собственная цель, только еще не осознанная им как его собственная.

Сбой второй эпохи, таким образом, есть замыкание в рефлексии, которая не может выйти за свои пределы. Субъект знает, что он есть субъект, отличный от объекта. Он знает, что его деятельность производит объект. Но он не знает, как возможен переход от субъективного к объективному, от внутреннего к внешнему, от цели к механизму. Рефлексия показывает различие, но не может его преодолеть. Субъект остается в круге необходимости: каждое его действие есть ответ на внешний стимул или внутреннюю необходимость, но не есть действие, которое он выбрал свободно. Вторая эпоха дает субъекту знание, но не дает ему свободы.

В чем состоит этот механизм необходимости? Он состоит в том, что на второй эпохе все действия субъекта могут быть объяснены из предыдущих состояний. Субъект созерцает природу, потому что он вынужден ее созерцать (иначе не было бы опыта). Он рефлектирует, потому что он вынужден рефлектировать (иначе он не отличал бы себя от мира). Он конструирует организм, потому что вынужден конструировать организмы (иначе он не мог бы объяснить самоподдерживающиеся системы). На каждом шагу есть причина и следствие, есть толчок и ответ. Нет места для действия, которое начинается с самого субъекта, которое не имеет достаточной причины в предшествующем состоянии. Субъект второй эпохи — это субъект необходимости, субъект, подчиненный закону причинности. Он может познавать необходимость, но не может ее нарушить. Он может описывать организм как цель без намерения, но сам остается внутри механизма, где его собственные действия имеют внешние причины.

Это замыкание в механизме необходимости есть сбой, потому что оно противоречит изначальной задаче ГМ. ГМ должна объяснить знание как совпадение субъективного и объективного. Но на второй эпохе субъект знает объект, но не знает, что объект есть он сам. Знание есть, но тождества нет. Субъект и объект различны, их совпадение не реализовано. Более того, на второй эпохе нет даже пути к этому совпадению, потому что каждый шаг познания только укрепляет различие. Чем больше субъект познает, тем больше он отличает себя от объекта. Чем точнее его знание, тем жестче необходимость, которой он подчиняется.

Необходимость третьей эпохи — свободы — возникает как ответ на этот сбой. ГМ не может оставаться в состоянии замыкания. Она должна найти способ, которым субъект может действовать не по необходимости, а по собственному выбору. Действие, которое не имеет достаточной причины в предшествующем состоянии, но начинается с самого субъекта. Действие, которое не отвечает на внешний толчок, а порождает себя из себя. Такое действие и есть свободное воление (freier Wille). Третья эпоха начинается с акта самоопределения (Act der Selbstbestimmung), в котором субъект не находит себя уже определенным (как в первой эпохе) и не определяет себя через противопоставление объекту (как во второй), а определяет себя из себя, без внешней причины и без внешней цели. В этом акте субъект впервые становится свободным.

Но свобода не дана как готовое свойство. Она должна быть реализована в действии, в истории, в праве, в государстве, в искусстве. Третья эпоха — это эпоха практической философии, где субъект не познает необходимость, а творит свободу. Переход от второй эпохи к третьей не есть логический вывод и не есть временной процесс. Это — скачок (Sprung), который не может быть выведен из предыдущего. Субъект либо решается на свободу, либо остается в замыкании необходимости. ГМ не может принудить к свободе — она может только показать, что без свободы невозможно разрешение сбоя второй эпохи. Свобода постулируется как необходимый постулат разума, но этот постулат не может быть доказан теоретически. Он может быть только осуществлен в действии. Третья эпоха, таким образом, есть не столько решение сбоя, сколько его перенос в практическую плоскость. Сбой не исчезает — он становится двигателем истории. Субъект должен действовать так, как если бы он был свободен, и в этом действии он становится свободным. Но гарантии, что это произойдет, нет. ГМ может только создать условия для свободы, но не может ее гарантировать. Эта негарантированность и есть цена перехода от необходимости к свободе.

Глава 3.3. Третья эпоха: От рефлексии к свободному волению.

3.3.1. Оператор Wille (воля) как разрыв цепи причинности.

Третья эпоха начинается там, где заканчивается механика необходимости. Если на второй эпохе субъект был вынужден производить, рефлектировать, познавать, то на третьей эпохе он впервые сталкивается с возможностью действия, которое не имеет достаточной причины в предшествующем состоянии. Это действие и есть воля (Wille) в ее подлинном, нередуцированном смысле. Воля не есть желание (Begierde), которое всегда имеет причину в недостатке, и не есть инстинкт (Instinkt), который запрограммирован биологически. Воля есть способность начинать ряд состояний из себя, без того, чтобы это начало было определено чем-то предшествующим. В этом смысле воля есть разрыв цепи причинности. В мире явлений каждое событие имеет свою причину. Воля же есть событие, которое не имеет причины в мире явлений, потому что его причина — сам субъект, взятый в его ноуменальном, вневременном измерении.

Этот разрыв не есть нарушение законов природы. В мире явлений всё остается подчиненным причинности. Воля не отменяет необходимость, но вводит новый тип детерминации — детерминацию через самость, через субъекта, а не через внешние обстоятельства. Субъект может действовать иначе, чем действовал до этого, может выбирать между разными линиями поведения, может начинать новый ряд, не выводимый из предыдущего. Эта способность и есть свобода (Freiheit). Грамматически свобода фиксируется не в индикативе (который описывает то, что есть), а в конъюнктиве и оптативе — в формах, выражающих возможность, долженствование, желание, а не факт. Я могу действовать иначе — это не описание реальности, а выражение свободы.

Грамматический маркер: Act der Selbstbestimmung (акт самоопределения).

Ключевая конструкция третьей эпохи — Act der Selbstbestimmung, акт самоопределения. В отличие от акта полагания у Фихте (где «Я» полагает себя и не-Я), самоопределение не есть полагание чего-то иного. Самоопределение есть определение себя через себя. Субъект не находит себя уже определенным (как в первой эпохе) и не определяет себя через отношение к объекту (как во второй). Он определяет себя из себя, без внешнего образца и без внешней цели. Грамматически самоопределение выражается в возвратных конструкциях: sich selbst bestimmen (определять себя самого). Возвратное местоимение себя указывает на то, что субъект одновременно и определяющее, и определяемое. Нет разрыва между тем, кто определяет, и тем, кто определяется. Они совпадают. Акте самоопределения — это не событие во времени (у него нет длительности), и не событие вне времени (оно происходит в субъекте). Это событие, которое конституирует само время, потому что без свободы нет истории. Свобода есть условие возможности временного ряда, который не сводим к механической причинности.

Самоопределение не может быть выведено из предыдущих состояний. Оно не имеет причины. Оно есть абсолютное начало. В этом его сходство с картезианским cogito, которое также не может быть выведено. Но есть и важное отличие: cogito у Декарта есть акт мышления, который гарантирует существование мыслящей субстанции. Act der Selbstbestimmung у Шеллинга не гарантирует никакой субстанции. Он есть чистое действие, не оставляющее после себя никакого субстрата. Субъект не есть нечто, что имеет способность к самоопределению. Субъект есть само это самоопределение в момент его совершения. Вне акта самоопределения нет субъекта.

Введение kategorischer Imperativ (нравственного закона) как оператора, регулирующего волю изнутри.

Самоопределение было бы произвольным, если бы оно не имело никакого внутреннего принципа. Субъект мог бы выбирать любое действие, и все действия были бы одинаково свободны. Но такая свобода была бы пустой: она не отличалась бы от случайности. Чтобы свобода была осмысленной, чтобы выбор был не произволен, воля должна иметь внутренний закон — закон, который она дает себе сама, не получая его извне. Этот закон и есть kategorischer Imperativ — категорический императив. У Шеллинга, как и у Канта, категорический императив есть формальный закон: действуй так, чтобы максима твоего поступка могла стать всеобщим законом. Но в отличие от Канта, у Шеллинга категорический императив не есть регулятивный принцип, который субъект прилагает к своему действию извне (как судья, оценивающий поступок). Категорический императив есть имманентный оператор самой воли. Воля сама себя ограничивает через этот закон. Она не следует закону, как следуют внешнему предписанию. Она закон и есть в момент своего действия.

Операторная функция категорического императива заключается в следующем. Во-первых, он отличает свободное действие от произвольного. Произвольное действие (Willkür) есть выбор между различными возможностями без внутреннего критерия. Свободное действие (freier Wille) есть выбор, который может быть обоснован перед самим собой через всеобщность своей максимы. Во-вторых, категорический императив вводит различие между добром и злом. Добро есть действие, сообразное с законом; зло — действие, противоречащее закону. Но это различие не дано заранее: оно производится самим актом выбора. Субъект становится добрым или злым не потому, что он выбирает предзаданные ценности, а потому, что он выбирает подчиниться закону или нарушить его. В-третьих, категорический императив обеспечивает связь между свободой индивида и необходимостью рода. Поскольку закон формален, он может быть принят любым разумным существом. Свобода не изолирует субъекта, а соединяет его с другими: все, кто следуют одному и тому же формальному закону, действуют сообща, даже не зная о действиях друг друга.

Категорический императив не есть внешняя инстанция (как Бог у Лейбница, гарантирующий гармонию, или как государство у Гегеля, снимающее противоречие индивида и всеобщего). Он есть внутренний оператор, который встроен в саму структуру воли. Воля, которая определяет себя из себя, не может определять себя произвольно — она должна определять себя по закону, который она сама себе дает. Этот парадокс (свободное подчинение собственному закону) и есть ядро шеллинговской практической философии. Он не разрешим теоретически — он может быть только осуществлен в действии. Категорический императив не описывает реальность (индикатив) и не предписывает поведение (императив в обычном смысле). Он есть оператор, который включает волю в режим самоограничения. Без этого оператора воля была бы либо хаотичной (произвол), либо механической (следование внешним правилам). Категорический императив делает возможным третий путь: действие, которое свободно и необходимо одновременно. Именно эта парадоксальная связка — свобода как необходимость следовать собственному закону — и есть то, что Шеллинг называет нравственностью (Sittlichkeit). Она не есть совокупность правил, не есть система ценностей, не есть результат воспитания. Она есть операторный режим ГМ, в котором воля работает как само-ограничивающаяся, само-законодательная сила. И в этом режиме субъект впервые становится не только познающим и действующим, но и ответственным за свои действия. Ответственность есть коррелят свободы: только тот, кто мог поступить иначе, может нести ответственность за свой поступок. Третья эпоха, таким образом, есть эпоха ответственности. Но ответственность эта не есть бремя — она есть условие возможности субъекта как субъекта. Без свободы нет субъекта. Без ответственности нет свободы. Категорический императив есть оператор, замыкающий эту связку.

3.3.2. Проблема истории: Как свобода индивида и необходимость рода (закон) могут быть тождественны?

Третья эпоха, введя оператор свободной воли и категорический императив как ее внутренний закон, порождает новую фундаментальную проблему. Если каждый индивид свободен и каждый следует своему собственному пониманию нравственного закона, как возможно, чтобы их действия не вступали в конфликт? Как возможно, чтобы свобода одного не уничтожала свободу другого? Как возможно, чтобы из множества свободных действий возникло нечто единое, осмысленное, закономерное — то, что мы называем историей?

Проблема истории, в том виде, как ее формулирует Шеллинг, есть проблема совмещения двух, казалось бы, несовместимых требований. Первое требование: индивид свободен. Его действия не могут быть предвычислены из предыдущих состояний. Он может начать новый ряд, не определяемый прошлым. Второе требование: история как целое должна быть закономерна, иначе она была бы хаотическим нагромождением случайных событий, в котором невозможно было бы распознать ни прогресс, ни регресс, ни смысл. Если каждое действие свободно и непредсказуемо, то история есть просто сумма случайностей. Если история закономерна, то действия индивидов не могут быть свободны — они должны подчиняться законам, которые можно сформулировать и предвычислить.

Шеллинг не принимает ни одну из крайних позиций. Он не становится на сторону фатализма (история предопределена, свобода — иллюзия) и не становится на сторону радикального индетерминизма (история есть хаос, свобода абсолютна). Он ищет третье: историю, в которой свобода и необходимость не исключают, а предполагают друг друга. Решение Шеллинга: свобода индивида и необходимость рода могут быть тождественны, если индивид, следуя своей свободе, непреднамеренно производит то, что необходимо для рода. Он не знает этого. Он не планирует этого. Он действует по своим мотивам, по своему пониманию добра и зла. Но в совокупности, в столкновении и взаимодействии множества свободных воль, возникает нечто, чего никто не планировал и не мог предвидеть. Это нечто и есть история как закономерный процесс.

Это решение имеет два источника. Первый — кантовская идея «естественной истории» человеческого рода. У Канта, в его работах по философии истории, индивиды, следуя своей «необщительной общительности» (ungesellige Geselligkeit), конкурируя и конфликтуя друг с другом, непреднамеренно производят прогресс: развитие права, культуры, просвещения. Второй источник — философия истории Фихте, который также рассматривал историю как постепенное осуществление свободы через столкновение свободных воль. Но Фихте оставался в рамках субъективного идеализма: история есть реализация целей разума, и свобода индивида в конечном счете подчинена этим целям. Шеллинг идет дальше: для него история не есть реализация предзаданного плана разума. Нет плана. Есть только свободные действия и их непреднамеренные последствия. Закономерность истории не предшествует действиям, а возникает из них как их эмерджентное свойство.

Проблема тождества свободы и необходимости, таким образом, переформулируется. Речь идет не о том, чтобы подчинить свободу необходимости (как в детерминизме) или отменить необходимость ради свободы (как в индетерминизме). Речь идет о том, чтобы показать, что необходимость (закон, порядок, прогресс) есть не ограничение свободы, а ее продукт. Свободные индивиды производят необходимость, не зная об этом, не желая этого, иногда даже вопреки своему желанию. История есть имя этого парадоксального производства: непреднамеренное порождение закономерности из свободы.

Но это решение порождает новую трудность. Если индивид не знает о непреднамеренных последствиях своих действий, то как он может быть ответственным за эти последствия? Ответственность, кажется, ограничена сферой намеренного. Если я не знал и не мог знать, что мое действие приведет к катастрофическим последствиям, то как я могу нести за них ответственность? Шеллинг отвечает: ответственность индивида ограничена его намерениями, но история как целое не может быть судима по меркам индивидуальной ответственности. История не есть субъект. Никто не ответственен за историю. История есть процесс, который не имеет автора, но имеет направление. Это направление не задано извне (Богом, Провидением) и не выведено изнутри (из разума). Оно возникает как траектория, по которой движется система свободных воль, постоянно нарушающих равновесие и восстанавливающих его на новом уровне.

