Фэйрикс Персидский
Трактами заблудших. Том 1

Глава 1. Гиргельм.

«Старухе» с глазами старика.

Часть 1.

Рука выглядела паршиво. Куда хуже, чем вчера. Добрую половину предплечья занимала расползающаяся рана. Розовато-серые, в лохмотьях бесцветной кожи, края даже казались заживающими. Далее застыла отвратная корка из желтоватого гноя, сукровицы и волокон бледного мяса. А вот сердцевина пугала напрочь: неумолимо раздувалась землисто-чёрным морщинистым грибом, смердела и хлюпала при резких телодвижениях.

Ужели всё начинается сызнова? Сызнова из-за того, что ночевал в поле, под дождём, в размокшей грязи? Ведь рана — по сути, та же грязь!.. Или всё из-за околевшей тощей дворняги, чью сырую (костёр в ливень не разведёшь), пованивавшую плоть он глодал накануне? А куда было деваться: от травы, корешков и червей уже сводит брюхо — не себя же жевать…

Всего одна поганая ночь… А что будет дальше? Ведь впереди у него, как грязи, таких ночей! И дней под стать…

Гиргельм зажмурился. Недолго выждал. Опасливо поднял веки. Никуда не делась. Рана. Клеймо храма. Столь же поганое, как и Разлом, что на сотни лиг прогрыз здешние проклятые края! Даже смердит дождь-в-дождь…

Не жизнь, а дерьмо! С каких вшивых пор ему стало так не везти?..

Ответ ощущался завалявшимся на дне утробы булыжником, но лучше было не бестолково копаться в былом, а как-то суетиться нынче…

Оскалившись, Гиргельм перекатился на бок и вынул из составлявших его одежду обносков ржавый, порченый нож. Металл давно нуждался в промасленной тряпке (или хотя бы в струйке крови), а неровная кромка — в заточке. Острого кончика давным-давно не имелось, вместо оного осталась непонятная зазубрина. Дрянь, а не нож! Не нож, а Гиргельм! Но кое для чего ещё послужит!.. Трясущейся шуйцей1[1] он приблизил оружие к очагу хвори. Заранее стиснул зубы и надавил на потрескавшуюся деревянную рукоятку. Уродливый наплыв подался под напором. Лезвие чуть ковырнуло смолисто-бурую сердцевину. Из пореза лениво потекло нечто походящее на болотную жижу. А вот боли не было! Поколе не было… Посему Гиргельм взялся рьяно орудовать ножом: протыкать, полосовать, поддевать растущую гадость… До тех пор, покуда вся тёмная мерзость не отвалилась с десницы, обнажив серое мясо.

Славно было бы залить пострадавшее место крепким пойлом, прижечь или прикрыть целебными травами. Но что есть у жалкого бродяги? Дорога и более ничего…

И тут, сдув колыхнувшиеся сожаления о своей доле, пришла боль. Явившись точно извне, ударила волной. Прянула столь резко, будто живьём кожу сдирали. Отощавшее тело Гиргельма закрутило по траве, кочкам и ложбинам. Он распахнул рот, но не услышал крика. Лишь беспомощный, живо потерявшийся сип.

Сгинула мука, так же порывисто, как и напала. Страдалец мигом очувствовался, чумазый и перекрученный, в ближайшем от тракта овраге. Похлопав зенками, он стал выбираться. Толком не поднявшись, пополз сквозь редину зарослей вверх по склону. Выкарабкался споро, не ощутив сдуру ни предательской дрожи в ноге, ни немощи в руках. Выпрямившись, перебрался на старое, с примятым ковылём, местечко и опять залёг в засаде.

Неподалёку, на проплешине в двух шагах от него, устало трепыхалась лужа. А в ней дрожало отражение замка: опоясывающая стена, тонкие шпили по бокам, толстая главная башня... Картина была столь яркой, влекущей, живой! Гиргельм не удержался, под хруст позвонков резко задрал грязную всклокоченную башку. И печально вздохнул мигом позже. Никакой твердыни в небесах. Просто чудное облако, отчасти на неё смахивающее...

Его голова обречённо склонилась, а взор опять упал на лужу. Муть, рябь, круги по воде. О, нет, что-то, величавое и манящее, проступающее за оными! Крытая галерея поверх извилистой стены, покатые, крытые черепицей крыши чертогов, щурящийся бойницами крепкий донжон, даже искорки чьего-то встречного взора из одного оконца... Волшебство вернулось: где-то там среди преображённых горних высей, раздвигая бурелом уродливых туч, парила светлая грёза!

Он многое в жизни отдал ради замка! Примерно такового, вот...

Гиргельм горько усмехнулся и пропал на некую пору, уставившись в никуда. На небосвод более не глядел. На лужу тоже...

Время сонно наползало прибоем тумана. Он беспокойно ворочался, отмечая его течение по настойчивому бормотанию пустой утробы. Её стоны становились всё более звучными и болезненными, так что костлявый бедолага не утерпел — сызнова запихал в рот нечто несъедобное. Метёлки трав с острым привкусом, солоноватую древесную кору, мокрицу и жука — всю ту дрянь, коей вынужден был глушить голод куда чаще, нежели самой скверной людской снедью.

Устало ворочая челюстями, он едва не упустил главное. Сквозь клацанье и зубовный скрежет прорвались чужие голоса. Сплюнув травинкой, Гиргельм приподнялся, вгляделся в зыбкую хмарь и едва опять не рухнул наземь. В полусотне локтей, вынырнув из сероватой пелены, по разбитой дороге двигались двое верховых. Скупо переговариваясь и чмокая грязью, приближались. Оборванец пригляделся из-за кустов. Впереди на кляче ехал молодой парень, позади на осле тащился усатый старик.

Плёвая пожива!

Гиргельм по старой памяти взмахнул рукой и с досадой вспомнил, что он уже не в своей ватаге. И нынче, пожалуй, ему лучше самому держаться от той дальним полем!..

Он присел, затаившись за кущами. Сызнова нащупал нож и, дабы не видеть храмовую отметину, сжал тот шуйцей. Обречённо выдохнул.

Не такая уж и плёвая пожива…

Он давно не воин. Уже почитай год ни с кем не тягался на мечах. Да что меч, у него кинжала простецкого не осталось. Эшарг с ним, оружием — поди удержи его, коли последний месяц ничего стоящего в животе не было. Ещё и на правую руку надёжи нет…

— Где тут, говоришь, поворот на Ашллерц? — вопросил парень, проезжая подле места засады. Долговязый и мутноглазый, он сонно оглядывался и не казался особо крепким, грозным. Впрочем, Гиргельм некогда уяснил, что молодость саму по себе, с её ухарством и дурью, никогда не стоит недооценивать…

«Может, попросить? — задумался он, мелко задрожав. — Хотя кто же мне даст? Я бы сам не дал…»

Выждав, поколе первый вершник минует заросли, тать2[2] сосредоточился на втором путнике. Склонившись, дедок покачивался в такт поступи ишака. Кажется, даже прикрывал веки и понемногу дремал. «То, что надо!» — оживился затаившийся в зарослях разбойник. Позволив верховому проползти мимо, Гиргельм недобро вытянулся во весь рост. Обогнув ветвистую кущу, он пристроился позади жертвы. Немного просеменил следом и, не узрев примет чужой тревоги, изготовился для конечного броска. Невзирая на отозвавшуюся болью левую ногу, ускорился — парой корявых скачков добрался до крупа плетущейся животины. За ворот сцапал ворохнувшегося седока и одним мигом сволок того наземь. Поколе не очухался, приставил к дряблой вые3[3] ржавый нож.

Старик беспомощно задёргался, невразумительно заголосил. Его молодой попутчик обернулся и резко натянул узду. В один миг слетел с седла и, вооружившись дубиной, двинулся на подмогу.

— Замри, щенок! — сипло рявкнул Гиргельм, напоказ взмахивая паршивым ножом. — Стоять, не то я ему башку-то оттяпаю! Я могу: мне одна стёжка в жизни осталась!..

Угрозы подействовали: молодец встал и опустил оружие. Хмуро бросил:

— Не тронь его. Чего тебе надобно?

— Добро ваше — у меня одна злоба осталась!..

— Ох, расплодилось вас, татей! Тем дай да сим всучи — так у нас ни мха не останется. А чегось я аромарону отдам?

— Нет замка — нет рода! — древним присловьем благородных отозвался Гиргельм и грозно сдвинул и без того сросшиеся брови. — Считай, будто уже оброк платишь…

Потянулись переговоры, дёрганые, куцые и нелепые. У путников (как и у большинства обитателей Сорных краёв) мало чего имелось, и большая часть сего жалкого добра, разумеется, была не при себе. Гиргельм же, хоть и водился одно время с разбойниками, уговаривать толком не научился. Базарными спорами да запугиванием едва принудил бедняков расстаться с ослом, котомкой убогой снеди, старым тесаком да горсткой медяков. Пожелав вдобавок лошадь, он так увлёкся, что не приметил, как старик изловчился отвести от кадыка гнутое лезвие ножа да вдруг вывернулся вон!

— Куда! — не веря глазам, рявкнул незадачливый грабитель и кончиками перстов подцепил беглеца за рукав.

Пока тянул за ветхий кафтан, дождался ответного тычка в лицо! Попало локтем по носу: взор на миг потускнел, расплылся. Морщась да фыркая, Гиргельм неуклюже загребал руками пустоту. Всё напрасно: дедка подле как не бывало!

Толком не оклемавшись, он глупо, едва видя, двинул за улизнувшей добычей. И тут же наткнулся на молодого попутчика старика. Точнее, на его дубину! Раз и другой ухнувшую по черепу Гиргельма…

* * *

Смеркалось. Налившиеся призрачным блеском лохмы извечного тумана прибило к земле и беспокойно влачило по равнине — казалось, чудовищный слепец шарил по округе руками. С юго-востока задувал крепчавший, обдающий мелкой пылью ветер. Развалившись на мокрой траве, Гиргельм опять ждал в засаде. С приличной шишкой на голове и уже без ножа. Разумеется, никакой добычи тоже не прибыло, иначе бы он не разлёгся на холодной земле второй раз за день.

Ему опять (тучу раз уже!) не повезло. Пожива почти трепыхалась в руках... кабы не клятая метка храма!.. Ведь всё приходилось делать левой. А старый хрыч не удрал бы, если бы Гиргельм, как встарь, держал оружие десницей.

Можно было возразить, будто он ещё дёшево отделался. Шишка, выбитый зуб и отобранный нож — невеликая плата за провал. В Сорных краях губили и за меньшее. Но он сомневался, что существование в хладных морях Энгила многим горше, чем его нынешнее земное прозябание!..

«Надо было попросить!.. — слушая стоны пустой утробы, немо посетовал бедолага. — Авось сухарик бы а кинули?»

Внимая своим сиротливым сожалениям, он пропустил, как под завесой тумана накатил дождь. Резво, бурно, шквалом. Когда колюче посекло лицо и захрустело на зубах, сорник понял, что ливень был с песком. Гиргельм юркнул под хлипкий навес ветвей ближайшей ивы, сжался в комок и, уткнув рожу в землю, смешливо осклабился.

Тут не блаженная Нолдия, а для Сорных краёв сгодится и таковое поганое ненастье!

Его отчаянное веселье шустро смыло. Не стало видно ни зги. Непогода разошлась: изрядно заметая грязью и поливая столь же обильно. Плакучее древо нисколько не спасало, а словно было заодно со стихией. Горемыка на карачках трясся под жидкой, бьющейся в корчах кущей. Под его коленями хлюпало, и мутные лужи вовсю полнели, раздавались. После того, как всерьёз оскользнулся, плюхнувшись в самую жижу, неудачник решил приподняться. Пряча десницу под промокшими обносками, повернулся к ветру и дождю спиной. Так и стоял, качаясь под порывами, невесть сколько, поколе напасть разом не сгинула…

Едва протерев заляпанные грязью зенки, Гиргельм напряг мутный взор и с трудом отыскал ближайшее более-менее пристойное местечко. Взобравшись на пригорок, страдалец опять упал на колени и обмяк без сил. Опустил веки и застыл грудой сора, порой вздрагивая от своего тяжкого дыхания или хлада сбегающих по спине струек. И суматошно засуетился токмо после одной думы. Леденящей нутро думы...

Гадкая пачкотня! Гадкая пачкотня могла попасть в рану!..

Отыскав у своих лохмотьев клок получше, сорник принялся её одурело вычищать. Выходило худо: пропитавшись пылью дорог, ветхая ткань сама немало состояла из проклятой грязи! Оная не столько сходила, сколько размазывалась. Засипев от досады, Гиргельм прильнул ртом, и подобно зверю начал вылизывать больное место. Он окаменел, когда почитай управился с сей задачкой…

Погань может остаться на языке и следом расползтись по всей роже!..

Его затрясло от ужаса. Он едва не грохнулся в обморок. И стал что-то делать, лишь когда едва не подавился обильно прилившей слюной. Стал плеваться. Остервенело харкать, будто желал выблевать наружу все потроха.

Он прекратил, когда иссякла слюна. Или когда истощились силы? Гиргельм не помнил: на память сил тоже не осталось. Он опять пребывал на коленях, беспомощно елозя в грязи.

Знакомое положение. До боли паршивое, неизменное. И всякий раз грязь становится всё гуще…

Жалея себя, бедолага захлюпал носом. И невнятно скулил до тех пор, поколе не заслышался конский топот. Частый и до странности звонкий. Сорник в недоумении закрутил башкой. В сумерках да сквозь наплывы разящей пелены ничего нельзя было разобрать. Он с кряхтеньем встал и вытянулся, уповая что-нибудь увидеть, а не токмо услышать. Цоканье нарастало, и вскоре мутная завеса заколыхалась, понемногу обнажая очертания всадника. Тот, приближаясь, ехал по раскисшей дороге. Гиргельм пригляделся: вершник походил на рыцаря — мертвенно сверкал в полутьме сталью лат. На голове — морион с облезлым плюмажём, одно плечо чудовищной шишкой прикрывал турнирный наплечник, торс оберегала кольчуга, ниже виднелся пластинчатый килт. Все части, похоже, были от совсем разных доспехов. Впрочем, для Сорных краёв таковая мешанина была привычным делом! Бродяга уставился на наездника, открыв рот.

Гиргельму в жизни повезло куда меньше. Он так и не стал рыцарем, некогда застряв в оруженосцах…

Впустую растеряв дюжину мгновений из-за накатившей тоски, он вовремя опомнился. Набрасываться на знатно вооруженного верхового ни малейшего толка не имелось. Оставалось лишь одно…

— Ми-илостивый господин, — плаксиво воззвал он, выскочив из-за кустов и плюхнувшись на колени подле тракта, — не оставьте, киньте медяк али хлебушка сухарик! Ведь я, господин, почитай, из ваших, да всё горькая судьбина…

В мольбе протянул левую руку. Порченую десницу благоразумно убрал за спину. И привычно заёрзал в леденящей грязи.

Рыцарь даже не ворохнулся. Не покосился вбок. Не фыркнул с презрением. Не пришпорил коня. А, цокая подковами, проехал мимо…

Гиргельм обречённо обмяк на неровной обочине. Знал, что так и будет. Знал, но всё же слепо уповал… Предпочёл запамятовать, что в Сорных краях, как ни клянчи, милостыню не подают. Её, коли могут, забирают силой и страхом!

Сил у Гиргельма, как и всего прочего, полезного, давно не водилось. Всё пропало, растерялось в веренице слякотных лет. Всё, окромя невезения, голода да немощи…

Звучно хлюпая носом, он глупо пялился в спину уезжавшего рыцаря. И токмо когда оный отдалился, явственно почуял — что-то не так! Цоканье не затихало, а становилось всё звучней, отчётливей, точно конь шёл по брусчатке, а вовсе не по грязи.

Гиргельм приподнялся и, шатаясь, захромал вослед тускнеющему, проваливающемуся в густую хмарь верховому. А тот, сперва приблизившись, вдруг опять оторвался, когда незаметно пришпорил скакуна. Оный, кстати, будто поменял масть: вблизи походил на каурого, но понемногу потемнел и начал казаться караковым. И вдобавок ещё косматым…

Когда кольчуга воина, доселе призрачно сереющая, взялась набухать багрянцем и плащом стекать по конскому крупу, Гиргельм перестал сомневаться. Дождь-бредождь, то был вовсе не рыцарь! Не рыцарь... ибо сюда из Пропащих мест вместе с ненастьем приволокло небыль!

Босяк растянул рот в подобии улыбки. Ему, кажись, впервые повезло! Ибо небыль встречалась всякая, и за некую охотники до диковин могли отсыпать немало звонких монет. Знать бы ещё, какую именно им надобно?..

Он побежал за вершником, ибо другой небыли поколе не приметил. И поспешал, сколь мог, неловко скользя по грязи и баламутя воду в лужах. Задумываться, представляет ли чужеземное диво угрозу, в суете было недосуг. И понемногу бедолага догонял…

Меж тем животина впереди порядком сморщилась, усохла до размера ослика. Как и сам наездник, что отныне походил на карлика или ребёнка. Его разномастные доспехи перестали отливать каким-либо блеском, побурели и начали смахивать на неотёсанные, соединённые верёвками, деревянные чурбачки. В руке недомерка появилась тонкая и длинная, вроде копьеца, жердина.