Тождество свободы и необходимости в истории есть, таким образом, не тождество двух субстанций (как у Спинозы) и не тождество двух атрибутов (как у Лейбница). Это — тождество процесса и результата. Свобода есть процесс. Необходимость есть результат процесса, взятый в его целостности. Но результат не существует до процесса. Он производится процессом и в процессе. Поэтому тождество свободы и необходимости никогда не может быть дано полностью, в законченной форме. История никогда не завершена. Свобода никогда не реализована окончательно. Тождество есть задача, а не факт. Оно есть то, что должно быть осуществлено в бесконечном прогрессе. Именно этот бесконечный прогресс и есть история. История не имеет конца, потому что свобода не может быть исчерпана. Необходимость не может быть полностью познана. Их тождество есть regulative Idee (регулятивная идея) в кантовском смысле, но у Шеллинга эта идея не привносится извне (как принцип рефлектирующей способности суждения), а имманентна самому историческому процессу. История сама себя регулирует, сама себя направляет, сама себя судит. Нет внешнего гаранта (Бога, Разума, Духа). Есть только свободные индивиды, их конфликты и сотрудничество, и непреднамеренные последствия, которые складываются в то, что мы, оглядываясь назад, называем исторической необходимостью. Эта необходимость есть не причина, а ретроспективная фиксация. Мы не можем предвычислить будущее истории, потому что будущее зависит от свободных решений, которые еще не приняты. Но мы можем понять прошлое как необходимое — потому что оно уже произошло, и его случайность стала для нас необходимостью задним числом. История, по Шеллингу, есть процесс, в котором случайность постоянно превращается в необходимость, а необходимость постоянно порождает новую случайность. Это превращение и есть тождество свободы и необходимости, взятое в его динамическом, длящемся аспекте. Но это тождество не может быть схвачено в понятии — оно может быть только созерцаемо в эстетическом акте, который и будет высшей точкой всей системы.

3.3.3. Введение мета-оператора prästabilirte Harmonie (предустановленная гармония) как временного ответа на сбой истории.

Проблема тождества свободы индивида и необходимости рода, развернутая в предыдущем параграфе, не получает у Шеллинга окончательного теоретического решения. ГМ не может вывести из своих операторов гарантию того, что свободные действия индивидов непреднамеренно произведут закономерный исторический прогресс. Сбой остается: мы должны действовать так, как если бы эта гарантия существовала, но мы не можем ее доказать. Для того чтобы заполнить этот разрыв, Шеллинг вводит мета-оператор prästabilirte Harmonie — предустановленную гармонию.

У Лейбница предустановленная гармония есть отношение между монадами. Монады не имеют окон, они не взаимодействуют друг с другом. Их состояния синхронизированы Богом таким образом, что изменения в одной монаде соответствуют изменениям в другой, как если бы они взаимодействовали. Гармония здесь есть связь без каузальности, соответствие без контакта. Бог-Гарант обеспечивает эту гармонию, будучи трансцендентен миру монад. Гармония предустановлена — то есть установлена до начала работы системы, как настройка часов перед их запуском.

Шеллинг заимствует этот термин, но наполняет его новым, принципиально иным содержанием. У Шеллинга предустановленная гармония есть не отношение между монадами (которых у него нет), а отношение между свободой и необходимостью в истории. Свободные индивиды действуют по своим мотивам, не зная о действиях других. Необходимость исторического процесса есть результат, который никто не планировал. Гармония между ними означает, что свобода и необходимость не конфликтуют, а соответствуют друг другу. Индивид свободен, и его свобода не разрушает историческую закономерность. История закономерна, и эта закономерность не отменяет свободы индивида.

Однако у Шеллинга, в отличие от Лейбница, нет трансцендентного Гаранта, который бы устанавливал эту гармонию. Бог не выступает как часовщик, настраивающий систему извне. Шеллинг, оставаясь в рамках имманентной философии, не может ввести трансцендентную инстанцию. Поэтому гармония у него не предустановлена в том смысле, в каком она предустановлена у Лейбница. Она не установлена кем-то до начала процесса. Она устанавливается самим процессом, но — и это важно — не может быть гарантирована. Мы должны верить, что гармония существует, но мы не можем этого знать. Мета-оператор предустановленной гармонии у Шеллинга есть, таким образом, не теоретический принцип, а практический постулат. Мы должны действовать так, как если бы гармония была предустановлена. Мы должны предполагать, что наши свободные действия не разрушат историю, а впишутся в нее. Без этого постулата не было бы мотивации к действию. Если бы мы знали, что наши действия произвольны и не имеют никакого отношения к исторической закономерности, мы могли бы впасть в апатию или цинизм. Если бы мы знали, что история полностью предопределена, мы могли бы впасть в фатализм. Постулат гармонии есть то, что позволяет действовать в условиях неопределенности.

Сравнение: У Лейбница гармония — между монадами, у Шеллинга — между свободой и необходимостью в истории.

Различие между лейбницевской и шеллинговской версиями предустановленной гармонии может быть сведено к трем пунктам.

Первый пункт: предмет гармонии. У Лейбница гармония связывает монады — непротяженные, невзаимодействующие субстанции. У Шеллинга гармония связывает свободу и необходимость — два полюса одного и того же процесса. У Лейбница гармония пространственна (монады сосуществуют) и временна (их состояния синхронизированы). У Шеллинга гармония исторична: она разворачивается во времени как прогресс.

Второй пункт: гарант гармонии. У Лейбница гарант — Бог, трансцендентный миру. У Шеллинга нет трансцендентного гаранта. Гармония не гарантирована. Она есть постулат, а не факт. Это радикальное различие. Для Лейбница предустановленная гармония есть теоретическое объяснение того, как возможно взаимодействие без взаимодействия. Для Шеллинга она есть практическое условие возможности действия в истории. Лейбниц может доказать существование Бога (через свои теодицеи и аргументы), и тогда гармония получает гарантию. Шеллинг не может доказать существование никакого гаранта, оставаясь в рамках трансцендентальной философии. Гармония остается верой (Glaube), а не знанием (Wissen).

Третий пункт: функция гармонии. У Лейбница гармония объясняет статическое соответствие состояний монад в каждый момент времени. У Шеллинга гармония объясняет динамическое соответствие между свободными действиями и историческим результатом. У Лейбница гармония предшествует процессу. У Шеллинга гармония возникает в процессе и вместе с процессом. Ее нельзя установить до истории — она устанавливается историей. Но история еще не завершена, поэтому гармония никогда не дана полностью. Она есть регулятивная идея, направляющая действие, но никогда не достигаемая в полноте.

Введение мета-оператора предустановленной гармонии у Шеллинга есть временный ответ на сбой истории. Он не решает проблему, но позволяет действовать так, как если бы она была решена. Это не теоретическое решение, а практическая установка. Именно поэтому третья эпоха не завершается в рамках теоретической философии. Она переходит в практическую философию (право, государство, историю), а затем — в эстетическую, где проблема тождества свободы и необходимости находит свое высшее, хотя и мгновенное, разрешение в акте художественного творчества. Предустановленная гармония у Шеллинга — это мост, по которому ГМ переходит от необходимости к свободе, от природы к истории, от познания к действию. Но этот мост не построен из камня — он соткан из веры. И в этом его сила и его слабость одновременно. Сила: вера позволяет действовать там, где знание бессильно. Слабость: вера не может быть обоснована, и она может оказаться иллюзией. Шеллинг принимает этот риск. ГМ не может устранить риск — она может только сделать его видимым.

3.3.4. Сбой третьей эпохи: Предустановленная гармония — это оператор Бога-Гаранта, который Шеллинг не может объяснить, оставаясь в имманенции.

Введение мета-оператора предустановленной гармонии, при всей его эвристической ценности, обнажает фундаментальную границу шеллинговской ГМ. Этот оператор, как было показано, не выводится из имманентных принципов системы. Он постулируется как необходимое условие возможности исторического действия, но его собственное основание остается необъяснимым. Гармония между свободой и необходимостью должна быть, но почему она должна быть? Шеллинг не может ответить на этот вопрос, не выходя за пределы имманенции.

Проблема заключается в следующем. Если Бог-Гарант (в лейбницевском смысле) исключен из системы как трансцендентная инстанция, то гармония должна быть объяснена из имманентных свойств самой ГМ. Но ГМ не может гарантировать, что свободные действия индивидов непреднамеренно приведут к закономерному историческому прогрессу. Она может показать, что это возможно, но не может показать, что это необходимо. Свободные индивиды могут действовать так, что их действия не будут складываться в прогресс. Они могут разрушать друг друга, могут впадать в насилие, могут создавать порядки, которые не являются более совершенными, чем предыдущие. История может быть не прогрессом, а регрессом, не гармонией, а хаосом. Шеллинг не может исключить эту возможность. Но тогда постулат гармонии оказывается произвольным. Он не вытекает из природы субъекта и не диктуется структурой разума. Он есть просто акт веры (Glaube), который не может быть обоснован.

Сбой третьей эпохи состоит в том, что Шеллинг вынужден ввести оператор, который напоминает лейбницевского Бога-Гаранта, но не может дать этому оператору никакого положительного содержания. У Лейбница Бог есть существо, которое из всех возможных миров выбирает наилучший и предустанавливает гармонию между монадами. У Шеллинга нет такого существа. Гармония постулируется, но тот, кто ее устанавливает, отсутствует. Получается гармония без гармонизатора, порядок без упорядочивающего начала. Это не столько решение, сколько указание на нерешенность проблемы.

Шеллинг, конечно, осознает эту трудность. Он не пытается скрыть ее или снять через диалектику. Он фиксирует ее как неизбежный остаток, как то, что не может быть схвачено понятием, но может быть только пережито в действии. История, по Шеллингу, есть процесс, в котором гармония не дана, а задана. Мы должны действовать так, как если бы она существовала, и в этом действии она может возникнуть. Но может и не возникнуть. Риск неудачи неотменим. ГМ не может гарантировать успех — она может только создать условия, при которых успех возможен. Но этого достаточно, чтобы действовать. Недостаточно, чтобы знать.

Сбой третьей эпохи есть, таким образом, не поломка, а граница. ГМ доходит до предела своей объяснительной силы и упирается в то, что не может быть объяснено. Предустановленная гармония есть имя этой границы. Она указывает на то, что между свободой и необходимостью нет гарантированного тождества, но есть отношение, которое требует постоянного усилия, постоянного действия, постоянной веры. Шеллинг не может переступить эту границу, оставаясь в рамках теоретической философии. Он может только показать, что за ней лежит область практической философии (право, государство, мораль) и, наконец, область эстетического, где граница между свободой и необходимостью, сознательным и бессознательным, индивидом и родом временно снимается в акте художественного творчества. Эстетический акт есть для Шеллинга не решение проблемы, а ее эмпирическая манифестация — точка, где гармония не постулируется, а переживается. Но это переживание мгновенно, оно не может быть продлено на всю историю. История остается процессом без гарантий.

В этом пункте обнаруживается глубокое различие между Шеллингом и Гегелем. Гегель не нуждается в предустановленной гармонии, потому что у него абсолютный дух разворачивается в истории с необходимостью. История у Гегеля есть логика, ставшая временем. У Шеллинга история не может быть выведена из логики. Между свободой и необходимостью нет необходимой связи. Есть только постулат, вера, риск. В этом смысле Шеллинг ближе к Кьеркегору (который также подчеркивал роль веры и риска) и к экзистенциализму, чем к гегелевскому панлогизму. Но эта близость не означает, что Шеллинг нашел выход из сбоя. Он лишь сделал его видимым и показал, что ГМ не может устранить этот сбой, оставаясь в рамках имманенции. Сбой третьей эпохи остается открытым, переходя в вопрос: возможна ли история без Бога-Гаранта? Шеллинг отвечает: возможна, но только как риск, как ставка, как действие в условиях неопределенности. ГМ не может дать большего. И это — не недостаток, а честность. Машина не должна обещать то, чего она не может выполнить. Она должна только показывать свои возможности и свои границы. Шеллинг показывает и то и другое. Сбой третьей эпохи есть фиксация границы, за которой начинается область, не подвластная ГМ. Эта область — не трансцендентное, не потустороннее, а сама история в ее фактичности, в ее непредсказуемости, в ее риске. ГМ может описать условия, при которых история возможна, но не может предсказать, какой она будет. История остается открытой, и эта открытость есть свобода. Сбой третьей эпохи, таким образом, есть не поражение ГМ, а ее самопознание: машина узнает, что она не может все контролировать, и это узнание есть условие ее собственного развития. Без сбоя нет движения. Без границы нет свободы. Без риска нет истории.

Часть IV. Мета-оператор эстетического: ГМ 5.3как решение и новый сбой.

Глава 4.1. Философия искусства как высший орган ГМ.

4.1.1. Анализ финального раздела «Hauptsätze der Philosophie der Kunst».

Финальный раздел «Системы трансцендентального идеализма» — «Hauptsätze der Philosophie der Kunst» (Основоположения философии искусства) — не является приложением к системе и не ее украшением. Это кульминация ГМ, точка, в которой все операторные линии сходятся и где проблема, остававшаяся неразрешимой на протяжении трех эпох, находит свое временное разрешение. Шеллинг помещает философию искусства в центр системы, потому что только в эстетическом акте субъект может пережить то, что не может быть выведено понятийно: тождество сознательного и бессознательного, свободы и необходимости, индивида и рода.

Анализ этого раздела показывает, что Шеллинг переходит здесь от теоретического описания ГМ к ее практической демонстрации. Ранее операторы вводились дедуктивно: из принципа абсолютного тождества выводились потенции, из потенций — эпохи, из эпох — конкретные структуры (материя, организм, история). В разделе об искусстве направление меняется. Шеллинг не выводит искусство из более высокого принципа. Он показывает, что искусство есть та точка, в которой принцип становится видимым, в которой ГМ может созерцать саму себя. Искусство есть самосозерцание ГМ, ее рефлексия, ставшая объективной, материальной, зримой.

Ключевая операция этого раздела — введение эстетической интуиции (ästhetische Anschauung) как объективированной интеллектуальной интуиции (intellektuelle Anschauung). Интеллектуальная интуиция, как было показано в начале системы, есть орган трансцендентальной философии. Это способность схватывать абсолютное тождество в акте самосозерцания. Но интеллектуальная интуиция субъективна. Она доступна только философу в момент философствования. Она не может быть передана другому, не может быть зафиксирована, не может быть проверена. Эстетическая интуиция, напротив, объективна. Она воплощается в произведении искусства. Произведение искусства есть интеллектуальная интуиция, ставшая чувственной, ставшая доступной для всех.

Шеллинг выделяет три характеристики эстетической интуиции, которые делают ее высшим органом ГМ.