«Чахнет, — пришло на ум Гиргельму, — истончается!.. Скоро, того и гляди, потухнет, будто лучина в мокрень».

Собрав все оставшиеся силы, сорник припустил и стал настигать. Любое неловкое движение могло отправить его наземь, прямо в топкую жижу или заполненные мутной водой рытвины. Он дерзал и, платя прошивающей бедро болью, отыгрывал локоть за локтем…

Когда до ослиного хвоста оставалось не более двух-трёх скачков, всадник резко, не перемещая ног, развернулся. Нежданно. Всем торсом. Будто поломавшись в хребтине. На оборванного преследователя зловеще, из-под оплывшего шлема, воззрился скалящийся череп. Остатки плоти и кожи свисали неприглядными слипшимися лохмами. Челюсти клацали в гневе, кроша осколки зубов. Но глазницы занимали огромные, чистейшей воды, сапфиры!

«Моя радужная удача!..» — вытаращился на самоцветы Гиргельм и невольно потянулся обеими руками.

Десницу костлявого наездника криво, неестественно задрало наверх. На кончике жердины вспыхнул бледный огонёк, что за пару мгновений раздуло до зеленоватого, сотканного из дыма шара. Покачнувшись, копьецо величаво, едва раздирая сумрак пустоты, устремилось к Гиргельму. Заворожённый неспешностью происходящего, тот упустил неприметный черёд, когда следовало уклоняться. Оружие всё плыло, плыло… и ужалило неуловимым уколом! Притянув на пару локтей, его живо насадило на болотного окраса сгусток, оторвало от земли. Трепыхаясь, словно проколотая букашка, сорник уставился на свою пробитую грудь. Боли не было, кровь не текла, сырые и грязные лохмотья заволакивало малахитовой хмарью. Прежде чем сорник порядком удивился, его отшвырнуло вспять.

Подняться он не смог. Тело, как не своё, обмякло в грязи. Плоть, от кончиков ног до макушки, заливало приятной, давно забытой истомой. Гиргельм словно надрался, как никогда в жизни! Напился до самого отвала, не утратив притом ясности дум. «Мне бы сякую штуковину! — барахтаясь в луже, мечтал он, поколе его члены понемногу оживали. — Уж я бы с ней вовек не расстался…» Бродяга разрывался внутри, желая, дабы сие сладкое чувство никогда не кончалось, и одновременно страстно порываясь встать, лишь бы нагнать ускользающую небыль…

Его конечности вновь стали послушными, когда диковинного рыцаря без следа поглотил сумрак. Гиргельм с охами поднялся на ноги и, шатаясь, поковылял по тракту, уповая, что диво ещё не сгинуло к Эшаргу. Шаги давались тяжко, но оборванец брёл, упрямо вглядываясь в густеющую мглу. И ничего, кроме оной, не видел… Силы оставляли. Он скользил по грязи и трижды не устоял. Ноги не держали. В очередной раз поднимаясь из жижи, сорник перестал пялиться на дорогу, а утомлённо покосился вбок. Из-за налипших на рожу мороси и грязи померещилось, будто одесную4[4], среди бурьяна, расцвёл чудесный цветок! Гиргельм неловко утёрся, помотал башкой и сызнова вгляделся в зыбкую полутьму. Нет, в сотне локтей и впрямь нечто переливалось изменчивым, румяно-рубиновым светом!

На диво шустро оказавшись на ногах, он вразвалку похромал к новой небыли. Постепенно та росла, проявляясь всё отчётливей. Издали оная представала нездешней красы бутоном, потом — огромной, цвета зари, подвижной каплей, и лишь с расстояния в дюжину шагов обрела законченный облик. В мокром овражке, среди голых камней и сгнивших пней, полыхал небесный огонь. Его вид малость смущал взор. Розоватые, с лиловой каймой, языки не извивались, подобно умелым плясуньям из трактира, а неуклюже дёргались, точно поломанные паучьи лапки. Их неказистые корчи настораживали, но Гиргельм насквозь промок и озяб, дабы его останавливало нечто несущественное. Жаждая отогреться за всю свою собачью жизнь, он поспешил к необычному костерку. Приблизился, в уповании раскинул руки...

Никакого тепла не полилось. Огонь из Пропащих мест не грел. Лишь нелепо светил, марая румянами пятен. И, цепляясь кривыми тенями, вкрадчиво наползал…

Гиргельм ощутил нечто вроде разгорающегося зуда и подумал, что чудное пламя всё же исподволь дарит тепло. По чумазому лицу растянулась робкая улыбка. Коя вскорости сменилась оскалом, поскольку щекотка обратилась в резкую, продирающую до костей боль! Жгучую муку, коя жадно вгрызлась в его плоть. Начав с обагрённых чуждым светом мест, оная после прокатилась по всему телу бродяги. Он с воем отбежал прочь. Закрутился волчком, пытаясь стряхнуть донимающее терзание. Вовсю замахал десницей, такой живой и послушной ныне…

Постепенно боль ушла. С отдаления в десяток шагов ярящаяся погань перестала быть опасной; токмо впустую бесилась, колченого болтая хищными языками. Гиргельм выругался, сплюнул и, не ощутив толком отрады, швырнул пригоршней влажной земли. Небыль вздрогнула, сжалась и суетливо затрепыхалась трусливым комочком. Обитатель Сорных краёв ощерился, недолго поразмыслил, взял да и закидал диковину грязью. А после обречённо побрёл к своему сырому оврагу — спать под спутавшимися узлом, кривыми осинами…

* * *

Утро встретило извечной, навевающей уныние картиной. Тусклый свет едва пробивался сквозь плесень размазанных по небосводу туч. На сиротливых полях «паслись» клочья грязного тумана. Ветерок гнул чахлые травы к мокрой земле, срывая капли, тряс ветви редких, походящих на коряги, дерев. Накрапывал прохладный дождик. Тяжёлый воздух привычно смердел утренней свежестью. Взор обрадовала разве что улыбка... Знакомая улыбка приятеля! Лихо вздёрнутый уголок рта. Ах, нет, то всего мимолётный, тающий завиток хмари, глумливо напоминающий, что Гиргельм остался в Сорных краях один. Один уже более месяца...

Сорник зло дёрнул головой, смахивая наваждение, и натужно потянулся. Сгорбившееся в часы чуткой дремоты тело порядком окоченело и не желало распрямляться. Выпирающие кости с неохотой хрустели, лопатки приклеились к рёбрам. Морщась и хрипя, он по давней, оставшейся с ратных пор, привычке размялся: поворочал выей, пару раз присел, подвигал затёкшими членами.

«Утечь бы... Утечь бы отсюда! — расплылся в мечтах оборванец. — Куда угодно. Туда, где видно синюю высь и пламенное Око Ирсии! Где ветер не воняет на все лады! Подальше от клятого Оскала Эшарга!..»

Он смежил веки и отдался сладостным миражам. Как оставляет за спиной поганые родные края! Идёт, покрывая одним шагом многие лиги. И вот его лицо уже мягко овевает морской бриз, кой несёт с необъятных просторов Бездонного океана! Отогревает ливнем жаркого света, что, ниспадая на мрамор зданий, льётся с ясных небес Велтии! Манит ароматом ярких цветов и диковинных, истекающих медовым соком плодов…

Обдавший хладом и тухлой рыбой, порыв вырвал из мира грёз. Гиргельм с подступающими слезами взирал на осточертевший пейзаж. Он подозревал, что никогда не вырвется отсюда. До сих сказочных мест долгие месяцы трудного пути. На севере, до самого побережья, нет ни смрада, окромя таких же, как и тут, мокрых зловонных полей. На закате — степи, полные кровожадных степняков, а следом — пустыня. Путь на восход перекрывает источающее туманные миазмы ущелье Разлома, а дальше, за продолжением Сорных краёв — рубежи рухнувшей, древней державы Алдармэ бдительно стерегут неведомые силы. Дорога на полдень опять-таки ведёт по голым равнинам, покуда не упирается в горный хребет, за коим уже начинаются тёплые страны. Куда ни пойди — всюду даль за далью, а он еле ноги волочит…

Бедолага вздохнул, поневоле повесил голову. Понемногу его взор, перестав болтаться из стороны в сторону, упал на десницу. Через лохмотья ветхого рукава виднелась рана. Внушительная, желтушно-серая, сызнова принимающаяся наливаться отвратной чернотой. Поморщившись, он потянул за обрывки одежды, обнажая предплечье. Содрогнулся. Ему не померещилось — мощь храма не спадала, раз за разом воскрешая чудовищную заразу!

Взвыв, он потянулся к поясу за ножом. Но, шпорами по горлу, нож там уже не висел!.. Стиснув кулаки, Гиргельм закрутился в порыве сумасшествия. Он выдирал бурьян, плевался, чесался и… порывался зубами выгрызть из себя мерзкую хворь. И всякий раз задерживал оскал рта в пальце от печати Эшарга. Нет, нельзя, иначе ещё и с головы запаршивеешь…

«Эх, повстречать бы тут служителя Утродарой Ирсии! — истово молил он судьбу, суматошно оглядывая наводящие тоску окрестности. — Она с Эшаргом — злейшие недруги! Уж жрец бы не отказал, даже не покривился бы, что без платы — выжег бы гадость священным пламенем!»

Ошалело бегая, тёмно-серые глаза уловили движение. Скорее, даже шевеление, ибо то было жалким и шло понизу. Сорник опустил голову и спустя пару вдохов узрел среди колышущихся на ветру кочек душкана. Облезлый, тощий и донельзя пахучий, оный не должен был внушать никоих отрадных чувств. Но токмо не для голодного горемыки! Резво прилила слюна, и Гиргельм едва не подавился ею от жгучей охоты. Задрожав, он бросился вперёд, в надежде вытянул тощие руки. Десницу некстати дёрнуло, и посему сорник чуть замешкался. Одноглазый бурый грызун улизнул в затяжном прыжке, на прощание хлестнув покрытым иголками хвостом. Гиргельм поднялся и, не глядя на лёгкие царапки на пальцах, бросился в погоню.

Зверёк попался вредный и спесивый: не спешил прятаться в норке и удирать с глаз долой. Предпочитал злить двуногого преследователя: избирал самые нехоженые места да отскакивал в самый последний миг. Сорник прилично умаялся, гоняясь за гадкой тварью, а, когда не на шутку захромал, признался себе, что не сумеет потягаться с жертвой в прыти. Тогда бродяга смекнул испробовать немудрёный приём. Перейдя на шаг, взялся швыряться по душкану камешками, ветками да чем придётся. Однажды даже попал — грызуна швырнуло набок, и тот, натужно вскочив, едва удрал. Со временем удалось загнать зверька под трухлявый пенёк. Гиргельм присел на тот. Присел вместо того, дабы живо разворотить податливую древесину...

Первые мгновения отдыхал, прикрыв глаза, потом начал поневоле блуждать взором. Всюду опостылевшее полотно крапчатой землистой серости: бурой, желтушной, пепельной, выцветшей, заунывной и мелко подрагивающей… Он опять опустил голову, возвращаясь к затаившемуся грызуну, но что-то бегло резануло взгляд! Сорник опять принялся цепко оглядывать округу, но не примечал ничего необычного. Померещилось, решил он и сгорбился на пеньке. И сызнова что-то, неприметное, ускользающее, вспыхнуло на долю мгновения! На сей раз бродяга даже успел запомнить что именно: выросшие из пустоты, общипанные ветви раскидистого высокого древа. Гиргельм поморщился: поблизости росла лишь мелочь, а нечто похожее, подёрнутое хмарью, едва виднелось с расстояния в треть лиги. Не сводя взора, голодранец заёрзал на пеньке и вскоре опять разобрал то, что хотел. Отныне стало понятно, что он заметил здоровенный граб и… новую небыль! Небыль, что располагалась где-то меж ним да древом и, словно чудесное стекло, делала даль близкой и вдобавок не считалась с туманом.

Забыв про душкана, сорник слез с пенька и, не опуская глаз, побрёл к таящейся диковине. При шагах оная то и дело пропадала, но после шустрым росчерком проявлялась сызнова. Тем не менее следовало поторапливаться: всякая небыль имела обыкновение угасать. Однако её можно было спасти!..

Про небыль баяли разное. Большинство твердило, что таковым вещицам и тварям не место в нашем мире, и они не более чем рассыпающиеся мороки, смущающие взор видения. Остальные противоречили, убеждая, якобы наносные ошмётки иного бытия могут прижиться и здесь! Как уберечь небыль от тлетворного влияния сего света, люди токмо гадали. Одни заверяли, что чудеса, подобно ржавеющему железу, надобно потчевать кровью. Вторые хвалились, будто обошлись в сём деле песнями и учтивыми поклонами. Третьи советовали не увлекаться служением диву, а больше упирать на запугивание оного. Прочие и вовсе отмахивались, говоря, что хватит и заточения в хладном тёмном подвале. Словом, сходились на том, что с каждой диковиной нужно своё обращение.

Как-то, ещё в пору пребывания в шайке, Гиргельм сумел уберечь одну небыль. Сыскал к той подход. После одного странного дождя, когда раскаты грома слышались, лишь стоило зажать уши, разбойник обнаружил приметную плошку. Та пребывала в луже (как бы на дне и в то же время показываясь снаружи), и последняя постепенно пересохла. Сорник подобрал находку и нередко пользовался ею. Мог напоить из крохотной деревянной миски хоть коня, хоть всю свою ватагу (водица, правда, имела неважный привкус)! Дабы плошка не растаяла в воздухе, надо было всего-то ежедневно вливать в неё струйку любой влаги (скисшее молоко, либо дорогое вино — всё равно на выходе окажется затхлая водица). И потерял небыль тоже после очередного гадкого дождя, грязивня, что больше засыпал песком и окатывал слякотью. Плошку вместе с пожитками (да весь бивак!) погребло где-то под наносами земли — покуда нашёл, от чуда уцелел один тускнеющий, подрагивающий морок, что уже было без толку потчевать водой…

...Гиргельм одолел примерно четверть пути по бездорожью, когда приметил на бегу нечто новое, смутившее ум. Очертания людской фигуры, кою мельком явила небыль. Сорник остановился, закачался на месте, выискивая «проблеск» чуда. Нужное вскоре удалось: возле граба, воистину, обнаружился закутанный в серый балахон до пят незнакомец. Гиргельм навострил взор: поведение человека показалось странным. Тот по-особому притрагивался к древесному стволу, плавно водил руками в перчатках и принимал молитвенные позы.

«Жрец! — дёрнувшись, распознал бродяга. — Как есть жрец! Знать бы ещё какой? Вот бы посланник Светозарной Ирсии!..»

Гиргельм не сдвигался, неотрывно всматриваясь в сказочно пронизанную даль. Силился разобрать, кому именно мог служить встречный? Околачивался тот возле граба и посему вполне мог оказаться служителем Пастыря Лесов, Ветвеглавого Зибера. Но невыразительным видом больше смахивал на присного Кора, неприкаянного божества всех хворых и калек. Гиргельму недавно попался один такой врачеватель: при виде метки Владыки Нор — отшатнулся подальше. А после пробормотал, что сия мерзость не угодна его божеству; а желаемы всякие хрипы, простуды да кашель. Посему жрец забрал у горемыки насморк и, зашмыгав носом, поспешно удалился…

…Наконец незнакомец обернулся и задрал голову: из-под свесившегося капюшона проглянула часть лица. Рот в коросте, чёрные зубы, усыпанная струпьями кожа, ввалившийся и сгнивший нос с одной ноздрёй…

Жрец Смрадного Эшарга!

Свой…

Захрипев, сорник покачнулся и живо припал к хладной мокрой земле. Ведь небыль старалась в обе стороны: смердейший мог заметить Гиргельма! Мог признать беглеца из храма… Возможно, он и шатался тут в поисках отступника?

Бродяга развернулся и, согнувшись, посеменил в обратном направлении. Дорогой он весь трясся и часто оборачивался, напрочь забыв о чудесной, могущей поправить его жизнь диковине.

Дав немалый крюк, Гиргельм вернулся к Пряному тракту. Но не к своему излюбленному местечку, а чуть западнее, подальше от Сточного перепутья. Сторонясь тех краёв, куда, по подозрениям, мог податься чумной служитель.

Сорник огляделся. Каменистая, спускающаяся с заросшего и едва просматривающегося увала, тропа; понизу всё голо, ни кустов, ни ложбины балки. Так себе место для засады: верховые тут рысят бодро, без всякой опаски, и перелесок глушит стук копыт; а всякому лиходею остаётся залечь лишь в отдалении от дороги. Можно, разумеется, забраться выше, в сумрак убогой пущи, но, как знал былой ватажник, путники начеку именно в подобных местах!.. Караулить на опушке тоже не резон, ибо заранее никогда не ясно, кому достанется участь жертвы?.. Наилучшим татю показался клочок травянистого поля посреди большой луки, коей кривилась дорога спустя сотню локтей после съезда: оттуда можно было как разглядеть путников, так и догнать тех (при надобности) на окончании изгиба. Отыскав местечко помягче, Гиргельм разлёгся на испускающей горьковато-кислый дух подстилке из выдранной полыни. Полакомился попавшимся жирным слизнем и принялся подстерегать.

Ожидание тянулось, и бродяга, распалив нежной улиткой голод, начал подумывать, не обглодать ли ещё говорону, коя хрипло бормотала неподалёку? Сии твари, вылезавшие из гнёзд обычных ворон (и зачастую обликом похожие на последних), отличались тихим нравом; а "болтать" (пару дней, с перерывами) непостижимо принимались токмо в смрад издохнув! Умение же пробавляться падалью проявилось у сорника после пребывания в храме Эшарга. В отличие от маститых жрецов, вонючая сыть была Гиргельму откровенно противна, но без сего омерзительного дара горемыка давно бы протянул ноги. Гадая, стоит ли столь гадко перекусывать, он незаметно для себя задремал.

Сон опутывал душными, липкими узами. Кругом бесконечными волнами растекалась непроглядная серая пелена. На диво ловкий и неутомимый, Гиргельм брёл сквозь ту наугад, но, сколь бы ни продвигался, ничего не менялось. Бесконечное море зыби мягко накатывало, надёжно скрывая всё под белёсо-пепельной кисеёй. Чудилось, будто минули день, седмица или даже год?.. Настал черёд, когда одиночка понял, что безнадёжно потерялся в тумане. Замедлил шаг, встал, опустился наземь и закаменел. Время незримо клубилось наплывшей хмурой тучей. Тянулась тоскливая безмятежная вечность. Гладила касаниями хмари. Развлекала стаями миражей. Те налетали, ломкие, неясные, суетливые. И вскоре, бессильные, гасли без следа…

— Ты искал меня? — вопросил один, в бахроме из марева.

Гиргельм даже не ворохнулся.

— Ты оглох, что ли, тебя вопрошаю?! — потребовал морок.

— Кто ты таков, дабы меня туманить?

— Ослеп, что ли, болван! А то не ясно, кто?!..

Сорник пригляделся. Наружность незнакомца обрисовалась чётче, проступили черты просветлевшего обличья: выдающиеся скулы, сжатый в гневе рот, отливающие золотистым багрянцем очи.

— Жрец Светозарной! — выкрикнул он мелькнувшую догадку. — Слава богине…

Бедолага взялся поспешать: вскакивать на ноги, рассыпаться в извинениях и, потрясая увечной десницей, твердить о своей горькой доле. Всё оное вместе вылилось в нелепую суету, коя изрядно смутила встречного.

— Алчешь, дабы я стёр поганую метку? — наконец разобрался тот и, узрев кивок, примолвил: — Будет больно…

Гиргельм повторно мотнул головой и, вытянув порченую руку, испуганно сжался.

Стряхнув невзрачные отрепья, жрец предстал в переливающемся церемониальном облачении. Багровая мантия, лимонный камзол, рыжие шаровары, алые пулены, с вздёрнутыми носами; повсюду извивы змеистого шитья и золотистая оторочка. Он застыл в сосредоточении. Зрачки блеснули живым огнём и лениво расширились. Надменное лицо, озарившись внутренним сиянием, стало возвышенно утончённым. Служитель Ирсии выпрямился: длани ритуально сложены, персты скрючены в сакральных жестах, уста дрожат в безмолвных воззваниях…

Вскоре, вырываясь наружу, в его глазницах уже полыхало сущее пламя, а сама плоть мерцала, волнуясь, будто свеча на ветру. Изгоняя серость и тени, над головой жреца понемногу заревом набухал роистый клубок. Оный, бурный от мельтешения искр да сгустков, вобравший вереницу закатных тонов, знаменовал Око богини! Поколе на него, смеженное, ещё можно было взирать, но вот когда богиня распахнёт веки!..

— А кто… — кашлянув и прервавшись, негаданно полюбопытствовал светозарый у бродяги, — кто ты будешь без своей раны?

— Кто я?..

…— Да я сын Ирбелхага Хмурого! — рявкнул Гиргельм, одним махом скинув путы сна. — Старший…

Отвечать уже не имело смысла.

Да и было ли что?..

Кто он? Кто?..

Не оруженосец. Не наёмник. Даже не ватажный тать…

Никто.

Просто лишний сор в Сорных краях!..

Он взвыл швакалом и тут же заткнулся, ибо так можно было перепугать всех путников. Поднявшись с мокрой полыни, тать бегло осмотрелся. С первого взгляда показалось, что ни тучи не изменилось. Гиргельм опять опустился на карачки, когда в пустой утробе шелохнулось подозрение, будто что-то не так, как доныне. Он сызнова привстал и начал бдительно изучать неприглядный окоём5[5]. Спустя недолгое время, сорник узрел то, что его невольно смутило. Шагах в тридцати, трава на обочине была несколько примята.

Он решил проверить. Подойдя, и вправду заметил кое-что значимое. По тракту, пропадая в лужах и на камнях, вились следы от копыт. Свежие. Оставленные, поколе бродяга метался в дрёме. Ушедшие с грязи дороги, прямо в гущу разнотравья. Теряющиеся в колеблющейся на ветру белёсой пелене.

«Позади гарь, впереди хмарь», — вспомнилось старое, в туманный раз показавшееся дурацким, присловье, и Гиргельм, шагнув в бурьян, двинулся по недавнему следу. Шагать по полю было той ещё отрадой! Земля будто корчилась под ступнями, вся изойдя неприметными буераками. Удерживая легионом жалких нитей, усыпанные каплями травы липли к коленям. Левая нога взялась привычно ныть…

«Неужто померещилось? Неужто...» — вздыхая, гадал разбойник и, вглядываясь в зыбь, хромал дальше.

Он миновал несколько топких, блещущих серебром водицы промоин, вскарабкался на облысевший бугор и спустился в круг серо-зелёных замшелых валунов, когда показалось кое-что занятное. Завеса, колышущаяся, будто вытекающее гигантское бельмо, вдали, локтях в трёхстах, налилась тёмным пятнышком. И оное продолжало расти и густеть, покуда не обратилось в очертания всадника.

Скривившись, Гиргельм прибавил. Хотя бы для того, дабы понять, по зубам ли ему сия жертва? Вершник едва плелся, и сие обстоятельство могло означать многое.

Ему не к спеху?

Он не торопится, ибо не знает округи?

Он ранен и ослаб?

Он силён и сам ищет приключений иль поживы?

Гиргельм всей душой уповал, дабы не было верным последнее предположение. Столкнуться с настоящим рыцарем или опытным головорезом стало бы настоящим вызовом и в старые, почитай, добрые времена! Чего уж говорить про день текущий…

Пробубнив сбивчивую молитву Многорукой Тасимии, бродяга решил испытать то, с чем у него извечно бывали промахи, а именно удачу, и прибавил ходу. Должно быть, воззвание пришлось богине судеб по нраву, поскольку опасливый преследователь, как приблизился, не заметил ничего такого, что бы его спугнуло. Серая лошадь шла еле-еле, точно хромая на все ноги, и представлялась сущей клячей. Сам седок, прикрытый старым, линялым плащом, со спины тоже мнился, скорее, жалким, нежели грозным. Горемычный сын Ирбелхага Хмурого подобрал удобный, вытянутый камень и бросился нагонять…

Когда их стало разделять не более двух дюжин локтей, наездник, мотнув длинными рыжеватыми волосами, обернулся. Тать едва не завопил от предвкушения: он преследовал всадницу, бабу! Бледная и худосочная, та совсем не ожидала повстречаться с разбойником и выглядела испуганной! Округлив потемневшие очи, она принялась понукать и стегать кобылу, но та еле плелась и никак не могла пойти вскачь. Гиргельм же, завидев подходящую добычу, словно позабыл про немощь и болячки. К зубам прилила едкая слюна, а утробу болезненно вывернуло. Его вовсю затрясло. Затрясло от разгоревшейся в нутре звериной охоты. Бродяга не разумел, чего хочет больше: ограбить жертву, позабавиться с ней либо же съесть?.. «Когда?! Когда я стал таким мерзким?» — удивился он, разобрав свою алчбу, и замотал лохмами волос на бегу.

Настигнув наездницу, сорник попытался стянуть её наземь, ухватив за край накидки. Всадница покачнулась, но усидела в седле и вдобавок неумело пихнула ногой в ответ. Усмехнувшись, тать уцепился за её сапог, потянул на себя. И еле отскочил, ибо пред его рожей бледно сверкнул росчерк стали! Противница стала опасной, посему Гиргельм обежал лошадь и остановил ту, прихватив под уздцы. Занёс булыжник, угрожая размозжить животине череп.

— Постой, дорогуша, замри! — рявкнул он. — Не боись, не сгублю! Коли ерепениться не станешь, отделаешься малым…

Лиходей не заикнулся, что «малое» все понимают по-своему. А в Сорных краях особливо! Некие и вовсе зарубят да примолвят, что весьма милостивы, ибо никого толком не мучили!

— У меня ни-ичего нет! — сбивчиво дыша, пролепетала она и невзначай перехватила рукоять небольшого кинжала.

— Не ври, дорогуша, не ври… Ничего нет у меня! — Сын Ирбелхага глумливо выпрямился, призывая взглянуть на себя во всей красе, и пригрозил: — Мне терять нечего: хоть днесь в Пропащие места ступай!..

Она окинула его испуганно-брезгливым взглядом и грубо шевельнула узким ртом, точно готовя ругань, как вздрогнула и побледнела паче прежнего. Перехватив взор, Гиргельм понял, что встречная приметила его мерзкую, обнажившуюся из-за сползшего рукава рану. Помрачнев, он дёрнул десницей, прикрывая метку храма, и твёрдо вознамерился разжиться чужим кинжалом.

— Погоди, ты из присных Эшарга? — вопросила сорнявка и сдула вбок застящую бледно-зелёный взор, одинокую белую прядь.

— Нет!

— Но твоя рука! Она, как…

— Захлебнись! Не твоё дело… — опуская глаза, молвил сорник.

Его не спрашивали! Ни поганой ямы не спрашивали... Владыку Нор он не выбирал! А то, что несколько месяцев торчал в поганом храме — так вышло…

— Постой, как тебя зовут? — опустив оружие и силясь улыбнуться, справилась всадница. — Кажется, мы сможем договориться! Я искала кого-то вроде тебя!..

Гиргельм невольно вздрогнул от её странных речей, не уловив, как всё так повернулось, что он из татя превратился в поживу?..

Глава 2. Гиргельм.

Хижина, где ютилась Игленбольда, была тесной и убогой. Ей вместе с крепким стариком Беркхерлом, что и соорудил халупу, там едва хватало места. Всего одна комнатёнка да небольшой, занавешенный шкурами закуток у выхода. Пол земляной, посерёдке, в круге закопчённых булыжников — небольшой очаг, едкий дым от коего уплывал через дыру в крыше. Из удобств токмо большой ларь, пара крытых мешковиной лавок, кособокий столик да пук соломы поодаль от открытого огня.

Так себе жилище…

Но притомившемуся от скитаний Гиргельму представлялось едва ли не сказочным дворцом!

Со снедью дело обстояло похожим образом. Сухарь, варёные коренья и жидкая похлёбка из сладковатой травы да костлявой птахи. Весьма скверная пища, коли помыслить. Но всё же людская, ибо там не имелось ни червей, ни сырой падали, ни тухлятины… Для потерявшего всякую привередливость бедолаги — попросту отменная! Поколе он уписывал яства за обе щёки, его слух услаждала хозяйка лачуги, по своему почину взявшаяся за повествование.

Она была родом из замка Веллингшайд, угрюмо горбившегося над окоёмом Сокрытых полей, кои за Оскалом Эшарга. Замок был немал и столь древен, что даже по меркам Сорных краёв больше походил на забытые руины; а ютилось там куда больше живых душ, нежели полагалось по любому, даже самому нелепому, разумению. Ели там не всякий день и далеко не все. Как и прочие, Игленбольда сызмальства чаяла навсегда покинуть удушливые родимые края. Когда пришёл черёд, её отдали замуж за сына Ринукорла Жирного, Хлезкера. Сын был старший (что внушало опасения) и более того бездетный вдовец, но считавшийся любимчиком отца, посему партия мнилась выгодной. Наспех распрощавшись с родичами и услышав от тех напутствие никогда не возвращаться, невеста пустилась в нелёгкое путешествие…

Перебравшись через Разлом по Склизкому мосту, она отправилась в Трухлявые яры, к супругу. Они сыграли свадьбу, и дальнейшее житьё на пару лет показалось молодой жене едва ли не сказкой! Ринукорл Жирный всё толстел, покуда не опух до той крайности, что перестал залезать даже в повозку (что пришла на смену коням, коих местных владетель ещё осёдлывал в младые годы). Отец понемногу упускал влияние над вотчиной, а Хлезкер постепенно прибирал. Был он отчаян, горяч и беспринципен. Нередко многих поколачивал, в том числе Игленбольду; разок так перестарался, что их дитя родилось мёртвым, но ей, памятуя о прозябания в Веллингшайде, пришлось мужа спешно простить… Младшие братья нехотя признавали его силу: скалились всё скромнее, а кланялись всё ниже. Их покорность, даже услужливость, стали привычны настолько, что Хлезкер поневоле забылся…

А тревожиться было с чего! Толстяк Ринукорл, ненасытно обдиравший весь подвластный люд, однажды не сдержался и пообедал всласть, до заворота кишок. Хлезкер властно сел в отцовское кресло в замке Флокендорф и стал аромароном Трухлявых яров. Прочая родня, коей милостиво позволили остаться приживалами, рукоплескала… Новый властитель взялся за добрые, пригодные для прославления деяния! С присущим пылом начал по клочку отгрызать соседские земли. Отобрал Мутный ручей, присвоил Поганый дол, принялся за Херову лощину… С оной её полноправный хозяин Марбарик Чахлый никак не желал расставаться — с ратью вышел отстоять клочок своих угодий. Побоища Хлезкер не страшился и тому, верно, был даже рад. Брата Албезвиха отправил на разведку, брата Шердегифа отослал в укромную сторонку, дабы вмешался в сечу в самый нужный черёд. Братья были рады стараться… Супруг Игленбольды разделил силы и с двух концов ударил по недружному строю Марбарика: уж коли одно крыло не преуспеет, тогда второе, нагрянув с оттяжкой, сомнёт остатки упорного неприятеля. Его ждало разочарование: враг подготовился (хоть разведка о том молчала), укрепился так, что ни первый, ни второй удары его не опрокинули. Хлезкер осерчал, не ведая, что его ожидает нечто худшее. Запасной полк брата не пришёл, когда был должен. Вместо того, нахлынув с тыла, явилось подкрепление к силам Марбарика! Пред своею кончиною постиг Хлезкер, что братья предали его и всегда старались лишь себе во благо!.. Они разделили меж собой вотчину аромарона и, дабы их не трогали, вернули соседям завоёванные первенцем Ринукорла земли. Игленбольда же, как мешавшаяся вдова, была вынуждена бежать от вероломной родни куда лужи зовут в сопровождении уцелевшего после проигранной битвы, верного слуги…

…— Недовольна своей долей? — завидно оглядывая лачугу, бросил гость.

— С чего быть довольной?.. — хозяйка раздражённо вытянула и без того тощее, удлинённое лицо.

— Глянь на меня, дорогуша! — горько усмехнулся Гиргельм и сыто икнул. — И-и, дождь-водождь, уяснишь, ка-ак может выглядеть сущее недовольство!

— Так ты не простой бродяга?

— Я старший сын Ирбелхага Хмурого, и кабы Тасимия видала хоть с ноготок, сидел бы днесь в замке Дахемшельд, что довлеет над Сизыми топями! — Он выпрямился, расправил плечи и горделиво поиграл бровями.

Склонив голову набок, вдова посмотрела на него с лукавым прищуром. Помедлила малость и, прищёлкнув перстами, подозвала Беркхерла. Что-то шепнула ему, а сама подцепила кружку гостя. Остатки воды с шипеньем выплеснула на камни очага. Как старик вернулся, на треть наполнила кружку новым питьём.

Гиргельм шмыгнул ноздрями. Винный дух ударил в нос. Сорник содрогнулся.

Последний раз, когда ему подливала баба — всё кончилось препаршиво! В смрад препаршиво...

Но как давно он душевно не бражничал?! Коли позабыть про дурманную небыль…

Главное не нализаться в туман…

Гиргельм выпил залпом. Закашлялся. Как и ожидалось, пойло оказалось прескверным! Смесь ядрёного уксуса, прелых трав и мочи. Но показалось сносным, ибо другого не предлагали.

— Я-я сидел бы-ы в замке, но Швеяшка дала мне трёх поганых братьев!.. — продолжил гость, понемногу сомлевая от разливающегося по жилам тепла. — Два из них — продутые придурки, зато третий — чересчур удачлив… Благодаря им, ублюдкам, я не сохну нынче в собственном замке, а мыкаюсь по полям, по долам, будто мокрый зверь!

Отяжелев, его голова поникла, помутившийся взор безвольно стёк вниз. В глаза бросились задубевшие от грязи лохмотья, невзрачно белеющая сквозь прорехи чумазая кожа… И наливающаяся гнилой тьмой, уродливая метка Эшарга на деснице!