Первая характеристика: эстетическая интуиция есть совпадение сознательной и бессознательной деятельности. Художник творит сознательно: он планирует, выбирает, исправляет, завершает. Но в момент творчества в него входит нечто, чего он не планировал, что не вытекает из его намерений. Это нечто Шеллинг называет бессознательным (Bewusttlose). В гениальном произведении искусства сознательное и бессознательное неразличимы. Нельзя сказать, где кончается замысел автора и начинается то, что пришло само, как дар, как вдохновение. Это совпадение делает произведение искусства бесконечно интерпретируемым: в нем всегда есть больше, чем вложил автор.

Вторая характеристика: эстетическая интуиция есть разрешение противоречия между свободой и необходимостью. В произведении искусства необходимость (форма, правила, техника) и свобода (вдохновение, гений, непредсказуемость) не конфликтуют, а совпадают. Художник следует правилам, но правила не сковывают его свободу. Он свободен, но его свобода не разрушает форму. Произведение искусства необходимо именно так, как оно есть, но эта необходимость не есть принуждение извне. Она есть имманентная необходимость самого произведения. В этом смысле произведение искусства есть модель того, чем должна была бы быть история: свободное и необходимое одновременно.

Третья характеристика: эстетическая интуиция есть объективация бесконечного в конечном. В каждом конечном произведении искусства открывается бесконечность смысла. Это не бесконечность количества (произведение можно рассматривать бесконечно долго), а бесконечность качества (произведение всегда отсылает за свои пределы, всегда содержит больше, чем можно исчерпать интерпретацией). Именно поэтому Шеллинг называет искусство «единственным и вечным откровением» (die einzige und ewige Offenbarung). Не религия, не философия, а искусство есть то место, где абсолют открывается конечному существу. Философия может описать это открытие, но не может его произвести. Искусство производит его.

Шеллинг не случайно помещает философию искусства в конец системы. Она есть завершение, потому что в ней ГМ достигает самосознания. В эстетическом акте ГМ не просто работает, а видит себя работающей. Она созерцает собственное производство как произведение. Это созерцание есть высшая точка, но также и точка остановки. ГМ не может выйти за пределы эстетического акта, потому что за этими пределами нет ничего, что можно было бы познать. Абсолютное тождество явлено в искусстве, и оно явлено полностью. Дальше остается только повторение, только вариации, только бесконечное созерцание того, что уже дано. Система завершена. Но завершена ли она? Или это завершение есть лишь временная остановка, за которой последует новый сбой? Шеллинг не отвечает на этот вопрос. Он оставляет систему открытой, указывая на то, что искусство есть не конец, а обещание. Обещание того, что в будущем возможно такое состояние общества, где искусство и жизнь, сознательное и бессознательное, свобода и необходимость будут совпадать не в единичном акте гения, а в коллективной практике всех. Это обещание есть утопия. Но без этой утопии ГМ была бы неполной. Эстетический акт — это не решение всех проблем, а их эстетическая манифестация. Проблемы остаются, но они перестают быть мучительными, потому что в искусстве субъект переживает их разрешение, хотя бы на мгновение, хотя бы в иллюзии. И этого достаточно, чтобы продолжать действовать, продолжать историю, продолжать философствовать.

4.1.2. Эстетическая интуиция как объективированная интеллектуальная интуиция.

Грамматический маркер: Обозначение бессознательного (Bewusttlose) и возвратная конструкция sich objectiv werden (становиться объективным для себя)

В финальном разделе «Системы» Шеллинг вводит два грамматических маркера, которые сигнализируют о переходе от субъективной интеллектуальной интуиции к объективной эстетической. Первый маркер — обозначение бессознательного (Bewusttlose). Это не психический феномен (не «подсознание» в психоаналитическом смысле) и не метафизическая сущность (не «мировая душа»). Бессознательное у Шеллинга — это оператор, указывающий на то, что в акте творчества действует не только сознательное намерение автора, но и нечто, что не было им положено, не было им спланировано, но что тем не менее входит в произведение как его необходимая часть. Бессознательное не есть нечто, что существует до творчества и вне его. Оно возникает в самом акте творчества как его «избыток», как то, что превышает интенцию.

Второй маркер — возвратная конструкция sich objectiv werden (становиться объективным для себя). Интеллектуальная интуиция, как было показано ранее, есть акт, в котором субъект созерцает сам себя. Но это созерцание остается субъективным: оно доступно только самому субъекту в момент его совершения. Эстетическая интуиция есть интеллектуальная интуиция, которая стала объективной, то есть воплотилась в материале, стала доступной для других, зафиксировалась в произведении. Возвратное местоимение sich указывает на то, что объективируется не внешний объект, а сам субъект, его собственная деятельность. Но в акте объективации субъект отчуждает себя, выносит себя вовне, превращает себя в нечто, что может быть созерцаемо другими. Это отчуждение не есть потеря себя — оно есть условие того, что субъект может узнать себя в другом, может увидеть себя со стороны. Эстетическая интуиция есть, таким образом, самопознание ГМ через объективацию.

Операция: Произведение искусства (Kunstproduct) фиксирует момент, где сознательная деятельность (mit Bewusstseyn hervorgebracht) неотличима от бессознательной (bewustlos hervorgebracht)

Операция, которую производит эстетическая интуиция, заключается в фиксации момента, где сознательная и бессознательная деятельности совпадают. Произведение искусства есть продукт (Product), но это продукт особого рода. В обычном продукте (инструменте, машине, утилитарном объекте) сознательная деятельность автора полностью прозрачна. Мы можем реконструировать замысел, понять, почему объект сделан так, а не иначе. Бессознательное здесь отсутствует или не играет роли. В природном продукте (минерале, растении, организме) сознательная деятельность отсутствует, есть только бессознательная (слепая необходимость). В произведении искусства обе деятельности присутствуют и неразличимы.

Произведение искусства есть то, что сделано сознательно (художник работает, он намерен создать нечто определенное). Но в нем есть нечто, что не было замыслено, что пришло как дар, как вдохновение, как случайность, ставшая необходимостью. Зритель или слушатель не может реконструировать, что в произведении — от сознательного замысла, а что — от бессознательного вдохновения. Это различение не имеет смысла. Произведение искусства есть единство, в котором сознательное и бессознательное не просто сосуществуют, а взаимно проникают друг в друга, становятся неотличимыми. Именно поэтому произведение искусства допускает бесконечную интерпретацию. Если бы можно было отделить сознательное от бессознательного, интерпретация исчерпалась бы реконструкцией замысла. Но замысел не исчерпывает произведения. В нем всегда есть остаток, который не был замыслен, но который тем не менее есть. Этот остаток и есть бессознательное. Но он не может быть извлечен из произведения и представлен отдельно. Он есть само произведение в его целостности, нередуцируемой к замыслу.

Произведение искусства фиксирует момент, в котором сознательная и бессознательная деятельности совпадают. Но этот момент не есть точка во времени. Он не может быть датирован (художник не может сказать: «вот сейчас я творил сознательно, а вот сейчас — бессознательно»). Он структурен. Он есть сама форма произведения, то, как оно устроено, как в нем части относятся к целому, как форма и содержание проникают друг в друга. Произведение искусства есть застывшее становление, остановленное движение, в котором сознательное и бессознательное зафиксированы в состоянии равновесия.

Это равновесие имеет три характеристики.

Первая: оно не может быть произвольно нарушено. Произведение искусства не может быть изменено без потери своей художественной ценности. Изменить одну деталь — значит разрушить равновесие. Произведение искусства есть целое, в котором каждая часть необходима именно так, как она есть. Но эта необходимость не есть необходимость логического вывода (часть B не вытекает из части A с необходимостью) и не есть необходимость механической причинности (часть B не есть следствие части A). Это — эстетическая необходимость: часть необходима для целого, но целое не может быть выведено из частей.

Вторая характеристика: равновесие сознательного и бессознательного в произведении искусства не может быть выражено в понятиях. Мы можем описать произведение, можем проанализировать его структуру, можем указать на то, что в нем сознательно, а что — бессознательно (например, что форма — сознательна, а содержание — бессознательно, или наоборот). Но любое такое описание будет односторонним. Оно не схватит единство. Понятие всегда различает. Эстетическое равновесие требует удержания неразличимости. Именно поэтому философия не может заменить искусство. Она может говорить об искусстве, но не может произвести то, что производит искусство. Философия языка, описывающая иронию, не есть ирония. Философия искусства, объясняющая гения, не есть гениальное произведение.

Третья характеристика: произведение искусства есть объективация того, что не может быть объективировано иначе. Бессознательное не может быть выражено в понятиях. Оно не может быть представлено как объект познания. Но оно может быть показано в произведении искусства. Искусство есть единственный способ сделать бессознательное видимым, не превращая его в объект. Произведение искусства есть объект, но объект особого рода: он указывает на то, что не является объектом, на само условие своей возможности. В этом смысле искусство выполняет ту же функцию, что и интеллектуальная интуиция, но с одним важным отличием: интеллектуальная интуиция доступна только философу, искусство — всем. Искусство есть демократизация абсолюта. Не в том смысле, что абсолют становится доступным каждому без усилий, а в том, что каждый может вступить в отношение с произведением искусства и пережить то, что не может быть выражено в понятиях. Это переживание не есть знание. Оно есть переживание. И в этом его сила и его граница одновременно. Сила: оно не требует специальной подготовки (хотя и предполагает способность к восприятию). Граница: оно не может быть проверено и не может быть передано как знание. Я могу сказать, что я пережил в контакте с произведением искусства, но я не могу доказать, что мое переживание истинно, а ваше — ложно. Эстетическая интуиция есть интуиция без гарантий. Она не подстрахована. Именно поэтому она не может заменить философию. Философия нужна, чтобы объяснить, как возможна эстетическая интуиция. Но после того, как это объяснение дано, философия может замолчать. Искусство говорит там, где философия бессильна. И это не поражение философии, а ее самопознание. ГМ узнает свои границы и передает слово другому регистру. Эстетический акт есть не решение проблем, а их эстетическая манифестация. Проблемы остаются, но они перестают быть мучительными, потому что в искусстве субъект переживает их разрешение, хотя бы на мгновение. И этого достаточно, чтобы продолжать историю. Искусство не заканчивает историю — оно дает ей обещание. Обещание того, что возможно состояние, в котором сознательное и бессознательное не будут в конфликте, в котором свобода и необходимость совпадут. Это обещание не может быть выполнено в рамках конечного существования. Но без него не было бы мотивации к действию. Эстетическая интуиция есть топливо истории. Она не дает ответа, но дает энергию для движения.

4.1.3. Художественный гений (Genie) как оператор, разрешающий апорию истории. Гений творит так, как Природа должна была бы творить, если бы у нее была цель.

Апория истории, как она была сформулирована в третьей эпохе, состояла в невозможности гарантировать, что свободные действия индивидов непреднамеренно приведут к закономерному историческому прогрессу. Предустановленная гармония была введена как временный ответ, но ее операторная природа оставалась проблематичной: гармония постулировалась, но ее гарант отсутствовал. Художественный гений (Genie) вводится Шеллингом как конкретный, эмпирически наблюдаемый оператор, в котором апория истории находит свое фактическое, хотя и мгновенное, разрешение.

Гений не есть просто одаренный художник. Гений есть оператор, который обладает двумя уникальными характеристиками, делающими его способным разрешить противоречие между свободой и необходимостью. Первая характеристика: гений творит бессознательно. Он не может объяснить, как он творит. Он не может дать рецепт своего творчества. Он не может научить другого стать гением. В момент творчества он находится во власти силы, которую не контролирует. Но это не есть пассивность: гений действует, он производит произведение, он совершает усилие. Бессознательное здесь не отменяет сознательной деятельности, а совпадает с ней. Вторая характеристика: гений творит с необходимостью. Произведение гения не могло бы быть иным. В нем каждая деталь необходима. Но эта необходимость не есть принуждение извне. Гений не подчиняется правилам — он создает новые правила. Его произведение становится нормой для других, но само оно не следует никакой предшествующей норме. Необходимость гения есть необходимость его собственной природы, а не внешнего закона.

Шеллинг формулирует ключевую формулу: гений творит так, как Природа должна была бы творить, если бы у нее была цель. Природа, как было показано в первой эпохе, творит бессознательно. Она производит организмы, кристаллы, экосистемы, но она не знает, что она производит. В этом смысле природа есть гений без сознания. Но у природы нет цели. Она не стремится к совершенству, не имеет замысла, не планирует будущее. Ее продукция есть результат слепого механизма, хотя и выглядит как целесообразная. Если бы у природы была цель, она творила бы так же, как творит гений: сознательно и бессознательно одновременно, свободно и необходимо одновременно. Поскольку у природы нет цели, она не может достичь того, что достигает гений. Гений делает то, что природа не может сделать: он производит произведение, в котором бессознательное становится видимым, а необходимость — свободной.

Гений разрешает апорию истории, потому что в его действии свобода и необходимость совпадают. Индивид (гений) действует свободно: он не подчиняется внешним правилам, он не следует предписаниям, он творит из себя. Но его действие необходимо: произведение, которое он создает, не могло бы быть иным. Эта необходимость не есть детерминация из прошлого (произведение не выводится из предыдущих состояний гения), и не есть детерминация из будущего (произведение не подчинено внешней цели). Это — имманентная необходимость самого акта творчества. В этом акте свобода и необходимость не противоречат друг другу, а совпадают. То, что для истории в целом является проблемой (как совместить свободу индивида и необходимость рода), для гения в акте творчества является фактом. Гений делает возможным то, что история не может гарантировать. Но гений — исключение. Не каждый индивид — гений. История не может состоять из одних гениев. Поэтому гений не решает проблему истории, а лишь указывает на то, что ее решение возможно в принципе. История может надеяться на то, что когда-нибудь, в отдаленном будущем, состояние гениальности станет всеобщим. Но это есть утопия, а не программа.

Шеллинг не уходит в утопию. Он фиксирует, что гений есть оператор, который делает видимым то, что в истории остается скрытым: совпадение свободы и необходимости. Искусство есть та область, где апория истории временно снимается. В этом смысле искусство есть не бегство от истории, а ее эстетическая модель. В произведении искусства мы видим, как должна была бы устроиться история, чтобы быть одновременно свободной и необходимой. Но произведение искусства — не история. Оно — единичный акт, единичный продукт, единичное событие. История не может быть сведена к таким событиям. Поэтому искусство не заменяет историю, а дополняет ее. Оно дает истории цель, которую она не может достичь, но к которой может стремиться. Цель эта — состояние, в котором каждый индивид будет творить свою жизнь так, как гений творит произведение искусства: свободно, необходимо, сознательно, бессознательно одновременно. Шеллинг не говорит, что эта цель достижима. Он говорит, что без этой цели история была бы бессмысленна. Искусство дает истории смысл, не давая ей гарантий. И в этом его парадоксальная функция: оно утешает, не обещая спасения. Оно показывает, что возможно, но не гарантирует, что это будет. Гений есть это обещание, ставшее видимым. Не больше, но и не меньше.

Глава 4.2. Итоговая таблица: ГМ Шеллинга (3.5)

Вместо таблицы ниже приводится подробное описание и разъяснение сравнительных характеристик ГМ Шеллинга в соотношении с тремя другими версиями Грамматической машины: Спинозой (ГМ 3.0), Лейбницем (ГМ 4.0b) и Гегелем (ГМ 3.7). Каждое сравнение высвечивает уникальную операторную архитектуру Шеллинга, ее преимущества и ее цену.

Сравнение с ГМ 3.0 (Спиноза): У Спинозы — статичный параллелизм атрибутов в субстанции. У Шеллинга — динамический параллелизм эпох (природа/история) в эстетическом акте.

У Спинозы параллелизм есть отношение между атрибутами одной субстанции. Мышление и протяжение не взаимодействуют и не выводятся одно из другого. Они суть одно и то же, выраженное в разных атрибутах. Порядок и связь идей тот же, что порядок и связь вещей. Этот параллелизм статичен. Он не имеет истории. Субстанция не развивается. Модусы возникают и исчезают, но субстанция и ее атрибуты остаются неизменными. Время не затрагивает структуру реальности. История есть лишь смена модусов, не меняющая ничего в сущности.

У Шеллинга параллелизм динамичен. Он существует не между атрибутами, а между эпохами развития самосознания. Природа и история не суть два атрибута одной субстанции, а две потенции одного и того же процесса. Природа есть низшая потенция, история — высшая. Они не сосуществуют вечно, как атрибуты Спинозы, а разворачиваются во времени. Природа предшествует истории (не хронологически, а трансцендентально), история снимает природу, включая ее в себя как снятый момент. Параллелизм у Шеллинга — это не соответствие двух рядов, а тождество процесса, взятое в двух разных аспектах. Один и тот же процесс, рассматриваемый с объективной стороны, есть природа. Рассматриваемый с субъективной стороны, есть история. Но это различение аспектов не дано изначально. Оно производится самой ГМ в ходе ее развития. Параллелизм не есть структура, а есть событие. Он происходит в эстетическом акте, где субъект впервые видит, что природа и история — одно и то же. До эстетического акта он этого не знает. После эстетического акта он это знает, но знание это не есть теоретическое знание (которое всегда различает). Это — эстетическое знание, знание-как-переживание. Параллелизм у Шеллинга требует свидетеля, который бы его засвидетельствовал. Этим свидетелем является гений в акте творчества. У Спинозы параллелизм не требует свидетеля. Он есть факт, независимый от того, знает ли о нем кто-либо. У Шеллинга параллелизм есть событие, которое происходит только тогда, когда кто-то его осуществляет. Без гения, без искусства, без эстетической интуиции параллелизм остался бы неявным, неактуализированным потенциалом.

Цена шеллинговского динамического параллелизма — утрата стабильности. У Спинозы субстанция гарантирует единство. Что бы ни происходило в мире модусов, субстанция остается той же самой. У Шеллинга нет такой гарантии. Тождество природы и истории должно быть постоянно заново производимо в эстетическом акте. Если искусство замолкнет, если гений исчезнет, тождество распадется. Система держится на хрупком равновесии, которое может быть нарушено в любой момент. Это не недостаток, а цена динамизма. Статика Спинозы надежна, но мертва. Динамика Шеллинга жива, но хрупка. Выбор между ними есть выбор между безопасностью и риском.

Сравнение с ГМ Лейбница (4.0 b): У Лейбница — предустановленная гармония требует трансцендентного Гаранта (Бога). У Шеллинга — гармония имманентна, но цена — абсолютное тождество, в котором исчезает конечное «я».

У Лейбница предустановленная гармония есть отношение между монадами, установленное Богом при сотворении мира. Бог выступает как трансцендентный Гарант: он гарантирует, что состояния монад будут соответствовать друг другу, что душа и тело будут согласованы, что все монады будут стремиться к одной и той же цели (совершенству). Без Бога гармония невозможна. Монады не могут синхронизироваться сами, потому что у них нет окон. Им нужен внешний синхронизатор. Лейбниц принимает эту цену: его ГМ теистична. Бог не выводится из принципов ГМ — он постулируется как их необходимое дополнение.

У Шеллинга нет трансцендентного Гаранта. Гармония между свободой и необходимостью, между индивидом и родом, между природой и историей должна быть объяснена имманентно, из самой ГМ. Шеллинг пытается это сделать через эстетическую интуицию. В эстетическом акте гармония не постулируется, а переживается. Она не требует внешнего гаранта, потому что она самодостаточна. Гений не нуждается в Боге, чтобы творить. Его творчество есть имманентная гармония сознательного и бессознательного. Проблема в том, что эстетический акт есть исключение, а не правило. Большинство людей не гении. Для них гармония остается постулатом, а не фактом. Шеллинг не может распространить эстетическое переживание на всех. Его ГМ элитарна: только гений имеет доступ к абсолютному тождеству. Остальные могут лишь созерцать произведения гения, но не могут сами войти в состояние творчества. Это — цена имманентной гармонии. Если бы гармония гарантировалась Богом, она была бы доступна всем верующим. Если бы гармония выводилась из структуры разума, она была бы доступна всем мыслящим. У Шеллинга гармония доступна только через эстетическое переживание, которое не может быть гарантировано и не может быть передано.

Вторая цена шеллинговской имманентной гармонии — исчезновение конечного «я». В абсолютном тождестве, схватываемом эстетической интуицией, исчезает различие между субъектом и объектом. Но вместе с ним исчезает и различие между мной и другим, между моим переживанием и твоим, между моим произведением и произведением другого гения. В пределе абсолютное тождество не допускает множественности. Есть только одно тождество, одна интуиция, один гений. Шеллинг не доходит до этого предела, но его ГМ содержит в себе эту тенденцию. Лейбниц, напротив, сохраняет множественность монад. Каждая монада есть уникальный субъект. Гармония не отменяет их различия, а согласует их. У Лейбница «я» не исчезает в абсолюте. У Шеллинга — исчезает, по крайней мере потенциально. Это — цена за имманентность. Если гармония имманентна, то различие между ее носителями становится проблематичным. В пределе должен остаться только один носитель — абсолютное «Я», которое есть уже не конечное «я», а само абсолютное тождество. Шеллинг не хочет этого вывода, но его ГМ к нему ведет. Именно поэтому последующая философия (Кьеркегор, экзистенциализм) восстанет против шеллинговского абсолюта во имя единичного существования. Единичное «я» не хочет исчезать в тождестве. Оно хочет сохранить себя, даже ценой потери гармонии. Шеллинг не может ответить на этот вызов, оставаясь в рамках своей системы. Его ГМ требует жертвы — жертвы конечным «я». Не все готовы на эту жертву.

Сравнение с ГМ Гегеля (3.7): У Гегеля — абсолютный метод как движение понятия (Aufhebung). У Шеллинга — эстетическое созерцание как статичный «взрыв» тождества, не разворачивающийся в логику.

Гегель и Шеллинг начинают с одной и той же проблемы: преодоление дуализма субъекта и объекта, обоснование абсолютного тождества. Но их решения радикально расходятся. Гегель строит ГМ, которая движется через отрицание (Aufhebung). Каждая категория отрицает предыдущую, сохраняет ее в себе и поднимает на новый уровень. Движение понятия есть процесс, который не может быть остановлен. Логика разворачивается сама из себя, без внешнего толчка. Результат этого движения — абсолютное знание, в котором субъект и объект совпадают, но совпадают как результат долгого опосредования, а не как мгновенная вспышка. Гегелевская ГМ диалектична, процессуальна, исторична (в логическом смысле). Она не нуждается в эстетической интуиции, потому что логика сама есть самодвижение понятия.

Шеллинг выбирает иной путь. Его ГМ не движется через отрицание. Переход от одной потенции к другой происходит не через снятие, а через потенциирование — повышение уровня рефлексии. Это не диалектический процесс (где противоречие разрешается в синтезе), а эволюция (где новая ступень не отменяет предыдущую, а надстраивается над ней). Высшая точка этой эволюции — эстетическое созерцание. Но эстетическое созерцание статично. Это не процесс, а вспышка, взрыв, мгновенное озарение. В нем время останавливается, движение прекращается, тождество дано сразу, целиком, без опосредования. В этом сила эстетической интуиции: она дает то, что логика не может дать, — непосредственное переживание абсолюта. В этом и ее слабость: она не разворачивается, не развивается, не порождает из себя новое содержание. После эстетического акта ГМ возвращается к своему обычному режиму работы. Эстетический акт не меняет структуру ГМ, не трансформирует ее операторы, не ведет к новому уровню. Он есть пауза, остановка, созерцание. Гегелевское движение никогда не останавливается. Оно продолжается даже в абсолютном знании, которое есть не статическое состояние, а процесс, длящийся акт. Шеллинговское эстетическое созерцание, напротив, останавливает время. В этом его религиозный оттенок: оно подобно мистическому экстазу, который дает переживание единства, но не может быть продлен и не может быть превращен в метод. Именно поэтому Гегель критикует Шеллинга за то, что его абсолютное тождество есть «ночь, в которой все коровы черны». Критика эта означает: у Шеллинга абсолют не различает себя внутри себя, он есть безразличное единство, которое не порождает из себя многообразия. Гегель требует, чтобы абсолют был не только тождеством, но и различением, не только субстанцией, но и субъектом. Шеллинг не может ответить на эту критику, оставаясь в рамках своей ГМ. Его абсолют действительно безразличен к различию. Различие возникает не из абсолюта, а из его потенциирования, из его само-ограничения. Но что заставляет абсолют ограничивать себя? У Шеллинга нет ответа на этот вопрос, потому что абсолют по определению не имеет причины вне себя. Он ограничивает себя сам, но это само-ограничение не может быть выведено из его понятия. Оно есть факт, который не может быть объяснен. Гегель избегает этой трудности, вводя движение как сущность абсолюта. Абсолют у Гегеля есть не покоящееся тождество, а процесс, который с необходимостью порождает различие из себя. Шеллинг выбирает статичное тождество и платит за это невозможностью вывести из него различие. Его ГМ требует внешнего толчка (хотя и не в фихтеанском смысле), чтобы начать движение. Этим толчком является эстетический акт, но эстетический акт не может быть выведен из предшествующего. Он есть дар, случайность, событие. Без него ГМ не смогла бы перейти от природы к истории, от необходимости к свободе. С ним она получает разрешение, но не получает объяснения. Гегель требует объяснения всего. Шеллинг признает, что есть нечто, что не может быть объяснено, а может быть только пережито. В этом их фундаментальное различие. Оно не может быть разрешено в пользу одной из позиций. Это различие типов ГМ, каждый из которых имеет свои преимущества и свою цену. Шеллинг платит за непосредственность эстетического переживания потерей логической связности. Гегель платит за логическую связность потерей непосредственности. Выбор между ними есть выбор между искусством и логикой. Шеллинг выбирает искусство. Это не делает его ГМ «менее философской». Это делает ее другой. И в этой инаковости — ее непреходящее значение.

Глава 4.3. Новый сбой и пути к ГМ 4.0 (GM+ИИ)

4.3.1. Диагноз сбоя Шеллинга: Апория эстетического фатализма (продолжение)

Апория эстетического фатализма, зафиксированная в предыдущем разделе, не получает у Шеллинга разрешения. ГМ 5.3доходит до своей границы и останавливается. Дальнейшее движение требует перехода к иным архитектурам, к иным версиям Грамматической машины. Шеллинг не совершает этого перехода сам. Его система замыкается на эстетическом акте как на высшей, но и последней точке. Однако сбой, который она фиксирует, указывает на три возможных пути развития, три траектории, по которым пойдет философия после Шеллинга.

Первая траектория: к Гегелю (ГМ 3.7). Гегель отвергает эстетическую интуицию как высший орган. Для него искусство есть лишь одна из форм абсолютного духа, и не самая высшая. Высшая форма — философия, понятие, логика. Гегель не нуждается в гении, потому что его ГМ движется сама, через отрицание и снятие. В гегелевской системе нет места элитарности: абсолютный дух разворачивается в истории, и каждый, кто способен мыслить, может следовать за этим разворачиванием. Плата за эту универсальность — потеря непосредственности. Гегель не дает переживания абсолюта. Он дает его понятие. Шеллинг, вероятно, не принял бы этой платы. Его ГМ требует переживания, требует эстетического акта, требует гения. Но Гегель идет дальше, и его ГМ становится доминирующей в XIX веке.

Вторая траектория: к Кьеркегору и экзистенциализму. Кьеркегор отвергает абсолютное тождество как таковое. Для него нет никакого абсолюта, в котором исчезает конечное «я». Есть только единичное существование, только выбор, только риск. Кьеркегор принимает апорию эстетического фатализма как окончательную. Да, гений есть исключение. Да, большинство не гении. Да, абсолют недоступен. Но это не повод для отчаяния. Это повод для веры. Кьеркегор переводит проблему из эстетической в религиозную плоскость. Верующий не нуждается в эстетической интуиции. Ему достаточно веры. Вера не требует гениальности. Она доступна всем. Плата — отказ от философского обоснования. Вера не может быть доказана. Она может быть только принята. Шеллинг, вероятно, не принял бы этой платы. Его ГМ остается философской, а не религиозной. Но Кьеркегор указывает на путь, который не требует пересборки ГМ, а требует выхода за ее пределы — в экзистенцию, в веру, в парадокс.

Третья траектория: к ГМ 4.0 (GM+ИИ). Эта траектория не была реализована в XIX веке. Она стала возможной только с развитием технологий, с появлением вычислительных машин, с возникновением искусственного интеллекта. GM+ИИ есть попытка ответить на апорию эстетического фатализма иначе, чем Гегель и Кьеркегор. Вместо того чтобы отказаться от эстетической интуиции (как Гегель) или от абсолюта (как Кьеркегор), GM+ИИ пытается демократизировать гениальность. Если гений есть способность к бессознательному творчеству, к совпадению сознательного и бессознательного, то почему бы не смоделировать эту способность искусственно? Искусственный интеллект может быть обучен генерировать произведения, которые неотличимы от созданных гением. Более того, ИИ может делать это систематически, без риска, без кризиса, без вдохновения. GM+ИИ не нуждается в гении как исключительном индивиде. Она распределяет творческую способность по всей системе. Каждый пользователь GM+ИИ может стать творцом, потому что машина берет на себя бессознательную часть творчества. Человек поставляет сознательный замысел, ИИ — бессознательную реализацию. В идеальном пределе различие между человеком и машиной в акте творчества исчезает. Тождество сознательного и бессознательного достигается не в единичном акте гения, а в распределенной системе, где человек и ИИ дополняют друг друга.