Злость накатила обжигающей волной.

— Загнанный зверь!.. — уточнил бедолага и, захрипев, задрал рукав к локтю. — Эй, хозяйка, острого ножа не найдётся? А лучше углей пожарче!..

— Повремени, — молвила она, догадываясь, к чему клонит гость. — Ещё сгодится…

— Мне — нет! — бешено сверкая зенками, рявкнул беглец из храма.

Гнить заживо во славу Эшарга — та ещё услада! Но куда страшней, когда щёлкнет в протухшей черепушке и станет мниться, будто ты совершенен, а смердит всё округ!.. Так происходит со всеми жрецами Тёмного Супруга, и покорно ожидать сей черёд не для сына Ирбелхага Хмурого.

— А мне — да! — Игленбольда прямо встретила его свирепый пригляд, да ещё и привстала, нависнув над Гиргельмом длинным худосочным телом.

— Ты что, думаешь пойти супротив дражайшей родни?! — поняв, он улыбнулся ей, сколь мог зубасто.

У него самого сие не вышло. Хотя поначалу казалось, что всё идёт как нельзя лучше…

…Как не стало отца, меж сыновьями затеялись свары. Гиргельм был старшим, но, зная обычаи родины, на многое не зарился. Высказал идею одного из братьев поделить угодья меж ними всеми, четырьмя. Его речи были встречены презрительным смехом. Экбельдин Смешливый, средний средь них, возопил, что их пращуры не для того бежали в Сорные края, дабы и тут верховодили старшие. Он (уже клятый рыцарь!) был поддержан людьми и посему занял отцовский замок. Гиргельму и двум младшим близнецам не оставалось ничего иного, кроме как заключить союз. Они укрылись на окраине Сизых топей и взялись за тихую усобицу с братом: потихоньку копили воев, понемногу грабили селенья, помалу терзали силы родимого супротивника. Оный, неся ущерб, выходил из себя и дошёл до того, что возжелал стереть братьев с лица земли. Однажды, когда приспели вести об их тайном логове, у него появился такой случай. Собрав силы, Экбельдин двинулся к Дрянному Урочищу. Место для него и впрямь оказалось дрянным, ибо Смешливый постепенно лишился трети солдат, а потом был взят в окруженье и разбит почти подчистую. С горсткой былых сил он бежал к себе в замок. Оставалось токмо его прихлопнуть!.. Однако тупоголовые близнецы, забежав вперёд, уже взялись меж собою выяснять, кому достанется лакомый «кусок»? Гиргельм отчасти даже понимал их: ведь отцовского наследства было маловато даже для одного, чего уж говорить про большее число охотников… Выяснять принялись спешно и с размахом: поколе старший брат был в разведке, Огерзберд и Зиквешальт угробили друг дружку и заодно немалую часть войск! Гиргельм продолжил войну против оставшегося брата, но тот, нюхнув грязи, стал куда более осмотрительным и опасным. Поймать его на обманку никак не выходило, более того Экбельдин начал брать верх. Постепенно, но неумолимо. Когда у Гиргельма кончились воины, он, стиснув зубы, пошёл на службу к исконному недругу Шрангорцу Хваткому, но не преуспел и там…

…— Они сгубили моего мужа! — процедила вдова и опустилась на лавку. — Зрит Иалана, он явно был не из лучших… но всё же он был мой! Мне их простить, забыть и гнить тут в глуши до конца лет?

Гиргельм невольно покосился на неё по-новому. Игленбольда неуловимо преобразилась. Может, свет от очага так упал или попросту вино ударило в голову? Под «обносками» неказистой замухрышки проглянула стать подлинной дамы, прелестной в сдержанном гневе. Бродяга сглотнул, лишь теперь разобрав, что ещё до кое-чего голоден…

— Я мнил похожим манером! Но, поверь, чем дальше всё заходило, тем гуще был туман…

Образы трупными личинками завозились в сумраке памяти. Он вздрогнул и поневоле сгорбился, засаленные нечёсаные космы свесились, заслонив взор.

Тут раздался стук в ветхую, сбитую из гнилья, дверь. Собравшиеся в хибаре переглянулись. В очах вдовы блеснули искорки трепета.

— Кого ещё там вылило на ночь глядя? — гаркнула она хрипло.

Снаружи донёсся невнятный звонкий писк.

— Тидрих! — отозвался старик и убрал десницу с ножа.

— А... ну, тогда, мой добрый Берк, молви твоему внучку, дабы проваливал нынче отсюда! И без него тут не потянуться.

Дёрнув щекой, соратник былой ароматроны отодвинул хлипкий засов, но загородил проход. Вместе с овеявшим душком из-за порога показался малец лет семи: токмо выглянул побагровевшим от догорающего заката лицом и, заметив чужака, притаился за фигурой Беркхерла. Чужак тоже кое-чего приметил: прикрыв левое око, рожу дитяти наискось пересекала старая тряпица. Перемежая сиплый басок и юный писк, у порога зашептались. Вскоре разговоры смолкли, и выклянчивший немного снеди внучок убрался восвояси. А Игленбольда, улыбнувшись, сызнова позаботилась. дабы кружка сорника не казала дна.

— Урожай не соберёшь — не запачкавшись в земле! — молвив поговоркой, обитательница жалкой лачуги вернулась к старым речам. — Но я долго раздумывала, какие посадить зёрна!..

Отлипнув от выпивки, гость поднял взгляд. Отныне в облике вдовы было больше земного. Ловкая, расчётливая, не больно смазливая (хоть и не дурнушка)… Порой такие достаются в Сорных краях старшим братьям.

А ведь она (или похожая?) могла бы стать его женой! Кабы он дерзнул в пору свары с Экбельдином решиться на супружество. Старший отпрыск владыки отложил сей шаг до лучшей поры, но оная так и не настала. Дальше было мокрее и мокрей…

Молчание чужака явно было расценено хозяйкой как повод для новых попыток:

— Мной движет не одна месть! Но ещё и забота, ведь я сиднем не сидела! О здравии пеклась, по храмам Кахайны ездила... И добилась желаемого. Не скрою, поздно... лишь когда потеряла супруга, тогда и обрела!.. — Она горько вздохнула и недолго безотчётно накручивала серебряную прядку на тонкий перст. — Да, те, кто днесь заправляют во Флокендорфе, мне никогда не поверят. Но поверит простой люд! О, у меня найдётся, что ему явить!..

Она загадочно примолкла, предоставив уроженцу Дахемшельда обо всём догадываться самому. А тот не стал шибко напрягать голову, почёл выпить да ещё малость окосеть.

— Говоришь, ты не простой бродяга, но и не присный Эшарга? А ведь похож жутко!.. — как бы невзначай молвила вдова. Она потянулась подлить ему ещё пойла, но он столь отчаянно отмахнулся, что хозяйка не стала настаивать. — Они, бают, шибко сродняются с лютой заразой, что её не страшатся более?

Он скривился от того, куда полилась беседа, но ответил, что маститые жрецы и есть самая страшная зараза; а вот неофиты да всякие служки своим хворям совсем не рады. Игленбольда жалостливо кивнула и полюбопытствовала касаемо сказок, будто все прислужники Смрадного ни ядовитых миазмов, ни смрада не чуют; а здешний воздух их даже пьянит? Гиргельм рассмеялся и отозвался, что, в общем, всё так, но он покуда не встречал тех, кто предпочитал бы кувшину вина — местные туманы!.. Сорнявка улыбнулась и справилась касаемо его самого.

— Никакая зараза, окромя оной, — он чуть прихвастнул и покосился на чернеющую руку, — меня не берёт!

Блеснув диким, точно болотина, взором, былая ароматрона лукаво потупилась и некое время безмолвствовала. Старший сын Ирбелхага Хмурого задумчиво почесал заросший колтунами подбородок.

Супружество? Может, тогда он поступил неверно? Не туда свернул по тракту жизни?..

— А что про клады моросят — правда? Верно ли, что присные Эшарга на богатства нюх имеют? Ведают, где земля клады ото всех таит?

— Его недаром прозывают Кладовником! Тухляки, то бишь жрецы, чтоб их Ирсия припекла, за века нагребли горы сокровищ, кои в тайных логовах хранят! А избранные проныры могут шарить сквозь земную твердь мерзкими приглядами: зрят они клады забытые да рудные жилы ценные!..

Игленбольда сызнова попотчевала гостя скромной улыбкой и справилась о его дарах.

— Хоть мне и мнится, что я мокнул у поганцев до мерзости долго — для тайных умений сего маловато. Недра не вижу, где закопано добро — тоже, иначе не шатался бы вдоль дорог да троп. Копал бы что есть мочи!.. — Бродяга дёрнул ртом, помедлил, и, пробирая хозяйку тёмным взором, вкрадчиво приврал: — Но угадала, есть у меня кой-какая безделица! Невеликая, но всё же… Чую я, как побыл с гадами, кто беден, а кто богат.

Они неловко, с придушенными смешками, переглянулись.

— Не ясноём какой дар, — признал он, мотая спутанными лохмами. — Часто и без того всё понятно!.. Вот ты, дорогуша, бедна, — сорвалось у него само. Покатав словеса на языке и мельком обозрев хижину, он уточнил: — Скорее, бедна…

«Бедна, но есть куда катиться с горки!.. Не то что кое-кому иному…»

Она промолчала, напустив на себя уязвлённый вид. Пару вдохов держалась, точно обдумывая всё сказанное, потом отвесила согласный кивок. Игленбольда поправила каштаново-рыжеватые волосы, стряхнула с куцего, безнадёжно замызганного платья неприметные соринки и чуть прильнула к столешнице. Послышался лёгкий шорох, Гиргельму показалось, что она на ощупь шарит в тряпье.

— Скорее, бедна, — подтвердила вдова, когда выпрямилась: на тонких устах блуждала тень улыбки, а опущенные, скрытые от глаз ладони что-то таили. — Даже бедна, как народ Гулящих вод. Сберегла лишь кроху, что, уповаю, поможет возвратить мне всё!

Она неспешно подняла длани и выложила на край стола (ближе к себе) небольшую вещицу. Оная представляла собой старый браслет из потускневшего серебра. Тонкий, с обколотыми краями, обруч: стёртая вязь из стебельков, трав и змей.

Немалая ценность в Сорных краях! Ой, какая немалая...

Гиргельм замер, силясь, дабы его зенки не забегали.

Его всё же наугад чмокнула слепая Пряха!..

Он набрёл на свою поживу! Вопрос лишь в том, сколь далеко стоит забрести в туман? Забрать побрякушку прямо сей час или же потерпеть и заграбастать больше? Насколько больше, жирнее? И можно ли вообще с тощей содрать жирок?..

Гиргельм призадумался. Коли отнять браслет, оный позволит по-людски протянуть месяц или два. Но до манящих южных чужбин, где можно вдосталь ходить посуху, всё же не доведёт… Причём отнять ещё надобно суметь — вон, как вдова напряглась, доской разогнулась! Аж похорошела! А сама небось жарко мнёт под столом нагой кинжал!..

Нет, слишком незатейливо, точно в тёмной пуще — засада, где её и ждут…

Или вообще послать разбой к Эшаргу? Всё же поначалу Гиргельм был не таков: злую долю не выбирал — она его сама за шиворот подхватила!..

Покуда не подох, отважиться на супружество? Сызнова осчастливить вдову и жить-поживать с ней в жалкой лачуге? Да, отнюдь не замок, но и не хмурое небо над головой. Всё оставшееся время хлебать суп из травы и грызть корешки? Не лучшая сыть, но далеко не черви с падалью. У них с Игленбольдой (ежели Эшарг не сгубит да Кахайна подсобит) даже могут быть чада! И однажды один из его сыновей отстоит у братьев сию хижину, а оставшиеся без крова побредут в дождливую хмарь, дабы попытаться отыскать иную долю… Однако тут возможна закавыка! Дурёха ещё не нахлебалась вдосталь от младших (всё мечтает их сковырнуть) — может заартачиться! И переупрямить её, поколе близ верный прислужник, будет непросто. Посему надобно избавиться от Беркхерла! Хотя бы до срока приголубить потроха дубьём по макушке...

Гиргельм ненароком повернул всклокоченную голову. Покосился за спину. И, скорее, ощутил, чем узрел, что прислужник застыл позади гостя настороже. «Латы в заплатах, черёд и вправду негодный...» — дёрнувшись, признал бродяга. В былые времена он расшиб бы старика в брызги, но не нынче: десница не помощница, шуйцей взять нечего, а ещё и от позабытой сытости тянет ко сну…

Оттого с думами о женитьбе (верно, обязанными своим появлением крепкому хмелю?) сын Ирбелхага Хмурого благоразумно решил повременить. От скуки взялся за изучение чужих замыслов. Игленбольда продолжила вопрошать обо всём, связанном с Эшаргом, и напоследок, сверкая браслетом, полюбопытствовала об одном имеющем дурную славу месте.

— Гнилокруча-а, ха-а?!.. — переспросил бродяга и зашёлся отрывистым хохотом. Потешался до тех пор, поколе вся поглощённая снедь настойчиво не попросилась обратно…

Глава 3. Гиргельм.

С кручи замок был виден как на ладони. Старым пнём вырастал из толщи мнящегося приземистым, изрытого утёса и бросал тень на мутную речушку, струящуюся средь заросших мелких заводей. Неказистые серо-бурые строения, точно развороченные щепки, сторонились одинокой покосившейся башни, криво слепленной из здоровенных валунов. Деревянный, кое-где накренившийся палисад прикрывал отовсюду, за исключением южной стороны: там словно гигант полоснул клинком — белёсо-меловой, испещрённой дырами склон падал почти отвесно.

«Вот, он каков твой замок, Игленбольда!» — хмуро оценил Гиргельм. Замок, на кой её права были туманными до жути! Пришелица, не ставшая тут своей, вдова, не оставившая явных наследников; будто про неё сочинили давнюю поговорку: «На замок чужой — зенки прикрой». И то, что она властвовала здесь, как ароматрона, несколько лет уже ни грязи не значит! Есть лишь один способ вернуть ей земли — сделать притязания других людей ещё более вонючими... Сорник поскрёб щетину и с кислой усмешкой отметил, что его права на Дахемшельд куда весомее, чем её намеренья касаемо Флокендорфа. Однако он уже не раз силился прибрать Сизые топи, и все его потуги увязли в болоте. Возможно, стоит испытать удачу в Трухлявых ярах? Притом они недалеко от его родных мест... Всё равно ничего иного не предлагали — разве что вернуться на обочину тракта. К тому же вдова при расставании была чуть более мила, чем подобало: «Коли всё удастся, мне может понадобиться защитник!» Так она сулила, улыбаясь чахло и ранимо…

Он смахнул с ресниц дождевые капли и перевёл взор вбок. Восточнее седую пелену малость развеяло: сквозь морось проглянула взбугренная изжелта-бурая скатерть земли. На четверть лиги поодаль от оплота завиднелись мельтешащие соринки людей. Одни блёстками разметало по макушкам холмов, другие, ползущие тем навстречу, кучно двигались по дну большого оврага.

Гиргельм прищурился, навострив взор. Обстановка остро напоминала ему назревающую потасовку. А потасовки — то, что ему было нужно меньше всего!

Сорник устроился поудобнее, намереваясь поглазеть, чем завершится дело, как задул сырой, обдавший свинарником ветер, и всю картину затянуло хмурой завесой.

Он зло сплюнул.

Дождь-водождь, как всегда не вовремя!..

Может, всё же учения? Ведь в крепость, припекаемую жаром войны, попасть трудновато...

Однако замок поколе точно не осаждён! Посему ещё что-то можно предпринять. Хотя бы подобраться поближе, разведать положение дел…

Запомнив, какими тропами подойти к твердыне, он натужно распрямился. Потом чертыхнулся, остро ощутив потерю: последние дни сокровище, холодя за пазухой, грело его сердце крепчавшей надеждой. Пришлось опять согнуться, приникнуть к влажной земле и шарить пятернёй шуйцы под замшелым осклизлым валуном. Когда персты наткнулись на нечто твёрдое и холодное, бродяга довольно растянул рот шире.

Вещица ещё сослужит ему службу! Так или иначе…

Но теперь ему нужно во Флокендорф!

Легко сказать…

Такого как он не ждут в замке!

Коли признаться — нигде не ждут…

Окромя поганого храма!..

С сорвавшимся громким проклятием он поднялся. Гневно воззрился на обволакиваемую лохмами тумана твердыню на утёсе. Лишь бы провернуть паршивое дельце, и тогда...

Они заплатят!

Все заплатят!..

Стиснув рукоять кинжала, он позволил себе насладиться грёзами будущей мести. Малость упившись сладким мороком, сорник развернулся и начал спускаться. Сделал корявый шаг и, гости по ваши кости, застыл столбом…

На него, помалкивая, пялились трое. Трое хмурых оружных крепышей. По правде, здоровяк (весь косматый, вдобавок в меховом плаще) средь них был всего один. Второй (лысый, с разлапистыми рыжими усами) всего-то недобро тянул меч из ножен. А вот третьего (тщедушного задохлика по виду) он просто знал. Его кликали Крысой, и тот был из той же, что и Гиргельм, шайки.