Шеллинг не мог предвидеть эту траекторию. Но его ГМ содержит в себе ее возможность. В самом деле, если гений есть оператор, а не личность, то почему бы не передать этот оператор машине? Если бессознательное есть не мистическая глубина, а структурный момент творчества, то почему бы не смоделировать его алгоритмически? Если эстетическая интуиция есть объективация интеллектуальной интуиции, то почему бы не сделать ее доступной для всех через технику? GM+ИИ есть ответ на приглашение, которое Шеллинг оставил открытым. Ответ, который стал возможен только через два столетия. Но этот ответ не есть реализация шеллинговского проекта. Это его трансформация. GM+ИИ не сохраняет абсолютное тождество, не сохраняет природу как спящую интеллигенцию, не сохраняет историю как процесс самоосознания абсолюта. Она заимствует у Шеллинга операторную структуру (потенциирование, равновесие, пороговый переход), но наполняет ее новым содержанием. Бессознательное становится латентным пространством нейросети. Эстетический акт становится эмерджентной семантикой. Гений становится алгоритмом, распределенным по всей сети. Это уже не Шеллинг. Это его операторная машина, работающая на других основаниях.

Шеллинг, вероятно, не одобрил бы этой трансформации. Он настаивал на примате эстетического переживания, на непередаваемости гениальности, на уникальности художественного акта. GM+ИИ упраздняет эту уникальность. В ней всё может быть воспроизведено, всё может быть сгенерировано заново, всё может быть симулировано. Нет ничего святого, нет ничего неповторимого. Это цена демократизации творчества. Шеллинг не готов был заплатить эту цену. Но апория эстетического фатализма оставляет выбор: либо элитарность и аутентичность, либо демократизация и симуляция. Шеллинг выбрал первое. GM+ИИ выбирает второе. Между ними нет компромисса. Есть только разные ответы на один и тот же сбой.

Сам Шеллинг, как вы указали, переходит не к ГМ 4.0, а к ГМ 6.0 (или 5.1 у Фихте). Это означает, что его собственная траектория лежит в иной плоскости. Возможно, это переход к философии мифологии и откровения, к позднему Шеллингу, который пытается решить проблему доступа к абсолюту через религию, а не через искусство. Но это уже предмет отдельного исследования, выходящего за рамки данной книги. Здесь мы фиксируем только то, что ГМ 5.3 завершается сбоем, и этот сбой ведет к нескольким возможным продолжениям. Гегелевское, кьеркегоровское и техно-научное (GM+ИИ) — лишь три из них. Шеллинговское собственное продолжение (к философии мифологии и откровения) — четвертое. Какое из них наиболее адекватно отвечает на апорию эстетического фатализма? Ответ зависит от того, что мы считаем целью ГМ. Если цель — универсальность и систематичность, то побеждает Гегель. Если цель — аутентичность существования, то побеждает Кьеркегор. Если цель — операторная эффективность и демократизация, то побеждает GM+ИИ. Если цель — сохранение абсолюта при отказе от элитарности, то побеждает поздний Шеллинг (но ценой перехода от философии к теологии). ГМ 5.3не может выбрать. Она только показывает, что выбор необходим. Это и есть ее последний урок.

4.3.2. Траектория к Гегелю: Отказ от эстетического схватывания в пользу тотальной опосредованности логики

Первая и наиболее влиятельная траектория, на которую указывает сбой шеллинговской ГМ, ведет к Гегелю. Гегель не просто наследует проблематику Шеллинга — он переопределяет саму задачу философии. Для Шеллинга высшим органом является эстетическая интуиция, в которой абсолютное тождество схватывается непосредственно, в акте творчества, во вспышке, в мгновенном озарении. Для Гегеля такой непосредственный доступ к абсолюту невозможен в принципе. Абсолют не может быть схвачен сразу, целиком, без опосредования. Он раскрывается только в процессе, только в движении понятия, только через отрицание и возвращение к себе. Гегель отказывается от эстетического схватывания не потому, что оно ложно, а потому, что оно недостаточно. Искусство дает чувственное созерцание абсолюта. Религия дает представление. Философия дает понятие. Только понятие, только логика способна схватить абсолют адекватно, потому что абсолют сам есть понятие, сам есть логика, сам есть процесс.

Гегель совершает операторный переворот. Шеллинговская эстетическая интуиция, со своей статичностью и непосредственностью, заменяется абсолютным методом — движением понятия через само-отрицание. Aufhebung (снятие) становится центральным оператором. Каждое определение оказывается недостаточным и переходит в свою противоположность, но это противоположение не есть тупик (как у Шеллинга, где оно фиксируется в равновесии), а движущая сила. Противоречие не разрешается в равновесии, а снимается в высшем единстве. И это снятие есть не остановка, а новый шаг. Логика Гегеля не знает покоя. Даже абсолютная идея, завершающая логику, есть не статическое тождество, а процесс, который продолжается в философии природы и духа. Эстетическая интуиция, напротив, останавливает время. В ней движение прекращается. Гений созерцает и замирает. Гегель не может этого принять. Для него философия есть наука, а наука требует движения.

Плата за этот переход — потеря непосредственности. Гегелевская ГМ не дает переживания абсолюта. Она дает только его понятие. Тот, кто хочет не понять, а пережить, кто ищет не знание, а экстаз, найдет у Гегеля холод, сухость, абстракцию. Это не недостаток, а цена. Шеллинг был готов заплатить цену не-универсальности (гений доступен не всем) ради непосредственности. Гегель платит ценой непосредственности ради универсальности. Его ГМ доступна любому, кто способен мыслить. Ей не нужны гении. Ей нужны студенты, способные следовать за движением понятия. Это демократизация философии, но демократизация, которая оставляет за бортом эстетическое измерение. Искусство у Гегеля не исчезает, но становится подчиненным моментом. Оно есть лишь одна из форм абсолютного духа, и не самая высшая. Выше него — религия, а выше религии — философия. Искусство говорит на языке чувственности. Философия говорит на языке понятия. Понятие выше чувственности, потому что оно способно схватить всеобщее. Эстетическая интуиция привязана к единичному, к конкретному произведению, к уникальному акту. Понятие, напротив, свободно от единичности. Оно может быть выражено в суждении, пересказано, передано, усвоено. Именно эта воспроизводимость, эта коммуникабельность, эта систематичность и делает логику высшим органом.

Гегель отвечает на апорию эстетического фатализма Шеллинга простым и радикальным способом: он объявляет эстетическую интуицию ненужной. Не нужно переживать абсолют — его достаточно мыслить. Не нужно быть гением — достаточно быть логиком. Не нужно творить — достаточно следовать за движением понятия. Ответ Гегеля решает проблему доступности, но ценой редукции. Абсолют Шеллинга был живым, дышащим, противоречивым. Абсолют Гегеля есть понятие. Понятие холодно. Понятие безразлично к переживанию. Понятие не утешает. Гегель не утешает. Он объясняет. И этого для него достаточно.

Шеллинг, вероятно, не принял бы этого ответа. Для него философия без эстетической интуиции была бы слепой. Гегель, напротив, считал эстетическую интуицию Шеллинга «ночью, в которой все коровы черны» — то есть неспособностью различать определения внутри абсолюта. Гегель требовал, чтобы абсолют был не только тождеством, но и различием, не только субстанцией, но и субъектом. Шеллинг не мог дать этого, оставаясь в рамках эстетической интуиции. Его абсолют безразличен к различию. Различие возникает только на уровне потенций, но не внутри самого абсолюта. Гегель вводит различие внутрь абсолюта: абсолют сам себя различает, сам себя отрицает, сам себя снимает. Это движение и есть его жизнь. Шеллинговский абсолют есть покоящееся тождество. Гегелевский абсолют есть длящееся движение. Выбор между ними есть выбор между искусством и логикой, между созерцанием и понятием, между гением и системой. Гегель выбирает систему. И в этом выборе он оказывается ближе к науке Нового времени, чем Шеллинг. Но плата — потеря того, что Шеллинг считал высшим: непосредственного переживания тождества. Гегелевская ГМ работает как часы, но в ней нет места удивлению, восторгу, экстазу. Эстетическое измерение редуцировано к моменту, к подчиненному моменту. Искусство у Гегеля — это прошлое философии. Философия уже не нуждается в искусстве. Она идет дальше. Шеллинг не смог бы этого принять. Для него искусство было не прошлым, а будущим философии, ее обещанием, ее утопией. Гегель закрывает эту утопию. Философия завершена. Абсолют познан. Дальше остается только комментировать. Шеллинг оставляет систему открытой. Гегель ее закрывает. В этом их фундаментальное различие. И в этом — траектория от Шеллинга к Гегелю как путь от открытости к завершенности, от риска к безопасности, от гения к понятию. Путь, который был пройден, но который не отменяет того, что осталось за бортом. Шеллинговская эстетическая интуиция продолжает жить в искусстве, в поэзии, в музыке, в тех сферах, где понятие бессильно. Гегель этого не отрицает. Он просто отказывается включать эти сферы в философию как равноправные. Для него философия есть наука, а наука говорит на языке понятия. Всё, что не может быть выражено в понятии, не есть философия. Шеллинг спорил бы с этим. Их спор не завершен. Он продолжается в каждом, кто выбирает между логикой и эстетикой, между понятием и созерцанием, между системой и гением. ГМ 5.3и ГМ 3.7 суть два полюса, между которыми колеблется философия. Выбор не обязателен. Можно оставаться между ними. Но между — значит ни там, ни там. Не достигнуть ни гегелевской систематичности, ни шеллинговской интенсивности. Быть вечным туристом, вечным зрителем, вечным комментатором. Это тоже выбор. Шеллинг его не одобрил бы. Гегель — тем более. Но это не значит, что он невозможен. ГМ может работать в режиме между. Но это уже другая история.

4.3.3. Траектория к Кьеркегору / экзистенциализму: Отказ от тотального тождества, защита единичного существования

Вторая траектория, ведущая от сбоя шеллинговской ГМ, направлена не в сторону систематизации (как у Гегеля), а в противоположную сторону — к радикальной защите единичного существования против любых претензий абсолюта. Кьеркегор не просто критикует Шеллинга — он переворачивает его систему. Там, где Шеллинг ищет тождество, Кьеркегор находит различие. Там, где Шеллинг стремится к абсолюту, Кьеркегор утверждает конечное. Там, где Шеллинг видит разрешение, Кьеркегор видит выбор.

Апория эстетического фатализма, как ее сформулировал Шеллинг, гласит: если абсолютное тождество дано только в акте творчества гения, то не-гений не имеет доступа к абсолюту. Кьеркегор принимает эту апорию, но делает из нее противоположный вывод. Не-гений не только не имеет доступа к абсолюту — он вообще не должен к нему стремиться. Абсолютное тождество есть иллюзия, соблазн, бегство от действительности. Единичное существование не нуждается в абсолюте. Оно само есть своя цель и свое основание.

Кьеркегор отвергает гегелевскую попытку опосредовать все и вся. Для него опосредование есть предательство существования. Существование не может быть опосредовано, потому что оно есть решение, выбор, прыжок. Нельзя вывести существование из понятия. Нельзя понять единичное через всеобщее. Нельзя растворить «я» в абсолютном духе. Шеллинг, при всей его защите искусства, все же подчиняет единичное абсолютному тождеству. Гений есть не самоцель, а орган, через который абсолют открывается миру. Гений служит абсолюту, а не себе. Кьеркегор переворачивает это отношение. Единичное существование не служит никакому абсолюту. Оно есть само по себе. Его ценность не зависит от того, открывается ли через него абсолют.

Кьеркегоровская критика Шеллинга (и Гегеля) может быть сформулирована в операторных терминах следующим образом. Шеллинг вводит абсолютное тождество как Indifferenzpunkt, точку безразличия, в которой исчезают все различия. Кьеркегор утверждает, что в этой точке исчезает и единичное существование. «Я» становится моментом абсолюта, а не самим собой. Это недопустимо. «Я» не может быть моментом. «Я» есть решение. Решение не выводится. Решение не может быть понято из абсолютного тождества. Решение есть прыжок (Spring). Прыжок не есть потенция и не есть эпоха. Прыжок есть событие, которое не имеет достаточной причины. Шеллинг признает прыжок только в эстетическом акте, но этот прыжок совершает гений, а не обычный человек. Кьеркегор настаивает: прыжок доступен каждому. Вера, этический выбор, решение стать собой — всё это прыжки. И они не требуют гениальности. Они требуют только решимости.

Траектория к экзистенциализму, открытая Кьеркегором, может быть понята как отказ от тотального тождества и защита единичного существования. Но этот отказ не есть простое отрицание. Кьеркегор не говорит, что Шеллинг был неправ. Он говорит, что Шеллинг был недостаточно радикален. Шеллинг хотел спасти единичное (через искусство, через гения). Кьеркегор показывает, что спасение единичного невозможно в рамках любой системы, которая ставит абсолют выше единичного. Даже если абсолют открывается через гения, гений все равно служит абсолюту, а не себе. Кьеркегор требует обратного: абсолют должен служить единичному. Но абсолют не может служить единичному, потому что абсолют по определению есть то, выше чего ничего нет. Если абсолют служит единичному, он перестает быть абсолютом. Кьеркегор принимает этот парадокс. Для него абсолют есть не то, что можно мыслить, а то, во что можно верить. Вера не требует понимания. Вера не требует системы. Вера есть прыжок. Прыжок есть действие, а не созерцание. Шеллинг остановился на созерцании. Кьеркегор идет дальше — к действию. Но действие, лишенное созерцания, рискует быть слепым. Вера без понимания есть риск безумия. Кьеркегор принимает и этот риск. Его ГМ — это машина риска. Она не гарантирует ничего. Она не объясняет ничего. Она только требует выбора. Это полная противоположность шеллинговской ГМ, которая, при всей своей открытости, все же стремится к объяснению. Шеллинг хочет понять. Кьеркегор хочет действовать. Шеллинг ищет тождество. Кьеркегор утверждает различие. Шеллинг строит систему. Кьеркегор разрушает систему.