Прикрыв шуйцей рожу, старший сын Ирбелхага Хмурого повинно скорчился. И про себя помянул Швеяшку... суку протёртую: ведь он не собирался требовать плату именно нынче! Для мести важны подготовка и свой черёд. Шпорами по горлу, подходящий черёд!..

— Кто таков, замухрышка? — потребовал незнакомый лохматый ватажник.

Замухрышка? Гиргельм мог поспорить, что прежде выглядел ещё дрянней! Игленбольда малость остригла ему волосы да одарила слуги кафтаном, на коем сукно преобладало над дырками.

— Бродяга, токмо и всего…

— А чего тогда бродишь тут подле замка? — вопросил лысый лиходей.

— Хотел проведать, куда дорога завела? — Сын Ирбелхага не смел поднять головы и, уповая, что его не признают, размазал чёлку по лицу. — Куда, добрые люди, не подскажете?

— К нам! — расхохотавшись, дружно грянули оба новеньких разбойника. — Знаешь, кто мы?

Он знал… но безмолвно помотал вихрами.

— Мы «Могильщики из Шегварни». Может, слыхал?

Он повторил телодвижение. Покуда не проведали, следовало держаться избранной стёжки. Возможно, пронесёт?..

— Нам все платят! — пискляво, но донельзя важно возвестил Крыса (его имя всё никак не вылезало из склепа былых времён). — А дурачки, что кочевряжатся, платят могиле!

Гиргельм хотел молвить, что у него ничего нет, но благоразумно прикусил язык. Отговорки грабителей токмо бесят.

— Рад был бы заплатить погуще, да нечем!.. — Он выложил пред собой всё оставшееся добро: котомку со снедью, мешочек с тройкой медяков, кинжал. Скрывать проку нет — всё равно отберут, коли обыщут, да притом обозлятся. А так, ежели явишь душу без тумана, бывало, особо не лютовали. Лишь бы одёжку оставили: без оной в замок попасть можно всего одним путём, в клетке, будто дивная зверюга. Что до прочего барахлишка — он всё запомнит и сторицей взыщет в свою пору!

— Глянь, да мужик бывалый! — одобрил усач после того, как подобрал монетки и разделил меж всеми. На кинжал он тоже было позарился, но сравнил со своим тесаком и чужое отпихнул сапогом.

— Дорога обучила, люди добрые… — смиренно отозвался обворованный тать.

Разбойники понимающе покивали, а тощий поганец, присматриваясь, добавил:

— Знать, много с дорогой знался! Уж не мыкался ли ты близ обочины?

«Ну вот, токмо "выплыл воздуха хлебнуть", а тут ливень, с дерьмом грязивень!..», — холодея, ощутил Гиргельм. Он промолчал, напустив вид, что не расслышал вопроса.

— О, да, гузно просиживал!.. — приблизившись, воскликнул Крыса. — Робяты, он нас дурит — он из наших! Был из наших, пока вас ещё не надуло. Но, курва, тихим дождиком убрался к чужакам! И знаете к кому? К сраным «Канальям»!

— Так ведь они… — пробормотал лохматый битюг и насупился.

— Вот-вот!.. — подтвердил знакомый поганец.

Усач опять потянул клинок из ножен, а здоровила перехватил увесистую дубину.

Как бывало почти всякий раз, положение перестало быть терпимым. Дабы не оказаться порубленным в труху, надлежало что-то срочно предпринять!..

— Что-что, Ухленгас: убрался к «Канальям»? — с проклёвывающейся злостью поразился Гиргельм, вспомнив имя Крысы, и резко выпрямился. — Ты чего гнилью моросишь, брехун мелкий?! Я по своей воле «Могильщиков» не покидал!..

— Ну, как знаешь, зови предательство — волей своей мошны, Кислый!.. — смешливо затрясся заморыш. — А то не ясно, что «канальи» завсегда рады новеньким! Как молвил Цабервихль, «мутные» у них в почёте!..

— Чего ещё брякнул Старикан? Его давно пора менять: протух с потрохами!..

— И сажать твой задок на его место?

Старший сын Ирбелхага постарался не шелохнуться. Ибо укол пришёлся к месту! Они расстались с главарём не при самых погожих делах...

— Каждый мог бы предложить себя: тот же Гацганс или Рюгель… — хмуро отозвался Гиргельм, не распространяясь по поводу того, что его притязания на место атамана были весомыми.

— Ага, у «Каналий» ты понабрался ещё шибче капать с языка!..

Былой ватажник помрачнел и уразумел, что настал черёд решительных шагов. Подъял десницу да спустил рукав пониже:

— Такое я тоже заимел у них?

Узрев метку храма, разбойники чертыхнулись, попятились. Даже опустили оружие, на кое перестали сильно полагаться.

— Я не сбегал: Старикан продал меня смердейшим! Насилу выбрался…

Лиходеи ненадолго притихли. То, что узрели, им не приглянулось, однако не настолько, дабы сломя голову бежать прочь.

— Про «Каналий» всякое шепчут… — начал косматый.

— И, главное, где они, паскуды!.. — неясно прибавил лысый.

— Да, Кислый, нагнал ты туману! — почесал подбородок Крыса. — Возможно, тогда соплей навешал именно главарь? А, может, ты нам в уши дуешь? Одним не разобраться — всей братией порешать надо!

Гиргельм вздрогнул, но мигом принял вид, будто от мороси отряхивался. Сызнова видеть мерзкие рожи! Да ещё и уговаривать их… Дожил же! Дожил же до гнили: в былые славные времена (когда крутился меж рыцарей) он зарубил бы каждого встречного татя, не проронив ни звука! И притом слышал бы на свой счёт слова похвалы да шум рукоплесканий…

— Пушок, как самый трухлявый, — обратился к лохматому громиле задохлик, — пригляди за Кислым! Коли удерёт — Цабервихль нам не простит…

— А как он, промочи его кости, проведает? — поворотил широкими раменами1[6] разбойник.

— Так я скажу! — отозвался крысёныш и повелительно указал на «беглого» сотоварища.

На месте Пушка, Гиргельм бы навалял убогому (но более молодому) приятелю по тощей вые. Однако у здоровяка имелись свои соображения: он поморщился, и поступил, как и большинство старших в Сорных краях — безропотно повиновался. Опасаясь подступать близко, выставил дубину да пригрозил той, не касаясь бродяги заразного:

— Давай, вонючка, журчи, куда велено!

Тот, кого некогда именовали Кислым, шумно выдохнул и помыслил, не расшугать ли отребье, вовсю размахивая больной рукой? Узрел мрачный пригляд Пушка, готового к чужим пакостям, и поколе передумал. Вместо того, начав шагать, потребовал, дабы ему вернули монеты. И дождался ответа, что непременно возвратят, когда убедятся в его правоте; а коли не уверятся, то и всё прочее заберут, ибо мертвецам добро ни к чему.

Спустившись, они двинулись по запетлявшей средь холмов, едва различимой тропе. Оная, огибая склизкие валуны да наполненные водой рытвины, то и дело скрывалась в зарослях, но всякий раз опять проявлялась бурой лентой утоптанной земли. В голове послушно плетущегося, былого ватажника неугомонно копошилась пара непраздных вопросов.

Чего тут, далече от Шегварни, делают «Могильщики»?

И куда они вообще направляются?

На один из оных Гиргельм вскоре (когда их троица уверенно пошла на восход от Флокендорфа) получил нечто вроде предварительного ответа.

Точно не к аромарону!

Уцепившись за сие уверение, сорник попытался развеять и вторую половину своего неведения. Но сколько ни тяготил ум, не измыслил ничего, кроме того, что «Могильщики» снялись с «обжитых» мест и теперь куролесят в новых землях.

Кручи постепенно мельчали, овраги, напротив, расползались заросшими бурьяном прорехами. Дорогой молчали, разве что Ухленгас полюбопытствовал, как именно Цабервихль смог столковаться со служителями Эшарга?

— За свою шкуру трясёшься? — усмехнулся пленник. — Я бы переживал: думаю, Старикан многих неугодных туда сплавил!..

— А я тебя приведу — вмиг угодным стану! — ощерился тать после заминки.

— Ещё как дельце вымокнет?! Может, и совсем наоборот!.. — излишне восторженно воскликнул Гиргельм, а сам нахмурился.

Правда никого не волнует. А волнует токмо своя шкура!..

Он послушно шёл, но сжимающимся нутром предчувствовал, что лучше — быстрей бежать! Бежать, несмотря на то, что догонять его, хромого, бросятся троё резвых оружных головорезов…

Старые воспоминания, как ни гнал долой, лезли в голову. Первая встреча с «Могильщиками из Шегварни» тоже была ни гноя не милой, но привела к тому, что сын Ирбелхага Хмурого разобрался со старым, надоевшим врагом! Нынче же отчётливо мнилось, что потребуют именно его голову…

Лагерь был разбит в укромной лощине. По центру, рассекая бивак, бежал говорливый ручей. Южный пологий склон весь курчавился порослью молодой рощицы, а северный, более крутой и голый, скат отмечал разве что неглубокий, в полдюжины локтей, зев, под козырьком коего можно было укрыться от ненастья.

Не отвлекаясь на расспросы простых ватажников, Ухленгас добрёл до наброшенного на древесные ветви навеса.

— Эй, Старикан, глянь, кого я на свиданьице привёл!

Разбойник, восседающий на дырявой бочке, приподнял косматую голову. Пробуравил грозным приглядом. Стариканом его звали за немалый срок, что провёл в главарях: в рыжеватой взъерошенной гриве и бороде не виднелось ни одного седого волоска. На прозвище он поначалу сердился, но со временем привык (или токмо напускал вид?).

— А, Кислый… давненько тебя не было! — молвил Цабервихль, осёкшись на недолгий миг. — Как там льётся у «Каналий»?

— Откуда мне знать, Старикан! Я гнил в других местах…

— В других? — потёр широкую морду атаман и щербато улыбнулся. — А ветер иное доносит…

Поколе округ них не собралась толпа, Гиргельм предпочитал говорить недомолвками:

— Твой ветер давно протух и несёт всякую дурь!

Вожак отвечать не торопился. Молчаливо поднялся с бочки, потянулся и вышел из-под навеса на сумрачный свет дня. Локтях в трёх встал напротив Кислого, ненароком изучая того блуждающим взором.

— Тебя «канальи» по башке охаживали али наши?! — усмехнулся тот и довольно кивнул, когда услышал дружный гогот.

— Да нет, всего одна продажная девка из трактира «Все свиньи» да её гадкое пойло! А, окромя паршивки Нэльзы, мою голову никто более не туманил…

— Втюрился, что ли? — гаркнул кто-то со стороны.

— Разве что в Эшарга… — мрачно отозвался первенец Ирбелхага Хмурого, едва перекрикивая занявшийся гомон.

— Ну, Кислый, боги — дело сурьёзное, их брехнёй щекотать не стоит!.. — переждав, поколе гвалт поутих, молвил Цабервихль. Его серые глаза засверкали, точно начищенные ножи. — Но тут, помимо твоего тумана, иное складывается! По словам людёв разных (и, заметь, друг с дружкой не знакомых), ты переметнулся к «Канальям», коих мы, сам понимаешь, не жалуем. И самое мокрое: «Канальи» нынче тут, неподалёку — а с ними ты ненароком объявился! Потчуешь нас сказками глупыми…

— Может, спросим обо мне у самих «каналий»?

— Как, продутый ты придурок? С часу на час с ними насмерть грызться начнём!..

Ого, выходит, средь тех людишек, что он зрел с самой кручи, могли быть «канальи» и «могильщики»? Или кто-то ещё?..

У Гиргельма в глотке застрял вопрос, какого ветра тут ищет его былая ватага? Сглотнув, он молвил иное:

— Я говорил, что гнил в других местах — не трепался! — он дёрнул рукав и вздел над собой хворую, почерневшую десницу. Притом завертелся, дабы оную стало видно всем. — Старикан продал меня смердейшим! Во «Всех свиньях» у него — свои плуты да прихлебалы! И продал-то всего за пять медяков, как любезно поведали мне в самом храме. Им не было прока врать — не чаяли, что смогу удрать! Я месяц торчал в колодках, поколе не…

…Никого не держали в оковах так долго. Даже мертвецов. От живых ожидали смирения; от заразы — дабы прижилась, окрепла! Воли Гиргельма хватило на седмицу...

Около дюжины бедолаг (в густой мгле не разобрать), за десницы приковали к походящему на вытянутый стол алтарю: руки бессильно легли в тёмные, выдолбленные в камне желоба. Шуйцы (дабы оными никто не помог себе) у всех посвящаемых благоразумно завели за спины и накрепко притянули. Под заунывные песнопения и утробный рёв труб жрецы приступили к мерзкому обряду. Неторопливо, чахло озарённые огарками свечей, переходили от одного горемыки к другому. Не слушая ни мольбы, ни проклятия… Когда кошмарный на обличье служитель (у коего соплями плоти свисало пол-лица) приблизился, Гиргельм мог лишь вслух посетовать, что у него нет клинка, дабы избавить белый свет от сякой погани! «Вот, штвой хлинок!» — шепеляво усмехнулся смердейший и воткнул ржавый кинжал в предплечье на алтаре. Сын Ирбелхага заорал, резво дёрнулся. Но оковы держали: было не убежать, покуда старое, дрянное железо, раздирая плоть, тянуло длинный разрез. А потом, под истошные крики, осклизлые персты уродливой жрицы грубо развели края раны. И токмо когда в её кровоточащую глубь вдавили смрадный, истекающий гнилью ошмёток, сорник заголосил по-настоящему.

Отныне он один из них! Один из них!..

Потом безносая служительница замотала его руку прелыми тряпками, и присные Эшарга отошли к следующему бедолаге. На долгую седмицу канули в сырой, моросящей каплями тьме. Канули, как и всё прочее… Ибо на свету в ту гадкую вечность осталась одна высоченная статуя их нового бога! Протухший, обрюзгший многоглавый исполин, с ненасытной широкой пастью в раздутом брюхе; длинные тонкие выи тянутся на сотню локтей ввысь. Всё, с макушек пугающих голов до толстых жабьих лапок — покрыто отвратной хворой плотью. Именно оттуда и срезали заразу…

…Кислый выкрикнул обвинения и указал на главаря десницей. Возникло острое желание затолкать оную ему глубоко в пасть да там оставить! Так в расчёте остались бы оба!

На бивак легло неуютное, зябкое безмолвие, кое осмеливался нарушать лишь крапающий дождик. Сын Ирбелхага застыл с нелепо вытянутой рукой. Он не смел шевельнуться, полагая, что малейшее движение обратит против него собравшуюся толпу. И чем дольше стоял, тем острее осознавал всю убогость своих нападок.

Чего он хочет? Справедливости?

От кого? От душегубов?!

Он всеми ветрами продутый придурок!

Хуже, просто сор в Сорных краях…

Однако мгновения текли, а тати не торопились набрасываться на него гурьбой. Даже на смех не поднимали. А хмуро переглядывались меж собой, да невнятно шептались…

Когда кто-то обозвал главаря хряком, обвинитель не поверил своим ушам. Когда Старикана упрекнули в иных проступках, Гиргельм помотал головой, полагая, что ему померещилось. Токмо когда невпопад заворчала вся ватага, сын Ирбелхага уразумел, что дела атамана — плохи. Цабервихль столь обильных нападок никак не ждал, посему заметно смутился. Он пытался было возражать, но чужие крики уверенно топтали его голос, всё более ломкий и тихий…

Гиргельм довольно оттянул кончик рта в потаённой улыбке.

Наконец-то правосудие свершится!

Мерзавца утопят в луже. Его же вонючей луже!..

И для того даже делать ничего не надобно — токмо стой да дланью указывай!..

Когда атаман откровенно затрясся, шкурой учуяв близкую расправу, в лагерь заявились посторонние. Их было немного, но они каким-то чудом умудрились на время заткнуть ораву возмущённых головорезов.

— Эй, Старикан, ты чего тут разлил за балаган?!

Гиргельм перевёл взор на говорившего и едва сдержал подступивший смех. Незнакомец, разодетый донельзя пёстро, сиял, точно дивная, почти не показывающаяся в Сорных краях радуга! Или, скорее, как горемыка, свидевшийся с весело рыгнувшим великаном, кой недавно сдуру проглотил целую лавку нарядов! Из-под буро-зеленоватого распахнутого камзола топорщились обмотки сероватой тоги. Плащей было два: длинный лазурный, как положено, ниспадал на спину, а короткий чёрный — свешивался бы на грудь, кабы не был намотан на руку. Широкие жёлтые порты, резко обрываясь, переходили в грязно-малиновые чулки. Узкий сапог стискивал левую ногу до колена, а правой же ноге достало истрепанной сандалии. Довершала облик соломенная шляпа, к коей были прицеплены рога с рыцарского шлема.