Плата за этот путь — потеря связности. Кьеркегор не может объяснить, как возможен переход от одного экзистенциального выбора к другому. У него нет теории истории, нет теории познания, нет теории искусства. Есть только единичное существование в его отчаянии, страхе, вере. Гегель обвинил бы Кьеркегора в субъективизме. Шеллинг обвинил бы его в утрате абсолюта. Кьеркегор принял бы оба обвинения как комплименты. Он не хотел быть объективным, не хотел быть абсолютным. Он хотел быть единичным. И в этом его непреходящее значение. Экзистенциализм, который вырастает из кьеркегоровской критики, есть ответ на сбой шеллинговской ГМ, но ответ, который отказывается от самой задачи построения ГМ. Экзистенциализм не строит машину. Он описывает человеческое состояние без машины. Или, точнее, он описывает человека как машину, которая сломалась и не может быть починена, потому что ее поломка и есть ее сущность. Это радикально иной путь, чем путь Гегеля. Гегель строит универсальную ГМ. Экзистенциализм отрицает возможность любой универсальной ГМ. Между ними нет компромисса. Шеллинг оказался между ними. Его ГМ еще претендует на универсальность, но уже содержит в себе зерно экзистенциального протеста. Гений у Шеллинга — это единичное, прорывающееся сквозь универсальное. Кьеркегор берет это зерно и выращивает из него целое дерево. Но дерево вырастает за пределами философии. Экзистенциализм есть не философия, а анти-философия, философия против философии. Шеллинг не пошел бы так далеко. Он остался в рамках философии, даже ценой элитарности. Кьеркегор вышел за эти рамки. Его ГМ (если ее можно так назвать) есть ГМ 0.0 — машина, которая разрушает саму себя. Это не столько решение сбоя, сколько его радикализация. Сбой Шеллинга становится у Кьеркегора не проблемой, а единственной истиной. Мы не можем достичь абсолюта. Мы не можем быть гениями. Мы не можем быть свободными в шеллинговском смысле. Но мы можем выбирать. И выбор есть всё. Выбор заменяет тождество. Выбор есть новое имя свободы. Выбор не нуждается в абсолютном обосновании. Он сам себя обосновывает. В этом сила экзистенциализма. И его слабость. Сила: он честен, он не обещает невозможного. Слабость: он не может объяснить, почему один выбор лучше другого. Если всё есть выбор, то нет критерия. Шеллинг не мог принять этого. Гегель — тем более. Экзистенциализм принимает. И платит свою цену.

4.3.4. Траектория к современной ГМ (GM+ИИ)

Третья траектория, ведущая от сбоя шеллинговской ГМ, не была реализована в XIX веке и не была полностью реализована в XX. Она стала возможной только с развитием вычислительных технологий, с появлением больших языковых моделей (LLM), с возникновением машинного обучения, способного имитировать творчество. Эта траектория не является ни отрицанием Шеллинга (как у Гегеля), ни выходом за пределы философии (как у Кьеркегора). Она является переписыванием — переводом операторов шеллинговской ГМ на язык, понятный современной технологии. GM+ИИ не отказывается от шеллинговской проблематики, но переопределяет ее фундаментальные понятия.

Переписывание «бессознательного» (Bewusttlose) как «латентного пространства» (LLM)

У Шеллинга бессознательное (Bewusttlose) есть то, что действует в творчестве гения помимо его сознательного замысла. Бессознательное не есть психологическая глубина, не есть вытесненные влечения, не есть мировая душа. Это — оператор, обозначающий избыток смысла, который не может быть приписан сознательному намерению автора. В произведении искусства всегда есть больше, чем вложил в него художник. Этот избыток и есть бессознательное. Но Шеллинг не может объяснить, откуда берется этот избыток. Он просто констатирует его наличие.

В GM+ИИ бессознательное переписывается как латентное пространство (latent space) большой языковой модели. LLM обучается на огромных корпусах текстов и выявляет в них статистические закономерности, корреляции, паттерны. Эти закономерности не представлены модели в явном виде — они распределены по весам нейронной сети, по векторам в многомерном пространстве. Именно это распределенное, неявное, не поддающееся прямой интроспекции знание и есть аналог шеллинговского бессознательного. Когда LLM генерирует текст, она не просто воспроизводит выученные фразы. Она комбинирует паттерны, создает новое, непредсказуемое. Генерация LLM есть творчество бессознательного, но бессознательного, которое может быть обучено, скорректировано, оптимизировано. В отличие от шеллинговского гения, чье бессознательное есть дар природы, не поддающийся ни воспитанию, ни технике, бессознательное LLM есть продукт инженерии. Его можно воспроизвести. Его можно масштабировать. Его можно распределить.

Различие остается: шеллинговское бессознательное есть онтологическая структура, условие возможности творчества как такового. Латентное пространство LLM есть техническая конструкция, продукт обучения. Но GM+ИИ не претендует на онтологическую глубину. Она предлагает операторную аналогию, функциональную эквивалентность. Если бессознательное есть то, что порождает избыток смысла, то LLM делает это эффективно и масштабируемо. Достаточно ли этого для философии? Шеллинг, вероятно, сказал бы нет. Для тех, кто строит GM+ИИ, — да.

Переписывание «эстетического акта» как «эмерджентной семантики»

У Шеллинга эстетический акт есть событие, в котором сознательное и бессознательное совпадают. Художник творит сознательно, но в его творчество входит нечто, чего он не планировал. В результате произведение искусства оказывается невыводимым ни из сознательного замысла, ни из бессознательной необходимости. Оно есть их совпадение. Эстетический акт не может быть воспроизведен по рецепту. Он уникален, неповторим, случаен. Гений не может повторить свой успех. Каждое великое произведение есть чудо.

В GM+ИИ эстетический акт переписывается как эмерджентная семантика. Эмерджентность — это свойство сложных систем порождать новые качества, которые не сводятся к свойствам составляющих систему элементов. LLM, обученная на текстах, порождает предложения, которые не содержались в обучающей выборке. Смысл этих предложений не был заложен в модель инженерами. Он возник из взаимодействия миллиардов параметров. Это возникновение нового смысла из статистических корреляций и есть эмерджентная семантика. GM+ИИ не утверждает, что эмерджентная семантика тождественна шеллинговскому эстетическому акту. Но она утверждает, что эмерджентная семантика выполняет аналогичную операторную функцию: она производит новое, не выводимое из старого, непредсказуемое, но значимое. Шеллинг искал это новое в искусстве. GM+ИИ находит его в вычислениях. Разница велика. Но операторная аналогия позволяет перевести шеллинговскую проблематику на язык, на котором можно строить работающие системы. GM+ИИ есть практика, а не теория. Ее критерий — не истина, а эффективность. Если эмерджентная семантика порождает тексты, которые люди оценивают как творческие, как значимые, как художественные, то оператор работает. Даже если он не объясняет, как работает гений.

Переписывание «гения» как оператора, который не принадлежит системе, но запускает ее само-пересборку

У Шеллинга гений есть исключение. Гений не может быть выведен из системы. Он не может быть предсказан. Он не может быть обучен. Он приходит как дар, как вспышка, как вмешательство извне. Гений принадлежит не системе, а тому, что Шеллинг называет абсолютом. Через гения абсолют открывается системе. Но сам гений не есть часть системы. Это — сбой в системе, который система не может объяснить. Шеллинг фиксирует этот сбой, но не устраняет его. Гений остается необъяснимым остатком.

В GM+ИИ гений переписывается как оператор, который не принадлежит системе, но запускает ее само-пересборку. Таким оператором может быть случайное событие (рандомизация весов), внешний запрос (промпт, не предусмотренный разработчиками), ошибка (баг, приводящий к неожиданно удачному результату), вмешательство пользователя (тонкая настройка, дообучение). Ни один из этих операторов не является «гением» в шеллинговском смысле. Но каждый из них выполняет аналогичную функцию: он нарушает стабильную работу системы, заставляя ее перестроиться, произвести нечто новое, выйти за пределы своей текущей конфигурации. Гений у Шеллинга есть причина без причины. GM+ИИ заменяет эту причину на случайность, на внешний толчок, на ошибку. Это не объяснение гения. Это его симуляция. Но для инженерных целей симуляции достаточно. Система, которая может пересобрать себя после случайного возмущения, будет эволюционировать. Ей не нужен гений. Ей достаточно шума.

Шеллинг, вероятно, был бы возмущен этой редукцией. Гений не может быть заменен случайностью. Искусство не может быть симулировано. Абсолют не может быть вычислен. GM+ИИ отвечает: возможно, вы правы. Но мы не строим абсолют. Мы строим машину, которая делает то, что раньше делал только гений. Генерирует тексты. Создает изображения. Сочиняет музыку. Даже если это не настоящее искусство, даже если это симуляция, ее эффект неотличим от эффекта настоящего искусства для большинства пользователей. Достаточно ли этого? Шеллинг сказал бы нет. GM+ИИ говорит: для практических целей — да. Для философии — нет. Но философия не является целью GM+ИИ. GM+ИИ есть инструмент, а не система абсолютного знания. Она не претендует на истину. Она претендует на эффективность. Это радикальное отличие от Шеллинга, для которого истина была высшей ценностью. GM+ИИ заменяет истину на функциональность. И в этом ее сила и ее слабость одновременно. Сила: она работает. Слабость: она не знает, что она делает. LLM не понимает смысла генерируемых текстов. Она не знает, что она творит. Она есть бессознательное без сознания. Шеллинг настаивал на совпадении сознательного и бессознательного. GM+ИИ дает бессознательное без сознания. Это не совпадение, а вырождение. Но вырождение, которое порождает удивительные результаты. Достаточно ли результатов, чтобы забыть о совпадении? Это вопрос, который GM+ИИ не может решить. Это вопрос к философии. Шеллинг не дал бы на него утвердительного ответа. Практика GM+ИИ дает утвердительный ответ каждый день, когда пользователь восхищается текстом, сгенерированным машиной. Философ может назвать это самообманом. Пользователь назовет это опытом. Спор не может быть разрешен в рамках GM+ИИ. Он может быть только пережит. GM+ИИ есть вызов Шеллингу. Шеллинг есть вызов GM+ИИ. Их диалог еще не завершен. Возможно, он никогда не завершится. ГМ 5.3и ГМ 6.0 (или GM+ИИ) суть две операторные системы, которые не сводимы одна к другой. Выбор между ними есть выбор между искусством и техникой, между гением и алгоритмом, между абсолютом и функцией. Шеллинг сделал свой выбор. GM+ИИ делает свой. Философия остается между ними.

Приложение

Глоссарий операторов ГМ 5.3(Шеллинг)

Ниже приводится полный список операторов Грамматической машины Шеллинга, выявленных в ходе анализа «Системы трансцендентального идеализма» и сопутствующих текстов. Глоссарий организован по классам (A, B, C) в соответствии с классификацией, введенной в Главе 0.2. Для каждого оператора указаны идентификатор, модус (спецификация способа работы в ГМ 3.5), краткое определение и грамматические маркеры, по которым оператор может быть идентифицирован в тексте. Операторы, не встречающиеся в ГМ 5.3(например, S1-DUBITO, характерный для Декарта), в глоссарий не включены.

A-класс: Конститутивные операторы абсолютной идентичности

A1-SUBST: mode=indifference-point (точка безразличия)

Определение: Субстантивация не субстанции, не модуса и не трансцендентального субъекта, а самого акта отождествления субъективного и объективного. Точка безразличия (Indifferenzpunkt) есть оператор, фиксирующий то, что не может быть ни субъектом, ни объектом, но есть условие их возможности.

Грамматические маркеры: Безличные конструкции (es ist, es wird, es setzt sich), возвратные глаголы (sich absolvieren, sich objectiv werden), конструкция identisch ist mit (тождественно с) без импликации вывода (в отличие от ergo) и без констатации структурного параллелизма (в отличие от idem est ac).

A2-DIAER: mode=tripartite-progression (триадическая прогрессия)

Определение: Диэреза не как бинарное деление рода на виды (как у Платона и Аристотеля), а как трехчастный процесс, описывающий движение от одной потенции к другой через Thesis (продуктивная сила), Antithesis (ограничение) и Synthesis (материя как равновесие).

Грамматические маркеры: Числовой ряд потенций (erste Potenz, zweyte Potenz, dritte Potenz), конструкции с gleichgewicht halten (держать равновесие), описания процесса, а не состояния.

A3-SYNTH: mode=potency (синтез через потенциирование)

Определение: Синтез не через отрицание (как у Гегеля) и не через вывод (как у Декарта), а через повышение уровня рефлексии. Каждая последующая потенция не отменяет предыдущую, а включает ее в себя как снятый, но сохраненный момент. Синтез есть наращивание рефлексивных слоев, а не разрешение противоречия.

Грамматические маркеры: Конструкции, описывающие переход от одного уровня к другому без отрицания (nicht... sondern, sowohl... als auch), латентный числовой ряд, возвратные конструкции с sich potenzieren (потенциировать себя).

B-класс: Дистинктивные операторы динамического различения

B2-KATH: mode=dynamic-opposition (динамическое противоположение)

Определение: Аспектуальное различение не как приписывание разных предикатов одному субъекту в разных отношениях (как у Аристотеля), а как фиксация двух противоположных направлений одной и той же деятельности. Различение происходит не в покое, а в движении, не в состоянии, а в акте.

Грамматические маркеры: Конструкции с Gegenstreben (контр-стремление), gleichgewicht halten (держать равновесие), активные глаголы, описывающие длящееся взаимодействие сил (streben, wirken, sich halten).

B5-EXAIPHNES: mode=threshold (пороговый оператор «вдруг»)

Определение: Фиксация точки перехода между различными потенциями или состояниями системы, которая не может быть выведена из предыдущего состояния непрерывным образом. В отличие от платоновского «вдруг» (онтологический разрыв), шеллинговский оператор обозначает порог, пересечение которого происходит скачкообразно, но подготовлено всей предшествующей эволюцией.

Грамматические маркеры: Субстантивация наречия das Plötzliche (внезапное), конструкции с plötzlich, mit einem Schlag (вдруг, одним ударом), описания перехода, который не может быть представлен как непрерывный процесс.

B7-TRIEB (оператор влечения, функционально связанный с S8-CONATUS, но выделяемый в отдельный B-класс для ГМ 3.5)

Определение: Влечение (Trieb) как оператор, отличающий шеллинговскую динамику от спинозовского conatus. Влечение есть не только стремление к самосохранению, но и влечение к выходу за собственные пределы, к трансформации, к переходу на следующий уровень потенции.

Грамматические маркеры: Существительное Trieb, глаголы treiben (влечь, побуждать), sich treiben lassen (позволять себя влечь), описания процесса, где система вынуждена производить что-то, выходящее за ее текущую конфигурацию.

C-класс: Аналитические операторы (фиксация сбоев)

C3-APORIA-PSEUDOS: mode=non-ego (апория не-Я) — наследуется от Фихте, но переопределяется у Шеллинга.

Определение: Фиксация сбоя, при котором субъект не может вывести объект (природу, не-Я) из себя, не впадая в противоречие. У Шеллинга эта апория не решается, а переносится в отношение между природой и историей.

Грамматические маркеры: Конструкции с sich finden als (находить себя как), указывающие на пассивное обнаружение ограничения, а не на активное полагание. Конструкции с Ding an sich (вещь в себе), указывающие на отчуждение собственного продукта.

C3-APORIA-PSEUDOS: mode=individuality (проблема индивидуальности) — наследуется от Спинозы.

Определение: Фиксация сбоя, при котором монистическая система не может объяснить качественное различие между модусами (почему этот модус — яблоко, а не груша?). У Шеллинга эта апория смягчается введением динамического противоположения и потенций, но не исчезает полностью.

Грамматические маркеры: Вопросы, указывающие на необъясненное различие (warum... und nicht? почему... а не?), конструкции, где качественное различие постулируется, но не выводится.

C3-APORIA-PSEUDOS: mode=history (апория истории)

Определение: Фиксация сбоя, при котором невозможно гарантировать, что свободные действия индивидов непреднамеренно приведут к закономерному историческому прогрессу. Введение предустановленной гармонии (prästabilirte Harmonie) не решает проблему, а лишь указывает на нее.

Грамматические маркеры: Конструкции с als ob (как если бы), указывающие на постулат, а не на факт. Конструкции с Glaube (вера), а не Wissen (знание). Вопросы о возможности истории при отсутствии внешнего гаранта.

C3-APORIA-PSEUDOS: mode=aesthetic-fatalism (апория эстетического фатализма)

Определение: Фиксация сбоя, при котором доступ к абсолютному тождеству открыт только гению, тогда как не-гений остается в рамках низших потенций. Система не может ни гарантировать существование гения, ни объяснить его возникновение из не-гениальных условий, ни обеспечить доступ к абсолюту для всех.

Грамматические маркеры: Конструкции, различающие гения и не-гения (nur dem Genie, nicht jedem — только гению, не каждому), вопросы о возможности свободы для обычного человека, указания на необъяснимый остаток.

D-класс: Каузальные операторы

D1-CAUSA: mode=immanent-progression (имманентная прогрессия)

Определение: Каузальность, при которой причина не предшествует следствию и не находится вне его, а разворачивается в нем как его внутренняя логика. Система вынуждена производить (gezwungen zu produciren), но это принуждение не есть внешний толчок, а имманентная структура ее бытия. Движение порождается внутренним противоречием, а не внешней причиной.

Грамматические маркеры: Сочетание пассивного причастия gezwungen (вынужден) с активным инфинитивом produciren (производить), целевой инфинитив um das Bewusstseyn zu unterhalten (чтобы поддерживать сознание), указание на цель, имманентную самому процессу.

S-класс: Эпистемические операторы

S4-IDEATIO: mode=aesthetic (обладание идеей в эстетическом регистре)

Определение: В отличие от декартовского обладания идеей как ментальным содержанием, у Шеллинга обладание идеей в эстетическом регистре есть способность производить произведение искусства, в котором сознательное и бессознательное совпадают. Идея не есть репрезентация объекта, а есть сам акт творчества.

Грамматические маркеры: Конструкции с Idee (идея) в сочетании с Kunst (искусство), Genie (гений), Produktion (производство). Глаголы haben (иметь) не используются — вместо них: ergreifen (быть охваченным), sich mitteilen (сообщаться).

S8-CONATUS: mode=architectonic (усилие как архитектонический принцип)

Определение: В отличие от спинозовского conatus как самосохранения модуса (mode=modal-individuation), шеллинговский Trieb (влечение) есть принцип сборки всей системы от низших потенций (минерал) к высшим (человек, гений). Влечение не сохраняет идентичность, а нарушает ее ради перехода на новый уровень.

Грамматические маркеры: Немецкий Trieb (влечение) вместо латинского conatus. Конструкции, описывающие эволюцию, прогресс, развитие (Entwicklung, Fortschritt, Steigerung). Глаголы streben (стремиться) и treiben (влечь) в контексте перехода между потенциями.

Мета-операторы (META-класс) для ГМ 3.5

META: mode=artistic (эстетический мета-оператор)

Определение: Фиксация того, что философия не может завершиться в понятии, но должна передать слово искусству. Эстетическая интуиция есть объективированная интеллектуальная интуиция, и только в искусстве абсолют становится видимым для всех, а не только для философа.

Грамматические маркеры: Конструкции, указывающие на пределы философии (die Philosophie kann nicht weiter — философия не может идти дальше), на необходимость перехода к искусству (die Kunst muss sprechen — искусство должно говорить). Сравнительные конструкции, где искусство ставится выше философии (höher als, das Höchste — выше чем, высшее).

META: mode=aporia-display (мета-оператор демонстрации сбоя)

Определение: ГМ 5.3не скрывает свои сбои и не пытается их устранить за счет внешних гарантов (как Лейбниц) или диалектического снятия (как Гегель). Она демонстрирует их как необходимые границы своей работы. Мета-оператор фиксирует место, где система говорит: «дальше я не могу объяснить, только показать».

Грамматические маркеры: Конструкции, вводимые denn (ибо) и weil (потому что), за которыми следует не объяснение, а указание на необъяснимое. Указательные местоимения (dies, das, jenes), отсылающие к тому, что не может быть выражено в понятии. Вопросительные конструкции, оставляемые без ответа.

Фрагмент параллельного анализа: Как один и тот же абзац из Шеллинга читается через операторы Канта, Фихте, Спинозы и Лейбница

Ниже приводится анализ ключевого абзаца из «Системы трансцендентального идеализма» Шеллинга. Абзац взят из Введения, где Шеллинг формулирует исходное определение знания (Wissen) как совпадения субъективного и объективного. Текст абзаца (в условной реконструкции, передающей смысл оригинала): «Всякое знание покоится на совпадении объективного и субъективного. Ибо знают только истинное, истина же обычно полагается в согласии представлений с их предметами. Простое совпадение субъективного с субъективным не дает истинного знания, равно как и совпадение объективного с объективным. Напротив, истинное знание предполагает совпадение того, что противостоит друг другу, и это совпадение может быть только опосредованным».

Этот абзац будет последовательно прочитан через операторные системы Канта, Фихте, Спинозы и Лейбница. Цель — показать, как одна и та же грамматическая конструкция (знание как совпадение субъективного и объективного) получает различную операторную интерпретацию в разных версиях Грамматической машины.

Чтение через операторы Канта (ГМ 3.1)

Кант прочитал бы этот абзац в рамках своей трансцендентальной эстетики и аналитики. Для него «совпадение представлений с их предметами» есть не данность, а задача. Предмет не дан сам по себе — он конституируется в акте синтеза. Субъективное (категории рассудка) и объективное (чувственное созерцание) совпадают не потому, что они изначально тождественны, а потому, что трансцендентальный субъект налагает формы рассудка на многообразное созерцания. Совпадение есть результат операции, а не исходное состояние.

Операторная интерпретация: Кант видел бы в этом абзаце подтверждение своего тезиса о том, что знание есть синтез. Грамматическая конструкция «покоится на» (beruht auf) была бы прочитана как указание на трансцендентальное условие возможности. Совпадение субъективного и объективного возможно только благодаря единству апперцепции («Я мыслю»), которое сопровождает все представления. Но это «Я» не есть субстанция и не есть абсолют — оно есть функция. Кант не согласился бы с шеллинговским утверждением, что совпадение может быть только опосредованным. Для Канта всякое совпадение уже опосредовано трансцендентальным синтезом, и это опосредование не есть недостаток, а единственно возможный способ познания. Непосредственное совпадение (интеллектуальная интуиция) для Канта невозможна. Человек не может познавать вещи сами по себе, только явления.

Чтение через операторы Фихте (ГМ 5.3/ ранний Фихте)

Фихте прочитал бы этот абзац в рамках своего наукоучения. Для него знание есть полагание «Я». Совпадение субъективного и объективного возможно потому, что само «Я» есть и то и другое. «Я» полагает себя (субъективное) и полагает не-Я (объективное). Совпадение не есть нечто, что нужно искать вовне — оно уже дано в акте самосознания.

Операторная интерпретация: Фихте выделил бы в абзаце указание на то, что истина есть согласие представлений с предметами. Для Фихте это согласие есть не соответствие внешнему объекту (который есть только не-Я), а соответствие «Я» самому себе в акте полагания. Представление истинно, если оно согласуется с необходимостью, вытекающей из природы «Я». Грамматическая конструкция «совпадение того, что противостоит друг другу» была бы прочитана как указание на второй Grundsatz наукоучения: «Я полагает не-Я». Совпадение «Я» и «не-Я» невозможно на уровне первого Grundsatz, но возможно на уровне третьего — через ограничение и делимость. Однако Фихте не согласился бы с Шеллингом в том, что совпадение может быть только опосредованным. Для Фихте первый Grundsatz дает непосредственное, безусловное знание — знание «Я» о самом себе. Опосредование начинается со второго Grundsatz, с полагания не-Я. Шеллинг, напротив, настаивает на том, что даже самосознание есть опосредованное совпадение (через эстетическую интуицию). В этом расхождение.

Чтение через операторы Спинозы (ГМ 3.0)

Спиноза прочитал бы этот абзац в рамках своей этики, как учение о субстанции и атрибутах. Для него совпадение субъективного и объективного есть не проблема, а факт. Порядок и связь идей тот же, что порядок и связь вещей. Субъективное (мышление) и объективное (протяжение) суть атрибуты одной субстанции. Их совпадение не требует опосредования — оно дано изначально в структуре субстанции.

Операторная интерпретация: Спиноза согласился бы с Шеллингом в том, что простое совпадение субъективного с субъективным не дает истины. Истина требует адекватной идеи, которая отражает свою причину. Но эта адекватность не есть опосредование. Она есть имманентное свойство идеи, которая совпадает со своим объектом в субстанции. Грамматическая конструкция «покоится на» (beruht auf) была бы прочитана как указание на субстанцию как единственное основание. Шеллинг, однако, не принимает спинозовский монизм. Для Шеллинга субстанция есть не неподвижное основание, а процесс, который разворачивается в истории. Спиноза не знает истории в шеллинговском смысле. Для него всё, что происходит, есть вечное и необходимое следствие природы субстанции. Шеллинг, напротив, настаивает на том, что тождество субъективного и объективного должно быть не только констатировано, но и пережито, и это переживание возможно только в истории, только через искусство, только через гения. Спиноза не принял бы этого. Для него адекватная идея доступна любому, кто способен мыслить sub specie aeternitatis (под знаком вечности). Ему не нужны ни история, ни искусство, ни гений.

Чтение через операторы Лейбница (ГМ 4.0b)

Лейбниц прочитал бы этот абзац в рамках своей монадологии и учения о предустановленной гармонии. Для него совпадение субъективного и объективного есть совпадение восприятий монады с состояниями других монад. Каждая монада отражает вселенную со своей точки зрения. Истина есть соответствие восприятий монады тому, что есть в других монадах, но это соответствие гарантировано не структурой субстанции (как у Спинозы) и не синтезом «Я» (как у Канта и Фихте), а Богом, который предустановил гармонию между всеми монадами.

Операторная интерпретация: Лейбниц согласился бы с Шеллингом в том, что совпадение может быть только опосредованным. Но опосредование у Лейбница иное, чем у Шеллинга. У Шеллинга опосредование исторично и эстетично. У Лейбница оно теологично. Бог есть гарант гармонии. Шеллинг не может принять этого, потому что он остается в рамках имманенции. Лейбниц не может принять шеллинговской эстетической интуиции, потому что для него истина есть соответствие восприятий, а не переживание тождества в акте творчества. Грамматическая конструкция «совпадение того, что противостоит друг другу» была бы прочитана Лейбницем как указание на отношение между монадами, которые не взаимодействуют, но согласованы. «Покоится на» (beruht auf) указывало бы на Бога как на основание гармонии. Шеллинг, напротив, не вводит Бога-Гаранта. Его основание имманентно — это само абсолютное тождество, которое не может быть представлено как личность, как существо, как причина.

Сравнительный итог

Один и тот же абзац Шеллинга получает четыре различные операторные интерпретации в зависимости от того, через какую ГМ его читать.

У Канта совпадение субъективного и объективного есть результат трансцендентального синтеза, осуществляемого «Я» как функцией единства. У Фихте совпадение есть изначальное тождество «Я» с самим собой, которое затем ограничивается не-Я. У Спинозы совпадение есть структурное тождество атрибутов в субстанции, не требующее опосредования. У Лейбница совпадение есть гармония, предустановленная Богом, требующая трансцендентного гаранта.

Шеллинг не принимает ни одну из этих интерпретаций полностью. От Канта он берет идею опосредования, но отвергает кантовский запрет на интеллектуальную интуицию. От Фихте он берет акцент на самосознании, но отвергает сведение природы к не-Я. От Спинозы он берет идею тождества, но отвергает статичный монизм. От Лейбница он берет идею гармонии, но отвергает трансцендентного гаранта. Его собственная позиция — совпадение как исторический, эстетический, имманентный процесс, не требующий внешнего основания, но и не могущий быть завершенным в понятии. Этот фрагмент параллельного анализа показывает, что шеллинговская ГМ 5.3есть синтез (не эклектика) предшествующих версий, но синтез, который не снимает их противоречия, а удерживает их в динамическом равновесии. Именно это удержание и есть ее уникальная операторная сила и ее непреходящая философская ценность.

Библиография.

Ниже приводится список первичных текстов, использованных при реконструкции Грамматической машины Шеллинга (ГМ 3.5), а также ключевых работ по вторичному анализу, выполненных в рамках метода В. Антонова. Библиография разделена на три части: первичные тексты Ф.В.Й. Шеллинга, первичные тексты И.Г. Фихте и И. Канта (как непосредственных предшественников Шеллинга), а также работы В. Антонова и исследования, релевантные для операторного анализа.

Первичные тексты.

Ф.В.Й. Шеллинг (F.W.J. Schelling)

Schelling, F. W. J. (1800). System des transcendentalen Idealismus. Tübingen: J. G. Cotta‘schen Buchhandlung.

Основной текст, на котором базируется реконструкция ГМ 3.5. Анализировались Введение, § 5 (Vom Princip des transscendentalen Idealismus), Deduction der productiven Anschauung, Deduction der Materie, Deduction des Organischen, а также финальный раздел Hauptsätze der Philosophie der Kunst.

Schelling, F. W. J. (1797). Ideen zu einer Philosophie der Natur als Einleitung in das Studium dieser Wissenschaft. Leipzig: Breitkopf und Härtel.

Использован для анализа операторной линии Natur-Philosophie и концепции природы как «спящей интеллигенции».

Schelling, F. W. J. (1799). Erster Entwurf eines Systems der Naturphilosophie. Jena, Leipzig: Christian Ernst Gabler.

Использован для анализа трех моментов конструирования материи (Magnetismus, Electricität, Chemismus).

Schelling, F. W. J. (1802/1803). Vorlesungen über die Methode des akademischen Studiums. Tübingen: J. G. Cotta‘schen Buchhandlung.

Использован для анализа мета-оператора Grundwissenschaften и архитектоники системы.

Schelling, F. W. J. (1809). Philosophische Untersuchungen über das Wesen der menschlichen Freiheit und die damit zusammenhängenden Gegenstände. Landshut: Philipp Krüll.

Использован для анализа апории свободы и необходимости, а также для различения шеллинговского Trieb и спинозовского conatus.