«Свита» особы впечатляла не меньше его платья! Троица стражей и пара девиц. Первым вышагивал лысый высоченный здоровяк: его обнажённый торс не украшали шрамы, а токмо непонятные рисунки; в руках вместо толкового оружия болтался аркан, широкий, точно кушак. С другой стороны плёлся карлик: он вовсю пыхтел под тягой напяленной брони и едва волочил за собой непомерную (что пришлась бы впору рослому собрату) узловатую дубину. Позади, нелепо мотая головой, шаркал ветхий старикан с самострелом; его деревянный нагрудник донельзя напоминал пивную бочку (коей доселе, верно, и был?). Ближе к господину жались его спутницы: одна, разодетая, задорно махала знаменем, вторая, вконец потасканная и грязная, скакала полусогнувшись и даже не являла сокрытого под шлемом обличья.

— Твои поганцы готовы, Цабервихль? — обратился к потерявшемуся атаману заявившийся чудак.

Но тот не отвечал, токмо зенками хлопал. Неизвестный повторять не стал, а нетерпеливо рукой взмахнул. К атаману подошла неряха и напоказ постучала себя по шлему рукоятью меча.

— Да-да, готовы-ы, все готовы… — очнувшись, закивал Цабервихль, и толпа сызнова недовольно загомонила.

Ряженый господин нахмурился, а его красотка захихикала и, точно устыдившись, прикрыла личико краешком усыпанного заплатками стяга. Притом потешаться не окончила.

— А знаешь, совсем не похоже, что они готовы стараться ради моего идеального замысла! — некто мотнул всеми своими нарядами. — Хотя, заметь, я по доброте своей, припас для подонков долю, достойную их имени! «Могильщикам» пришлось бы малость полазить по могилам! Но, вижу, мой гений никто не ценит…

Оборвашка с лязгом задрала забрало и, явив чумазую мордашку, харкнула под ноги ватажникам. Вновь поднялся гвалт.

— Обирать покойников? — прокричал кто-то, и гомон приутих.

— Ну, коли у вас останется время?.. А так, разуйте, разденьте их, да хоть сами разденьтесь, а их выгоните из склепов — мне безразлично… — молвила пёстрая особа и закатила глаза. Те, как и наряды, были разными: один — зелёный, другой — лазурный. — Главное, будьте там, куда я вам, гнидам, укажу!

Открыв личико, расфуфыренная прелестница закивала столь убедительно, будто и сама сулила прийти туда к головорезам да обнажиться ради них.

Заметив, что «могильщики» порядком упокоились, приободрился атаман. Он прокашлялся перед речью (как умел лучше всех) и напомнил душегубам, что их ожидает обещанная работёнка, с коей нужно толково управиться. Касаемо себя прибавил, что готов ответить на все наветы, но токмо после схватки. До и во время оной разборки принесут один вред…

— И да, Кислый… — Главарь повернулся к Гиргельму. — Ты тут наболтал изрядно, но как насчёт того, дабы делом подтвердить свои слова?! Дерись с нами! Бейся против «Каналий», и тогда мы опять примем тебя в наши братские ряды! Чего молвите, ребятушки?

Толпа не торопилась с единогласным ответом. Одни одобряюще улюлюкали, иные помалкивали, третьи и вовсе ворчали. Гиргельм отчасти понимал разбойников: многим пришлась по душе проверка схваткой, но мало кто хотел водиться с чумным…

Под дружным (да не больно дружелюбным) приглядом Кислый выдавил улыбку. Он разумел, что должен явить, как ему важно сызнова оказаться среди своих…

Оказаться среди поганых ублюдков!

Он мечтал их увидеть разве что в храме! Ибо там было совсем паршиво… Как сбежал, более не вспоминал о «могильщиках».

Так за подобную милость ещё потребно сражаться! Драться, когда не звенел сталью не один месяц. Махать одной, непривычной к бою рукой. Биться насмерть со злейшими врагами, что щадить не станут. И лучше не впустую биться, как дождь о крышу, а кого-нибудь из «каналий» — прикончить! Как?!

Гроб-разгроб, за что ему такие плевки от судьбы? За что?

— Согласен! — гаркнул он и злобно ощерился.

Тати одобрительно закачали головами, заулыбались. Растянул губы и атаман. Широко и лукаво…

Сын Ирбелхага похолодел. Значит, помимо «каналий» ещё и на «могильщиков» нужно поглядывать! А то не чужие, так свои острым железом угостят…

— А он чего за хмурзик? — Гиргельм мотнул головой: на него хмуро указывал разодетый господин.

Порываясь ответить, вновь невнятно загомонила толпа, и оную пришлось некое время успокаивать. Самым веским «доводом» обладал подслеповато щурящийся старикан: тот вертелся бешеной псиной на всякий громкий глас и шугал своим трясущимся в руках, заряженным самострелом — постепенно примолкли все. Как наступила тишина, особа, коей одного плаща было мало, похлопала в ладоши и разрешила Цабервихлю ответить за всех.

— Да, не пойми кто, ваша благовонная милость. Как бы наш был, но утёк, и отовсюду бают, что перебежал к «Канальям». А сам он заверяет, что не водится с теми, а дела жгёт с самим храмом…

Кислый открыл было рот, дабы внести уточнения, но тут же примолк, подумав, что нынче предстать в подобном свете, возможно, даже лучше? Такое обращение как «хмурзик» — не подразумевает особого уважения. А вот храма Эшарга боятся! Будут опасаться и его слугу…

— Храм, говоришь? — Тощее лицо чудаковатого щёголя ещё более заострилось.

Сын Ирбелхага выдохнул и, приподняв десницу, со странным чувством выдал:

— А где ещё такую мастерят?

— Фи! — молвила разряженная красотка и примерила вид, будто ей и глядеть на Гиргельма невыносимо тошно.

Некто в рогатой шляпе не скривился, покуда изучал взором гнилую метку, но и зримого почтения тоже не выказал.

— Чего ты тут делаешь, храмовник?

— Храм никому отчёта не даёт!.. — вспомнив, как отделывались от назойливых расспросов служители любых богов, молвил беглый неофит с каменным лицом.

— Чего тут вынюхиваешь? — не отставал наниматель «Могильщиков», и по его упорству Кислый начал понимать, что в беседе пошёл не той стёжкой.

— Окромя смрада, ничего.

К Гиргельму приблизилась замарашка в шлеме. Шумно раздувая ноздри, она настороженно прошлась мимо, точно вставшая на задние лапы дворняга.

— Хочешь подцепить от него что-нибудь славное? — угрюмо усмехнулся хлыщ. — Тебе мало своей дряни, Смрадушка?

«Смрадушка? Не часто услышишь таковое прозвище!.. — невольно отметил сорник. — Если токмо для потехи?» Ибо Смрадушка — вредная девица из сказок и легенд.

Косясь и пробуя воздух язычком, чумичка недолго покружила возле первенца Ирбелхага. Потом резко отскочила к своему господину, бегло склонившись, потёрлась бочком о его колено и, выпрямившись, что-то зашептала тому на ухо.

— Да? Хочешь сказать, он благородной крови? Сам из знати, а шатается, как голь перекатная? — Сумасброд вытаращился на подружку и пару мгновений переваривал думу, после чего задёргался в явном несогласии. — Не может быть — он же не может быть чуднее меня, Неимоверного?!

Смрадушка примолвила ещё что-то, но фат лишь оттолкнул её:

— Не лезь, дурёха — твой нос законопачен ослиным навозом! Бродяга не мог лютовать вместе с Шрангорцом!..

Гиргельм тихо хмыкнул. В ту пору он был шибко недоволен тем, что проиграл брату Экбельдину, по вине близнецов остался ни с чем. Тогда ему, усталому и обозлённому, казалось, что сможет выручить лишь один человек на целом свете! Давний враг его рода, Шрангорц Хваткий: оный, как всюду баяли, уж коли прихватит, живым никого не выпустит!.. Взять к себе в услужение тот взял, но помогать не спешил. Самого держал за горло: за любую малость сдирал три шкуры и давал самые мерзкие поручения. Разве мог с таким хозяином Гиргельм остаться чистеньким?..

«Могильщики», суровые лиходеи округ — свидетели их связи с Шрангорцом. Вернее, очевидцы разрыва всяческих отношений…

Сын Ирбелхага промолчал. Его подмывало переубедить влиятельного чудака в том, что замарашка не обманулась, но искус2[7] подсказывал не скакать с тропки на тропку.

— А я знаю, кто ты! — тыча в Кислого длинным пальцем, вдруг возопил разодетый хлыщ, и один рог на его шляпе опустился книзу. — Ты приволок моему жирному братцу злато!

«Братцу? — мелькнуло в голове обвиняемого сорника. — Дождь-гудождь, выходит, сей расфуфыренный зыза3[8] — брат Шердегифа, Албезвих! Ловкая парочка, что хитро избавилась от грозного муженька Игленбольды, Хлезкера! Ха-ха, а нынче они грызутся промеж собою! Прямо как мои вшивые близнецы: разве что не столь резво…»

Улыбка, избороздившая лицо Гиргельма, прорезалась весьма некстати — вероломный родич вдовы токмо убедился в своих нелепых подозрениях. Ни резкие жесты, ни словесные возражения его уже не убеждали.

— Ну, допустим не злато, храмовник, — не отступался Албезвих, — а серебро или даже медь ты ему притащил! Сам ведаешь, в наших краях люди готовы убивать за сухой сухарь!..

Первенец Ирбелхага горько фыркнул и похлопал себя по ветхой одежонке. Спустя миг пожалел, что вообще дёрнулся.

— Обыщите его! У него явно все пазухи в самоцветах!..

Тут за бывшего собрата вступились «могильщики»: троица ватажников во главе с Ухленгасом заявили, что уже обыскивали «чумного» и найденные три медяка не тянут даже на разграбленные сокровища…

Девица со знаменем расхохоталась, широко раскрыв ротик. Выплыв из-за ланиты4[9], на высунутом розоватом язычке красотки показалась половинка старого медяка. По его неровным усечённым краям прелестница уразумела, что малость обмишурилась. Скорчив гримасу, она кинула монетку замарашке, а сама, поводив мордашкой, вновь растворила уста и гордо явила всем целёхонький обслюнявленный сребреник.

— Вот-вот, Душка, и я о том же: кругом бесстыдные трюки! Слыхали о Кюрзебихе Любезном, попрошайке, что никогда не портил воздух: а всё потому, что его зад всегда закупоривал преогромный смарагд?! Так вот прохвост нередко, дабы разжалобить люд, клянчил и вовсе голышом. — Переведя дыхание после тирады, Албезвих обратился к своей грязнуле: — Прощупай его сама, Смрадушка, да не ленись! И будь половчее: помни, что, ежели от него какую погань на себя перетянешь, так мне и твоя сестрица станет без толку, одна-одинёшенька!..

Гиргельм едва не фыркнул. Оказалось, аромократ не токмо чудак да щёголь, но ещё и любитель народных баек да небылиц! Душка и Смрадушка — их героини и частые соперницы. Однако Албезвих перетолковывает сказки как-то по-своему! Ведь Душка — замарашка из простого люда, готовая всем помочь, а вовсе не смешливая расфуфыренная красотка! Часто ей приходится «прибирать» за Смрадушкой — испорченной дочкой аромарона...

Неряха вновь подступила к Кислому, поплевала себе на ладони и покосилась на него взглядом побитой псины.

— Не туда полезешь — прикончу! — шёпотом посулил ей сорник и развёл руки в красноречивом жесте.

Девица оскалилась щербатой ухмылкой и шустро принялась за дело. Однако предостереженью вняла: притрагивалась бегло, лишнего себе не позволяла, токмо напоследок знаком попросила открыть рот. Не сыскав «ни злата, ни серебра, ни преогромного смарагда», замарашка проворно отбежала к хозяину.

— И всё же ты, храмовник, тут неспроста! Явно, радеешь на моего шельмоватого братца!

Нервически вышагивая с места на место, благородный сумасброд никак не мог уняться. Он упорно продолжал принимать Гиргельма за сообщника своего кровного родича. Брызгая слюной, требовал открыть, где «залегли» приведённые Шердегифу подкрепления, откуда и когда те на «вонючий свет» вылезут? Тайный подручник Игленбольды продолжал отнекиваться, напирая на то, что храм безучастен к мелким сварам и ничью сторону не принимает…

— Ох, везёт тебе, хмурзик, что мне не до тебя!.. — наконец рявкнул Албезвих и, повелев Душке замахать его штопаным знаменем, возгласил: — Всё, черёд настал — выступайте!

Первые мгновения ничего не происходило. Знатный чудак требовательно выкрикивал приказания, а разбойники даже не почёсывались, всячески выражая безразличие. Нанимателю принялся вторить Цабервихль, но растерявшего последнее влияние атамана слушать не спешили. Ни посулы, ни угрозы, ни нелепые потуги «свиты» Албезвиха не могли расшевелить ватажников. Неведомо, во что бы вообще всё вылилось, кабы кто-то толковый не вспомнил:

— Айда обирать покойников, робяты!

— Да, по могилам — «могильщики»!.. — подхватил хлыщ в двух плащах и стал втолковывать черты своего замысла.

Он успел изречь не более пары беглых велений, как бивак «Могильщиков» зашумел, заволновался от нахлынувшей суеты. Тати бегали, толкались и орали друг на друга. Одни искали своё оружие, другие бросили сие гиблое дело, смекнув отобрать «добрую сталь» у сотоварищей. Другие напяливали броню или, напротив, снимали оную, полагая, что мертвецы не станут грызть их за пятки. Иным хотелось выпить да закусить: они вовсю чавкали, давились и обливались, намереваясь торопливо разделаться с припасами, прежде, чем подступаться к настоящему врагу. Прочие справляли невинные нужды: деловито присаживались на корточки или мочились, наплевав на запреты не гадить на месте стоянок.

«Я водился с оными своньями?» — недоумевал Гиргельм, как-то подзабыв, что его дальнейшая жизнь была и того отвратнее. Он задержал взор на ушлом кудлатом разбойнике Гацгансе. Тот умудрялся глотать остатки пойла из тощего бурдюка, тискал нечесаную полуголую шлюху и вместе с тем, брызгаясь, отливал как на неё, так и на свои ноги.

— Ты готов, Кислый?!.. — Сбоку нежданно вырос главарь и молвил столь туманно, что было неясно: вопрошает он или же утверждает?

— Ещё бы!.. — унимая болезненно задрожавшую десницу, пренебрежительно бросил сорник и невольно попятился.

— Ну, так хлынули — «Канальи» ждут в другой стороне! — атаман задорно оскалился и указал на маячившую над склоном макушку неблизкой башни.

Отодвигая неизбежное, Гиргельм обмолвился, что ему нужен клинок для битвы. Цабервихль отмахнулся, буркнув, что «дорогой всё подберут» и призвал поторапливаться. Дабы его слова имели вес, кликнул двух крепышей, что должны были сопроводить былого ватажника до места стычки. У сына Ирбелхага не осталось иного выбора, кроме как подчиниться. Понурившись, тот одолел не более дюжины шагов, как услышал резкий окрик:

— Эй, куда вы повели хмурзика?! Он остаётся со мной!

— Ему надобно явить верность ватаге! Он станет биться за вас с «Канальями» или пусть пеняет на себя!..

— Нет! Все ваши разборки после… Днесь я не допущу, дабы какой-то тухлый подсыл снёсся с моим братцем и всё мне, Албезвиху Неимоверному, изгадил! — путаясь в одеяниях, аромократ гневно потрясал кулаками и был неумолим. Спустя миг он, сверкая взором, прибавил ещё кое-что: — И да, Цабервихль, ты тоже останешься здесь! Всё равно от твоего прежде славного имени не осталось ни запашка — назначь-ка на сечу преемника…

— Но я должен… — пытался возразить главарь, поколе его не перебили. — Да, ваше благовоние, — скривившись, повиновался Старикан и пошатнулся, вступив в чьё-то некстати подвернувшееся дерьмо. — Гацганс!..

Глава 4. Гиргельм.

— Какой прелестный вид! — блаженно улыбаясь, воскликнул чудак в двух плащах и мечтательно подёргал рукой. Подражая ему, Душка тотчас же взялась рьяно размахивать сизо-жёлто-зелёным знаменем в заплатках: токмо теперь Гиргельм приметил, что на оном был выткан сам Албезвих. — Славно, что я не ушёл к себе в лагерь у пруда — туда могут нагрянуть враги и ещё ни Эшарга не видно…

Обзор для Сорных краёв и, в самом деле, был хорош. Око Ирсии по-прежнему было скрыто пеленой туч, но ниже отчасти прояснилось, и стало видно почти на лигу окрест. Над пестротой полей властвовал приземистый утёс, и на оном отчётливо маячил бледно озарённый Флокендорф. На его одинокой кряжистой башне поколе болтались песочно-алые стяги, но положение дел защитников ухудшалось. Их отряды, прежде отваживавшиеся далеко отходить и даже преследовать отступающих чужаков, прижали к самым подступам твердыни. Над палисадом тоже можно было разобрать немало воинов, но захватчиков, наползавших недружными оравами, насчитывалось куда больше.

Гиргельм кисло поджал губы. Он намеревался договариваться с Шердегифом... но положение аромарона неумолимо ухудшалось. Разумеется, для него всё ещё было не кончено: даже отыграв подходы к замку, нападавшие рано или поздно упрутся в частокол; и оный (хоть местами завалившийся), при умелой обороне, вполне может перевести побоище в томительную осаду. А с последней в Сорных краях вообще всё загадочно: зачастую не выдерживают и сдаются засевшие в крепости, но порой начинают «беситься» сами охотники за чужими богатствами! А таковых у Неимоверного полно: их, готовых сцепиться меж собою, всех надлежит держать в узде, а также кормить, поить, развлекать… Имеется ли у Албезвиха чем? И всё же чутьё шептало, что дела придётся жечь именно с малость тронутым младшим братцем! А как те вести, коли спервоначала всё покатилось не по тому тракту?..