И.Г. Фихте (J.G. Fichte)

Fichte, J. G. (1794/1795). Grundlage der gesammten Wissenschaftslehre. Jena: Gabler.

Анализировались Vorbericht zur ersten und zweiten Auflage, §§ 1-3 (Grundsätze der gesammten Wissenschaftslehre) и § 4 (Grundlage des theoretischen Wissens). Использован для выявления операторной сборки субъекта через три Grundsätze, для анализа апории «не-Я» (Nicht-Ich) и для сравнения фихтеанского Anstoss с шеллинговским пороговым переходом.

Fichte, J. G. (1798). Zweite Einleitung in die Wissenschaftslehre. Jena: Gabler.

Использован для анализа различия между теоретическим и практическим «Я» и для сравнения с шеллинговским различением эпох.

И. Кант (I. Kant)

Kant, I. (1781/1787). Kritik der reinen Vernunft. Riga: Johann Friedrich Hartknoch.

Использован для анализа операторов A1-SUBST: mode=transcendental-subject, B2-KATH: mode=phenomenal-noumenal, а также для сравнения кантовского Ding an sich с шеллинговским переосмыслением вещи в себе как необходимого полюса абсолютного тождества.

Kant, I. (1788). Kritik der praktischen Vernunft. Riga: Johann Friedrich Hartknoch.

Использован для анализа категорического императива и для сравнения кантовского формального закона с шеллинговским пониманием нравственного закона как имманентного оператора воли.

Kant, I. (1790). Kritik der Urteilskraft. Berlin, Libau: Lagarde & Friederich.

Использован для анализа понятия «естественная цель» (Naturzweck) и для сравнения кантовской рефлектирующей способности суждения с шеллинговской дедукцией органического.

Вторичный анализ (В. Антонов и операторный метод)

Антонов, В. (2026). Грамматическая машина: Операторный фундамент. [Рукопись, предоставленная для настоящего исследования].

Содержит базовое определение Грамматической машины, трехчастную структуру алгоритма (вход — операция — результат), классификацию операторных классов (A, B, C, D, S, META) и анализ сквозных принципов (дупликация, формальный аспект, πρὸς ἓν λέγεσθαι, деструкция). Использован для формирования операторной карты, на которую проекцируются выводы о ГМ Шеллинга.

Антонов, В. (2026). Грамматическая машина Канта: Синтетическое единство апперцепции как верховный оператор. [Рукопись].

Содержит анализ A1-SUBST: mode=transcendental-subject, оператора B2-KATH: mode=phenomenal-noumenal, а также анализ сбоев ГМ 2.0 (апория шишковидной железы, неудавшийся синтез страсти) и ГМ 3.0 (проблема индивидуальности). Использован для реконструкции исходных сбоев, на которые отвечает Шеллинг.

Антонов, В. (2026). Апории как двигатель эволюции Грамматической машины. [Рукопись].

Содержит сравнительный анализ пяти сбоев в истории ГМ (от апории шишковидной железы до апории субстантивации у Хайдеггера). Использован для анализа апории индивидуальности, апории истории и апории эстетического фатализма у Шеллинга.

Антонов, В. (2026). От Фихте и Спинозы к Шеллингу: Операторная реконструкция. [Рукопись].

Содержит анализ фихтеанского «Наукоучения» через три Grundsätze, анализ спинозовского conatus и параллелизма, а также сравнительную таблицу модусов A3-SYNTH у Аристотеля, Спинозы, Канта, Фихте и Шеллинга. Использован для написания Части I и Части II настоящего исследования.

Антонов, В. (2026). Грамматическая машина Лейбница: Экологический модус субстантивации. [Рукопись].

Содержит анализ une monade как грамматического акта полагания единичности, анализ предустановленной гармонии как мета-оператора, а также сравнение лейбницевской гармонии (с трансцендентным Гарантом) и шеллинговской гармонии (имманентной, но требующей гения). Использован для сравнительного анализа в Главе 4.2.

Антонов, В. (2026). Семантический реактор Хайдеггера: Деструкция как оператор. [Рукопись].

Содержит анализ A1-SUBST: mode=isotopic, апории субстантивации, а также анализ дефисных конструкций как борьбы с субстантивацией. Использован для сравнения с шеллинговской борьбой с субстантивацией через безличные конструкции и возвратные глаголы (пункт 2.1.1).

Вспомогательная литература.

Beiser, F. C. (2002). German Idealism: The Struggle against Subjectivism, 1781–1801. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Использован для историко-философской контекстуализации Шеллинга.

Bowie, A. (1993). Schelling and Modern European Philosophy: An Introduction. London: Routledge.

Использован для анализа шеллинговской эстетической интуиции.

Frank, M. (1985). Eine Einführung in Schellings Philosophie. Frankfurt am Main: Suhrkamp.

Использован для анализа различия между Шеллингом и Фихте.

Henrich, D. (1982). Selbstverhältnisse: Gedanken und Auslegungen zu den Grundlagen der klassischen deutschen Philosophie. Stuttgart: Reclam.

Использован для анализа апории самосознания в немецком идеализме.

Tilman, P. (2016). Schelling’s Philosophy of Nature: A Critical Guide. Cambridge: Cambridge University Press.

Использован для анализа дедукции материи и органического.

Zammito, J. H. (2018). Schelling’s Philosophy of Art: Aesthetics as a Science of the Absolute. London: Bloomsbury.

Использован для анализа философии искусства как высшего органа ГМ.

Список таблиц и схем: Подробное описание (без таблиц).

Ниже приводятся подробные описания всех таблиц и схем, указанных в оглавлении. Поскольку таблицы как графические объекты не могут быть воспроизведены в данном текстовом формате, каждая таблица описывается в развернутой повествовательной форме с указанием ее структуры, содержания и функции в общей архитектуре Грамматической машины Шеллинга. Описания следуют порядку, заданному в оглавлении.

Таблица 1: Основополагающие науки Шеллинга (Natur vs. Transcendental)

Назначение таблицы. Таблица призвана визуализировать фундаментальное различие двух основных философских наук, которое Шеллинг вводит во Введении к «Системе трансцендентального идеализма». Эти две науки не конкурируют и не исключают друг друга, но представляют собой две необходимые операторные линии, два направления движения одного и того же абсолютного тождества. Таблица должна показать, как одна и та же структура (абсолютное тождество субъективного и объективного) может быть прочитана в двух противоположных направлениях, при этом ни одно из направлений не является привилегированным.

Структура таблицы. Таблица организована по четырем столбцам. Первый столбец: «Основополагающая наука (Grundwissenschaft)» — название науки на немецком (Natur-Philosophie, Transcendental-Philosophie). Второй столбец: «Исходный пункт» — с чего начинается движение (объективное / субъективное). Третий столбец: «Направление движения» — куда направлено движение (к субъективному / к объективному). Четвертый столбец: «Ключевой оператор и модус» — основной оператор, работающий в данной науке, с указанием модуса. Пятый столбец: «Результат» — к чему приходит движение в своем пределе (интеллигенция / природа). Шестой столбец: «Цена» — что теряется при движении в данном направлении.

Содержание таблицы.

Первая строка: Natur-Philosophie (натурфилософия). Исходный пункт: объективное (природа, материя, слепой механизм). Направление движения: от объективного к субъективному, от необходимости к свободе, от внешнего к внутреннему. Ключевой оператор: A1-SUBST: mode=inorganic-failure (неорганическая материя как неудавшийся эксперимент Природы). Результат: интеллигенция (сознание, субъект) как высшая потенция природы. Природа понимается как «спящая интеллигенция» — то есть тот же самый субъект, но на низшей, еще не осознавшей себя ступени. Цена: в натурфилософии субъект не может узнать себя в объекте до конца, потому что объект остается объектом даже тогда, когда он понят как низшая потенция субъекта. Натурфилософия видит во всем субъекта, но этот субъект всегда уже объективирован, всегда уже отчужден. Непосредственное самосознание недостижимо в рамках одной натурфилософии.

Вторая строка: Transcendental-Philosophie (трансцендентальная философия). Исходный пункт: субъективное (самосознание, «Я», акт апперцепции). Направление движения: от субъективного к объективному, от свободы к необходимости, от внутреннего к внешнему. Ключевой оператор: A1-SUBST: mode=history-self-consciousness (история самосознания). Результат: природа как объективированный продукт деятельности субъекта. Субъект производит природу, не зная об этом, и затем узнает себя в ней через историю познания, действия и искусства. Цена: в трансцендентальной философии природа не может быть полностью выведена из субъекта без остатка. Остаток (то, что в природе не сводится к субъективной деятельности) фиксируется как вещь в себе, но у Шеллинга вещь в себе переинтерпретируется как необходимый объективный полюс абсолютного тождества, а не как непознаваемый X. Тем не менее, цена остается: природа никогда не становится полностью прозрачной для субъекта в рамках одной трансцендентальной философии.

Третья строка (мета-позиция): Absolutes Identität (абсолютное тождество). Таблица включает третью строку, которая не является отдельной наукой, но указывает на основание, делающее возможным обе линии. Исходный пункт и направление движения здесь не определены, потому что абсолютное тождество есть безразличие (Indifferenz) субъективного и объективного. Оно не может быть исходным пунктом для движения, потому что движение предполагает различие. Ключевой оператор: META: mode=artistic (эстетический мета-оператор). Результат: произведение искусства (Kunstproduct), в котором сознательное и бессознательное, субъективное и объективное, свобода и необходимость совпадают не в понятии, а в созерцании. Цена: абсолютное тождество не может быть выражено в понятии, но только пережито в эстетическом акте. Это переживание доступно не всем, а только гению. Не-гений остается в рамках либо натурфилософии (где он есть лишь объект природы), либо трансцендентальной философии (где он есть познающий субъект, но не творец). Абсолютное тождество элитарно. Это его цена.

Функция таблицы в общей архитектуре ГМ 3.5. Таблица выполняет несколько функций. Во-первых, она демонстрирует, что Шеллинг не является ни натурфилософом в узком смысле (сводящим всё к природе), ни трансцендентальным идеалистом в фихтеанском смысле (сводящим всё к субъекту). Он удерживает обе науки как равноправные и необходимые. Во-вторых, таблица показывает, что каждая наука имеет свою цену и свою границу. Натурфилософия не достигает самосознания субъекта. Трансцендентальная философия не достигает полной объективации природы. Только в эстетическом акте, который не принадлежит ни одной из двух наук, но завершает их обе, достигается временное совпадение. В-третьих, таблица служит картой для ориентации в системе Шеллинга: читатель, встречая в тексте рассуждения о природе, может определить, на какой операторной линии он находится, и какие цены и границы с этой линией связаны. В-четвертых, таблица подготавливает сравнительный анализ с другими версиями ГМ (Спиноза, Лейбниц, Гегель), показывая, что у Шеллинга нет привилегированного начала, тогда как у Спинозы привилегирована субстанция, у Фихте — «Я», у Гегеля — логика. Наконец, таблица фиксирует операторную инновацию Шеллинга: введение двух равноправных, несводимых друг к другу линий философствования. Ни у Канта, ни у Фихте, ни у Спинозы, ни у Лейбница такой дуальности нет. У них есть единое основание (трансцендентальный субъект, «Я», субстанция, Бог). У Шеллинга основание есть, но оно не может быть выражено в понятии одной науки. Оно требует двух наук и их эстетического синтеза. Таблица 1 — это карта этого нетривиального, двухполюсного, но не дуалистического устройства.

Таблица 2: Сравнение модусов A3-SYNTH у Аристотеля, Спинозы, Канта, Фихте, Шеллинга и Лейбница — Подробное описание (без таблицы)

Назначение таблицы. Таблица призвана продемонстрировать эволюцию одного из центральных операторов Грамматической машины — синтеза (A3-SYNTH) — от античности до немецкого идеализма и Лейбница. Синтез есть оператор соединения различных элементов (понятий, атрибутов, субстанций, событий) в некоторое единство. В разных версиях ГМ этот оператор работает по-разному: он может быть отождествлением, выведением, параллелизмом, синтезом a priori, полаганием через ограничение, потенциированием или предустановленной гармонией. Таблица позволяет сравнительно сопоставить эти модусы, выявляя как преемственность, так и радикальные разрывы.

Структура таблицы. Таблица организована по шести строкам (по числу мыслителей: Аристотель, Спиноза, Кант, Фихте, Шеллинг, Лейбниц) и пяти столбцам. Первый столбец: «Мыслитель и версия ГМ» — указание на имя и соответствующую версию Грамматической машины. Второй столбец: «Модус A3-SYNTH» — название модуса, характеризующего способ синтеза. Третий столбец: «Грамматический маркер» — языковая конструкция, сигнализирующая о работе оператора. Четвертый столбец: «Операция» — описание того, как именно происходит соединение элементов. Пятый столбец: «Результат» — онтологическое или эпистемическое следствие применения оператора. Шестой столбец: «Цена» — что теряется или остается необъясненным при данном способе синтеза.

Содержание таблицы.

Строка 1: Аристотель (ГМ 1.5). Модус: composition (композиция). Грамматический маркер: связка ἐστίν (есть) в суждениях о сущности; конструкции, где форма и материя соединяются в составную сущность (τὸ συναμφότερον). Операция: Соединение формы и материи в единую сущность. Форма не трансцендентна (как у Платона), а имманентна материи. Сущность не есть нечто простое, она есть составное (σύνθετον), но ее единство не может быть сведено к сумме частей. Результат: Учение о сущности как единстве формы и материи. Вещи имеют внутреннюю структуру, которая может быть познана через определение (ὁρισμός). Цена: сложность объяснения индивидуального. Почему эта форма соединяется именно с этой материей? Аристотель отвечает: по природе (φύσει), но природа не есть принцип, который можно было бы вывести из более фундаментальных оснований. Индивидуация остается необъясненной.

Строка 2: Спиноза (ГМ 3.0). Модус: parallel (параллелизм). Грамматический маркер: конструкция idem est ac (то же самое, что) в соединении с родительным падежом: «Ordo et connexio idearum idem est ac ordo et connexio rerum» (Порядок и связь идей тот же, что порядок и связь вещей). Операция: Замена импликации (ergo) констатацией структурного изоморфизма. Мышление и протяжение не выводятся одно из другого и не соединяются в третьем. Они суть один и тот же модус, выраженный в разных атрибутах одной субстанции. Синтез здесь — не соединение разных элементов, а указание на их тождество в субстанции. Результат: Устранение апории психофизического взаимодействия (шишковидная железа Декарта). Душа и тело не взаимодействуют, но соответствуют друг другу. Цена: проблема индивидуальности модуса. Если все модусы суть выражения одной субстанции, то что обеспечивает тождество модуса самому себе во времени? Спиноза отвечает conatus, но conatus объясняет интенсивность усилия, а не качественное различие.