Тихо, без поклонов, распрощаться с Игленбольдой? С её глупой жаждой мести и добра. Ведь на своей изрядно «промокшей» шкуре Гиргельм убедился, что мало какая месть стоит, дабы её затевали...

Но и отсюда так просто не улизнёшь: его охраняет едва ли не полудюжина сторожей, поровну состоящая из подошедших людей аромократа и разбойников.

Невесёлые думы ещё более сгустились после требовательного оклика:

— Эй, ротозеи, тащите сюда хмурзика!

«Слюни небесные, — едва сдержал подступившую дрожь сын Ирбелхага, — какого беса так не прёт! Едва подумал, как разом обмочило… Когда уже будет везти? Когда!..»

Воздерживаясь особо сближаться, караульщики толкнули пленника в спину древком копья и посулили добавить, когда не узрели его живости. Сорник гримасой явил подчинение и шустро, невзирая на боль в левой ноге, похромал к располагавшему неподалёку хлыщу. Тот, окружённый прихлебателями и стражей, прохаживался по самому гребню взгорья.

— Храмовник, близок час моего триумфа! Ты точно не желаешь мне послужить?

Гиргельм почесал щетину на подбородке и едва опустил голову.

— Я привёл сюда много болванов с мечами! — знатный самодур вскользь указал на побоище возле замка. — И не все они возжелали явиться сюда, привлечённые моим гением!.. Я поиздержался!

Сын Ирбелхага в показном недоумении повёл сросшимися бровями.

— Я по самые тучи в долгах! — ощерившись мокрысой, растолковал чудак, и оба его рога на шляпе поникли. — Мне нужно злато… что ты принёс моему круглому лживому братцу! Взгляни, ему — мокрая лужа. А есть я, Албезвих Неимоверный!

Гиргельм криво усмехнулся и напомнил, что его нынче уже обыскивали на предмет богатств. Не встретив чужого угодливого рвения, щёголь сердито зафырчал и визгливо потребовал, дабы принесли потребное для лёгкого перекуса. Его люди засуетились, подтаскивая чаши, кувшины, подносы и корзины.

— Допустим, само злато днесь не при тебе… Но ты же в состоянии снабдить им в грядущем? — Зыза поболтал тусклым, проржавевшим кубком и, усердно обгладывая тощую косточку, уточнил: — С-снабдить нового аромарона Тру-ухлявых яров!

Пленник призадумался. Стоит ли ему посулить выходцу из знати золотые россыпи? Или же лучше рассмеяться в лицо и, как делали некие эмиссары храма, посоветовать сожрать столько тухлятины, сколько желает сокровищ?! Первое предложение было излишне мягким для смердейших; второе — крайне нахальным в текущем положении. Чутьё подсказывало тянуть. Тянуть, поколе с осадой всё не прояснится.

— Я не уполномочен вести переговоры такого рода, — стараясь не коситься на еду, пробубнил он и после заминки прибавил: — обычно…

Последнее Албезвих будто не услышал:

— Не желаешь помогать по доброй воле? Отлично — тогда послужишь ВОПРЕКИ!..

Его глас перерос в вопль, что изрядно переполошил свиту чудака. Ряженая прелестница суматошно покачнулась, из её руки выскользнул тощий ломоть жилистого полусырого мяса. Присевшая у коленей господина, Смрадушка резво отпрыгнула и ртом подобрала упавшую снедь с земли. Не поднимаясь, опустила забрало своего помятого шлема и довольно заурчала под оным. Подскочил полунагой громила с арканом: не зная кого бить, накинул петлю на шею жующей замарашке, потянул и опрокинул её. Из-под замызганного забрала потекли слюни. Под прорезавшийся гогот Албезвиха доволок чумичку до Душки и, накинув второй конец на красотку, притянул двух девиц друг к дружке, а после рывками потащил прочь от аромократа.

— Погоди, дуболом вонючий! — возопив, остановил здоровяка хозяин. — Моё знамя вот-вот хлебнёт грязи!

Силач шустро обернулся и потянул за флаг, готовый выпасть из рук прелестницы.

— Вот, дубина тупая! — вновь взревел самодур и замахал шуйцей. — Сколько раз я повторял: не лапай своими сальными лапищами мой стяг!

На жест щёголя в двух плащах приплёлся карлик в доспехах: он выждал, покуда лысый гигант согнётся в пояснице и, с натугой подняв дубину, опустил ту на спину сотоварища. Оный мотнулся, крякнул, но устоял, не упав на колени.

— Сколько раз ты, заморыш, грозил сбить с торса Гадюма наговоры, что не дают ему открыть мне свои тайны да и просто облачиться по-людски! С гузна и ног-то заклятья как-то пали… Потаскуй!

На зов, шаркая, притопал старик, будто втиснутый в бочку по самые зенки: распиленные доски пошли как пластины, а днище горжетом закрывало шею и полголовы. Он взвёл самострел, чихнул разлетевшимися соплями и под возглас: «Мри», выстрелил. Болт скользнул мимо, едва чиркнув по шлему недомерка.

— Сколько раз ты, брехливый крот, сулил уже пристрелить Жердюка? Он утомил — давно пора взять на его место кого поменьше! Иначе наговоры не спадут, и Гадюм не скажет мне, как у него выросла вторая кожа и чужое лицо? Смрадушка!..

Уже освободившаяся от пут замарашка подскочила к старику, задрала забрало и принялась плевать внутрь нелепого деревянного доспеха.

— Когда-нибудь ты утонешь от слюнявой похоти младой девицы, хрыч! — похлопав в ладоши, молвил Албезвих. А после с кислой миной подытожил: — Повеселили!

Потеха (коих сумасброд, видимо, закатывал на дню немало) завершилась. Отхватившие из-за вывертов чудной службы, стражи разошлись, удалившись от господина на полдюжины шагов. Девки, напротив, приблизились к хозяину. Пристроившись у его ног, неряха присела и стала вылизывать высунутую из драной сандалии ступню. Вернув себе знамя, милашка принялась его расправлять да гладить; заодно ненароком отряхалась сама.

— Эй, ты замаралась, дурёха! — любуясь своим стягом и отчасти подружкой, вдруг рявкнул зыза и покраснел от гнева.

Едва не выронив флаг, Душка взялась себя суетливо оглядывать, желая отыскать грязь. Оная сыскалась на рукаве, который прелестница живо оторвала и швырнула чумичке. Поймав клочок, Смрадушка вытерла им своё немытое лицо и после натянула на правую лодыжку.

«Ну, Албезвих все небылицы в слякоть бесстыже похерил!» — по обличью Гиргельма пролегла косая усмешка. В сказаниях именно Смрадушка рядится в шелка да бархат, натирается маслами, но ей то совсем не помогает! Ибо, возжелав неземной власти, остолопка отдалась смердейшему, жрецу Эшарга, и с той поры сама стала источать смрад. А вот Душка, как бы её жизнь ни марала, напротив, стала благоухать, ибо однажды спасла прелю´бую, служительницу Цветовласой Иаланы.

Воспользовавшись сумятицей, он отдалился на пару шагов и намеревался ещё отойти, как его отступление приметил Албезвих:

— Мы с тобой не закончили, хмурзик!

Отступника подмывало отозваться фразочкой: «Храм вечен: не тебе начинать и заканчивать, дурик!» — но Кислый лишь невнятно ухмыльнулся.

— Храм богат! По слухам, богат до безобразия!.. Он же не заметит потери пары сундуков?

«О, пошла занятная беседа! — отметил про себя сын Ирбелхага. — Уж не ведаю, чем всё окончится, но тут главное — не спугнуть…»

— Будь сыт слухами, а далее не дерзай! — фыркнул бывший неофит, рассчитывая, что отказ многих токмо распаляет.

— Что? — хлыщ едва не подавился куском лепёшки. — Накорми слухами моих бойцов, хмурзик! Пожалуй, я бы глянул на сие зрелище! Кой-какие «особы» обглодают даже твою протухшую ручку…

Его девицы захихикали. Душка подошла ближе и, приподняв кубок, предложила тот Гиргельму. Оный не шевелился, чуя каверзу, но молодка, сблизившись, поднесла чашу прямо к его рту. Губ коснулась пряная кисловатая влага. Наклонив голову, он отхлебнул. Вино было слабым, даже разбавленным, но иного не предлагали… Он глотнул ещё, стараясь вобрать побольше питья, как чаша дёрнулась от резкого толчка. Её содержимое разлилось по роже сорника.

— Какая ты неловкая с нашим гостем, Душка! — отозвался Албезвих с показным неудовольствием.

Его шлюшка насмешливо кивнула и отшвырнула кубок в ближайшую лужу. Побрезговав его поднимать, она потянулась к ручке небольшого кувшина.

— Ты проведёшь меня в сокровищницу храма, или не сносить тебе головы, хмурзик!

— Не страшишься мести храма? — облизываясь, точно зверь, вопросил Гиргельм.

— Я съеду подальше от здешней тоски, — помедлив, отозвался сумасброд. Помотав куском вяленого мяса, признался: — Знаешь, до Эшарга наскучила вонь! Что бы я ни съел или выпил — всюду поганый душок!..

«Понимаю, — безмолвно согласился сорник с гниющей десницей. — Хотя ты даже не представляешь, что такое сущая вонь!.. И, кстати: тогда почто ты хочешь замок брата?»

— Эшарг достанет всюду! — выдавил беглый отступник, стараясь не содрогнуться от своих же словес.

— Он не разнюхает! Уж я, Албезвих Неимоверный, всё обстряпаю, как надобно…

Его тощее бледное лицо избороздила гадкая, точно Разлом, улыбка. Кислый сдержал свою, не менее мерзкую, усмешку. А после пробормотал что-то невнятное, кое подходило бы случаю, кабы на месте отщепенца оказался истинный жрец Эшарга.

— Подумай, покуда я милостив, хмурзик… — изрёк хлыщ и лениво махнул дланью, дозволяя оставить его до поры до времени.

Сын Ирбелхага отошёл в сторонку и, прихрамывая, чуть спустился по склону. Под приглядами сторожей, присел на обросший лишаём камень. Отсюда, из ложбинки, было немного чего видно, но нынче, из-за натёкшей пелены, замок было не разглядеть и с самого гребня. Зато скудный обзор должен был хорошо сказаться на размышлениях. А пораздумать пленнику было о чём!..

Как надлежит далее беседовать с Албезвихом?

Стоит ли хранить верность Игленбольде?

Как миром разойтись с былыми собратьями по ватаге?

Однако не успел сорник даже толком почесать всклокоченную голову, как к нему пожаловал нежданный гость.

— Я был их главой четыре мочёных года! И, знаешь, протянул бы ещё столько же… Откуда тебя нахрен надуло, Кислый?

Тщетно похлопав по месту, где должен был висеть кинжал, Гиргельм неспешно повернул голову. В него, посверкивая стальным взором, вперился Цабервихль. Коли не считать оттирающихся поодаль разбойников, атаман был один. И на виду оружия заметно не было. Впрочем, всякий душегуб должен чётко знать, когда следует вовсю грозить острой сталью, а когда оную лучше до поры утаить!..

— Про какой день вопрошаешь?

— Про любой. Он становится тухлым из-за твоей тоскливой рожи!..

Сын Ирбелхага смолчал, не обмолвившись, что морда Цабервихля — вряд ли лучше.

— Ты из кожи вон лез, лишь бы подсидеть меня! — злобно проскрежетал атаман, грозя заросшим рыжим волосом кулаком. — И знаешь, я бы с тем даже — где-то в глубине потрохов — смирился, кабы не был уверен, что ты сведёшь «Могильщиков» прямиком в могилу!

— Откуда такие сопливые уверения, Старикан? Кто из нас двоих заводил татей в беду?! Кто не раз едва не угробил половину шайки?

…Однажды главарю донесли, что по Тухлому тракту пройдёт стоящий обоз. Оный якобы будет нагружен ценными мхами, сырой древесиной да болотными ягодами с грибами (всем, чем богаты Сорные края), но на деле станет скрывать куда более любопытные вещи! Дорогие ткани, слитки отменного железа и даже серебра. Как любой из нищих сорников, Цабервихль не мог не заинтересоваться сей весточкой! Он измыслил и подготовил стоящую засаду. Часть ватаги должна была напасть открыто и, мнимо отступая, увести большую часть ратников прочь от обоза, а второй половине банды предстояло заняться кое-чем более увлекательным, а именно лёгким грабежом. Возглавлявший передовой отряд Гиргельм выполнил всё, как было обговорено: засыпая снарядами, напал на вереницу телег, затеял потасовку со стражами, но будто не рассчитал сил и посему, «огрызаясь», пустился в бегство… Дабы за татями погнались, желая тех добить, сын Ирбелхага «сглупил» напоказ и повёл преследователей в самые скверные места окрест, к Болтливым трясинам. Там он думал немного поводить врагов топкими тропками и дождаться череда, когда до защитников дойдёт слух, что их обоз грабят — тогда те сами развернуться и оставят разбойников в покое. Замысел был хорош: купцы обворованы, их вояки одурачены, а «могильщики» целы и невредимы… но одно пошло не так, как задумывалось! Стражи увлеклись погоней и никак не получали знака, что их одурачили. Посему они висели на хвосте, а Кислый прилежно не торопился, дразня их камнями из пращей (для луков было слишком сыро, дождливо). Так и добегался до самого лиха: добрался до зыбунов, через кои не ведал прохода. Оставалось лишь дать стражам обоза неравный бой. Токмо боем то позорище язык назвать не гнулся: недругов было больше, и вооружены они были лучше — большинство татей живо перерезали, как свиней, а прочие утопли, пытаясь спастись. Уцелели разве что сын Ирбелахага да ещё пара душегубов — им удалось притвориться убитыми и утянутыми трясиной.

Позже выяснилось, что стражи не возвращались к обозу, поскольку оный никто и не грабил! Цабервихль в последний миг обнаружил, что телеги принадлежали не купцам «Вонючей Кучки» (как ему донесли), а аромарону Варлбагену Проклятому. Тому тропку атаман переходить не желал и посему, едва напав, повелел разбойникам отступить. А о том, что отряд Гиргельма оказался в беде, атаман поначалу и не помыслил…

…— Я, верно, не лучший вожак, но я — грязь среди грязи — хотя бы свой! А ты — всего лишь упал да замарался — презираешь нас, Кислый, ибо хочешь сызнова стать чистеньким! Да не больно выходит — вон ты уже подгниваешь…

Гиргельм вспыхнул: огрызнувшись гаволком, стиснул в гневе кулаки. Его порченая десница предательски тряслась — в ней не жила сила.

— В том немало твоей любезной заботы, Старикан, — хрипло выдавил сорник, когда осознал, что обречён проиграть любую ратную стычку. — Сознайся, покуда мы наедине, что продал меня в храм!

То, что к мерзкой сделке причастен рыжий ублюдок, было прекрасно известно и без слов оного. В самом храме из того тайны не делали. Всего лишь брало любопытство: тлела ли в поганце хоть крупица отваги? Или он давно не главарь, а просто трусливый, подъедающий отбросы швакал?!

Цабервихль странно усмехнулся и, ничего не молвив, передёрнул широкой рожей.

— Почему Эшаргу? Почему?.. — едва не крикнул первенец Ирбелхага, и его затрясло от негодования.

Эшарг — самый мерзкий из всех ведомых богов! Разве что владыка смерти Белоокий Энгил тут может поспорить… Прочие вершители судеб не столь отвратны. Даже сама ночь, Тёмнокрылая Маренхла не чета своему Смрадному супругу. Коли попал бы к Мечерылому Фрогару, так Гиргельм не серчал бы: знай себе творил то, что и без того делал долгие годы — махал клинком да пускал ручьями кровь! Познал бы привычки да язык диких тварей, кабы судьба определила бы в святилище Церволлуса Зверодержца. Либо забавлялся бы, окручивая дураков (глупых и тех, что мнят себя умными), если стал бы подручником Грязнопалого Свезгуса. А ежели очутился бы в сладкой юдоли Трёхустой Иаланы иль Дурманящего Йоупа — благословлял бы Цабервихля каждый день от сладкой, полной неги, страсти и хмеля, жизни!..

Но нет, Старикан продал его самому гадкому божеству! Отправил в смрадную гниль!..

— Мы где, безмозглый обмокрыш? В сраных Сорных краях! Тут на один другой храм — десяток вотчин Смрадного! И ближайший — тоже его… — растолковывая, главарь широко раскинул руки. Горько вздохнув, прибавил: — Да и вообще, негоден ты, Кислый, для иных…

«Негоден? — едва не задохнулся от возмущения сорник и шуйцей нащупал острый осколок булыжника. — Да тебе и твоим "Могильщикам" повезло, тать, не свидеться со мной, покуда мои братцы не спятили в тухлый туман!..»

— И вообще, Кислый, ты всё не с теми мокнешь! Был бы умным, так послужил бы Проклятому! Уж он бы тебя оценил…

«Он не оценил меня с того полузабытого дня, когда я должен был стать рыцарем!» — бегло припомнил Гиргельм.

Тогда случился поединок с Кехбергом, оруженосцем Варлбагена. Охотников — двое, но звание — всего одно! Схватка была равной, и ни один не мог взять верх. Тогда Варлбаген схитрил, посулив отдать сыну Ирбелхага свои латы, меч и дочь в супружницы. Тот отвлёкся, и Кехберг нанёс удар, что признали решающим. Стоит ли каркать, что от Проклятого были получены одни насмешки. Особо «удалась» та, где поганец, дабы не прослыть лгуном, удочерил уродину…

Обида, хоть нынче (после всех злоключений) и мнилась пустячной, засела нутряным комком. Нарывала сердце, не давала себя забыть. И дело вовсе не в клятом звании, а в том, что последовало далее...

Вот!.. Вот, он первый поворот не туда!

— А он уже оценил! — криво оскалился отпрыск аромарона. — Особливо, когда я столкнул его хвалёную сотню «Ублюдков» в мутные воды Чумазищи и, считай, покончил с ними. Шрангорц Хваткий, коему я тогда служил, даже расплакался от умиления, чего с ним никогда доселе не случалось.

— Так пососи его проклятый хрен, Кислый — авось, он простит? Токмо сперва чёрный туман из себя выкашляй!.. — рассмеялся рыжий бородач. — Ну, может, вдобавок стоит возглавить его новую «Сотню»?

Простит? Меж ними, двумя, мокло слишком много кровавого дерьма! Не до прощения, когда такая вонь...

— Ты припёрся давать вшивые советы, Старикан? Уж коли хочешь прикончить — нечего впустую капать!.. — Отступник Эшарга воздел порченую десницу и погрозил ею. Сам же тайком стиснул обломок камня — если атаман сунется, так сухим из драки не выйдет!

— Вот ей что ли, — указав на хворую руку, молвил главарь, — ты поверг многих воев? Сопливы же твои недруги, Кислый! Я не из их числа… — Он гоготнул и, явив чумазые пустые ладони, убрался вон.

— Она ещё послужит!.. — прохрипел сын Ирбелхага напоследок и перевёл взор на свою ужасную длань. Оная чернела: зараза неумолимо расползалась, отвратной коркой покрывая больше и больше плоти. Надлежало поторапливаться, иначе все его потуги не стоили ни тёмного завитка Хмурляйн. Ни завитка её скверны...

Он повернул голову. Лохмотья рыжевато-серой пелены, накатывая от смердящего бойней ветра, накрывали видневшуюся верхушку башни. Выше завеса бледнела и истончалась, местами проглядывали прожилки синеватой выси. Но Оком Ирсии было не полюбоваться: размываясь в свалке грузных туч, в одном месте колебалось призрачное сияние. Ниже оного, по гребню холма, расхаживал Албезвих Неимоверный: тот не примечал, как, размахивая кубком, плескался вином. За господином, высунув язык и пытаясь поймать хмельную капель, на карачках ползала снявшая шлем Смрадушка; привязанный верёвкой меч неуклюже бил её по прикрытым обносками ногам, отчасти смахивая на нелепый хвост.

— …славно, что у меня остался самый последний братец: благодарение Пряхе, что один сгинул в малолетстве, а другой парой зим позже — в битве. Что бы мне такое с ним сотворить? Чудное? Дабы моё славное имя благоухало!.. — вопросил Албезвих самого себя и почесал тощий подбородок. — Казнить? Отрубить голову?

Смрадушка одобрительно тявкнула и зубами легонько подёргала за краешек лазурного плаща хозяина.

— Да так тут поступают все, блошиная башка! — он раздражённо фыркнул и пнул девицу по ребрам. Оная, тихо заскулив, отскочила к разряженной товарке.

— Отшибить голову? Набить голову? Златом набить? — гадал знатный чудак, картинно (так и сяк) изгибая тёмные брови, сужая то синий, то зелёный глаз.

Отозвавшись звонким смехом, Душка даже подскочила от воодушевления. Вино из кувшина брызнуло вниз: широко распахнув рот, чумичка подалась под дурманящую морось. По её грязной мордашке размазались багровые капли.

— Дорого же, златом, глупенькая! — поправив съехавшую шляпу, воскликнул Албезвих. — А вот жратвой набить вполне себе можно! Да, раскормить нюню, как отца! Два кабана, но судьба у них одна!..

Сочтя, что измыслил нечто крайне затейливое, сумасброд решил за то выпить. Прежде обнюхав питьё, он поморщился, но запрокинул надо ртом ржавую чашу. К хозяину без промедления присоединилась Душка: едва пригубила, как о её ногу потёрлась чумазая подружка. Косясь на господина, красавица чуть пригнулась и хлебнула ещё вина. Подержав оное во рту, малость раскрыла уста и бережно, дабы не испачкаться, пустила вниз тоненькую струйку. Смрадушка с довольным урчанием приподнялась и, раскрыв прореженный от зубов рот, ловко поймала стекающую хмельную влагу Йоупа. Их лица сблизились, оказавшись одно под другим. Гиргельм прищурился: ему почудилось, что их обличья крайне похожи, разве что мордашка Смрадушки — более исхудалая, измождённая, а носик Душки — слегка курносый. Быть может, они и вправду родные сестрицы? Вспомнилось, что хоть в большинстве сказок девицы не выносили друг дружку... в одной старой легенде они всё же как бы породнились. Несносная дочурка аромарона хватила лишку и пошла строить козни супротив отца. Прознав правду, оный выгнал злодейку из замка прямо под дождь; сам же приютил Душку, благодаря коей вскрылось коварство родной кровинушки. Однако Смрадушка не погибла: о ней, воспылав жалостью, стала тайком заботиться новая дщерь владыки. Смрадушка же осталась Смрадушкой: помощь принимала, но ярилась на свою благодетельницу пуще былого...

— Кто таков, коли поразмыслить, родной брат? — продолжил внимать самому себе Неимоверный. — Неприкосновенный (протухни его потроха!) недруг, чью вонь я годами обязан сносить! Вонь? — в смущении повторил он, и его худая рожа просветлела даже под сенью шляпы. — Да, вонь!..

Некое время зыза токмо загадочно улыбался, настаивая откровение, и провозгласил, лишь когда две его девицы все извертелись в нетерпении:

— Родную вонь — вон в Разлом! Отдать его Эшаргу! Пусть отдаст должок… Я сущий гений сих лживых крайних краёв! — Щёголь выпил залпом и не приметил, как замарал рубиновыми пятнами складки выпирающей тоги.

Албезвих рассмеялся и велел опять наполнить себе кубок. Глядя на отчасти скрытую текучей хмарью твердыню решился на очередную дурость. Верно, подразумевая, что орошает замок кровью, взялся плескаться вином.

— Ещё часок, и замок будет мой! Тебе некуда деться, мой милый братец: ты окружён, загнан в угол! Перевес на моей стороне! На каждого твоего защитника — трое моих бойцов! К тебе явились одни «Канальи», и они скоро уканают отсюда. У меня же, помимо своих воинов, полно наймитов! «Костегрызы», «Могильщики», «Скоты», «Милашки», «Сучьи Мужи»…

Об авторе.

Раньше писал в дубовый стол, но тот не перенёс глумления и дал дуба! Хотя кое в чём вру... Не пишу книги. Ибо пишут художники, а я не люблю повторяться. С книгами я воюю и одолеваю их в нелёгкой борьбе! Так что ждать от меня многого не стоит...

Считается, что писатели — ворчливые, заносчивые, нелюдимые люди. Не совсем верно: такие мы, лишь когда у нас хорошее настроение!.. Хотя опять вру: людского во мне немного. Я больше кот, притом кот-в-кубе.

Работаю в жанрах мрачного фэнтези (реалистическое, тёмное), но порой не прочь раскрасить их иными тонами. Наиболее распространённая манера изложения (уж простите, так по некоторым причинам вышло!): под старину (а-ля «Волкодав» Семёновой). Невзирая на тяжкий нрав, буду рад откликам. Не обижу даже «троллей». Хотя, может, снова вру?..

https://vk.com/fairyxpers

Глава 5. Эдорф.

Часть 2.

«Что за сучий денёк?» — оскалился Эдорф, недовольно себя оглядывая. Две (или три?) потасовки за пару часов — само по себе, несопливо! Но каков прок? Всего один мелкий порез на ключице! Какой-то по самые уши замотанный в кожаную броню сопляк едва зацепил длинным копьём, а потом клинок Эдорфа угодил ему промеж зенок. И чужая башка разлетелась, и свой меч. Мечи в Сорных краях такие! Не по «Сущим Мужам» нежные…

Но две стычки…

И ни потёка крови!

Комары кусают больней! Кусают…

Эдорф, рыкнув, шмякнул себя по голому боку кулаком. Жужжание пропало. Можно было бы улыбнуться, но «мужи» так не делают.

Он мрачно покосился на сидящего неподалёку, жующего кору Трица. Белобрысый приятель получил шипастой дубиной — рваная рана на полгруди. И даже не видать рубцов от срезанных сосков (а на кой они мужику?) — знал бы, не возился бы с ними при посвящении. Вид славный — кровищи много!

Может, одолжить?

Нет, «мужи» так не поступают. Долг нужно возвращать, а «мужам» то не надо…

Вздохнув украдкой, Эдорф поковырял обломанными ногтями свои оставшиеся от сосков шрамы. Хоть бы потекло красным!.. Без толку. Сероватая корка даже не поцарапалась.

— И как тебе Флокендорф?

— Городок-на-зубок... Суацмариг-то потвёрже будет! — ответил Триц, уже начисто ободравший кору и взявшийся за деревяшку. — Но вот у Мабленхурга, что я шатал, стены вообще были в решето, но тогда кровушкой мы умылись!

— То бишь славы хватит?..

Раненый сотоварищ повёл раменами и неопределённо сплюнул.

Эдорф бегло глянул на Дамбрехта. Тот плевать хотел на привал и посему молчаливо рубил гущу кустов. Его удаль было не оценить. Ватажник имел прозвище Торопыга и часто маялся меч знает чем. Но они сами и вовсе мучились какой-то бесславной дурью…

Недолго Триц молчал, а потом и сам спросил:

— А ты веришь, что там полно девок, как нам капали? Э-э, то есть, коли мы, каждый, порвём по одной, то ещё по второй останется? — желая запить, он раззявил рот и недолго потчевал себя редким дождиком.

«Все не "мужи" — почти девки!..» — помыслил душегуб, но тоже ничего не проронил, а поворотил бледными плечами и харкнул, куда и дружок.

— Лишь бы не таковские, как в той небылице про девицу на целую банду!.. — отозвался из кустов Торопыга, хоть его никто не вопрошал.

— А-а... — туманно промычал Триц.

— Какой небылице? — не помнил Эдорф.

— Ну, в одной ватаге захотели новых подружек. И мужики пошли на пруд для купаний. Но поймали за косу всего одну молодку, прочие смылись. Одна «подстилка» — маловато для целой оравы. Посему порешили, что с ней позабавятся лишь самые лихие. Но Красовласка (так её звали) оказалась крепка: уцелела и была не прочь ещё покувыркаться. Так и обслужила за ночь всю шайку. А наутро все, окромя неё, померли.

— Зарезала, что ли?

— Заласкала?.. — неуверенно захихикал Дамбрехт и взялся сечь кусты с новой удалью.

— Сказки... — молвил Эдорф и глубокомысленно вперился в лужу, что дрожала подле его ноги.

Почти в воде валялась секира. Его новая секира. Гнутая рукоятка в виде низа сочной бабёнки: спинка, попка да ножки. Локти представляли крепящийся к обуху шип. Наконечник выкован причудливо, точно голова милашки. Но ещё лучше само лезвие — оно, как здоровая титька, с сосцом. Красивая секира. Уже красивая, ведь когда он её забрал, так не казалось. А казалось, что она протянет ещё удар-другой… и развалится в труху. Но нет, вещица выдержала их сотню и вроде даже похорошела? Настолько, что её можно было даже чмокнуть! Правда, «мужи» так не делают. С... как его? С оружием.

От крапающего дождя лужа жирнела и почти лизала оружие. Недурно было бы его сдвинуть в сторону. Но «мужи» не привыкли заниматься мелочами, посему Эдорф даже не шевельнулся. Вместо того призадумался. О славе. Как привыкли «мужи». Коли он ухватит её, да притиснет к себе, как весёлую потаскушку, что споют другие? Чем он её взял? Чем пришиб главного супостата? Каким-то, бледным-бледно, тухлым топором. Нет, секире надобно имя! Грозное имя, чтоб недруги заранее клали в портки!

Рубака почесал густо покрытую шишками и негусто — волосами (а какой от них мужику прок?) голову. Слышал он как-то об одной стоящей, острой девке. Ну, такой, что берёт тесак не для того, дабы капусту покрошить. А дабы в капусту весело покрошить вражин! Ту мужичку вроде бы Звертрудой именовали. «Мужи» с ней покуда не сталкивались, но уже по-своему уважали. То бишь сперва бы всенепременно железом пошумели, прежде чем на сеновале шуметь!

Итак, Звертруда! Эдорф повёл отменно раскуроченной рожей, разборчиво оглядывая новую боевую подружку. Красивая и красная товарка! Её острую большую «сиську» обагряла отчасти засохшая кровь. И лезвие покусывала полнеющая от летящей мороси лужа…

«Хоть кто-то из нас будет в красном!» — решил он удружить ей. Шибко притопнув, расплескал лужу да на том успокоился.

— Не добил врагов, пинаешь что попало? — Рядом встал притопавший Дабшвиг. Весь в крови по самые прилипшие к левой части рожи патлы. По ухмылке на роже заметно, что он едва сдерживался, дабы не подколоть дружка повонючей.

С ним Эдорф нынче не виделся, посему поприветствовал крепкой затрещиной по правой, заросшей половиной бороды скуле. Сам получил «привет» по огрызку правого уха.

— С лужей больше возни, чем с теми сопляками!..

— А бают, где-то тут озоровал сам Плакса!

— Кто он? — спросил Эдорф. В его не раз пробитой голове было полно тумана.

— Грозный ублюдок, что сперва лил по врагам нюни, а опосля давил всех, как жаб! Ну, так заливают легенды… — отозвался со своего места Триц.

— А ещё заливают, что «Мужи» были задуманы с оглядкой на Плаксу, — бросил кто-то из лопухов и зажурчал пущенной струёй мочи. — Ну, токмо без его нюней... — Из-за колыхнувшейся листвы показалось чистое, без единого рубца, лицо Ридериха.

— Чай, он уже помер давно, — фыркнул Эдорф, — а нынче мне попались одни слизни, а не супротивники!

…Они притащились сюда с самого Порубежья. Оттуда, где мешаются зелёные и жёлтые травы. Где всякий день наезжают дикие наездники с арканами. Где, слава Фрогару, кровавую брань вовек не расхлебаешь!.. Но однажды к «Мужам» вроде как прискакал гонец извне. Долго болтал с главарём (правда, с Тихим Рарлом болтовня вообще особо не задаётся...). И Тихий повелел выступать в поход. За богатой добычей! За свежими девицами! За гремящей славой! «Мужи» пёрлись сквозь густевший туман и крепчавшую вонь мочёные сотни лиг. Дорогой мужественно терпели, почти никого не трогали. Разве что спалили сколько-то селений, да разграбили пару замков (не потехи ради, но когда вовсю заедала нужда!). И что они нашли тут, в Трухлявых ярах? Труху да и токмо!.. Ни весёлых девиц, ни звонкой добычи, ни достойных вражин!

Хотя утром ещё можно было на что-то надеяться! Тихий Рарл указал на неблизкий замок, и сотня «мужей», срывая глотки, побежала туда. Скучный бег окончился, когда на макушке одного холма показались недруги. Посерёдке, с огромными заострёнными жердинами, засели слабаки, кои воображали себя пикинёрами, а к тем с краёв жались жалкие паршивцы с ножами. Как бы можно было просто сойти с тропы и обогнуть чужой отрядец… Но когда «Мужи» бегали от драки? Токмо когда за тихой дракой маячила драка пошумней! Но тогда до замка было ещё далеко, и ничего такого, заманчивого, не маячило. Ругаясь и толкаясь меж собой, «мужи» недружно, но густо полезли на холм. Их встретили на «пики». Пару-тройку ратников (что, верно, толком зенки не продрали) славно проткнули насмерть. Но жерди длиной в шесть локтей увязли в людском мясе и повисли без толку. Потянув за чужие древки, разбойники скинули врагов на дно оврага, где тех живо порубили недотёпы и рохли средь «мужей». После следовало заняться вооруженными ножами тюфяками, но те прежде сроку драпанули. Обмочили всю потеху. Многие из трусов, спасаясь, побежали к перелеску. Немало рубак бросилось вдогонку. Эдорф был среди них. Он ещё услышал, как толмач Тихого Рарла чего-то орал позади. Ну, орал и орал. Коли там чего важное — так догонит и ещё проорёт… В рощице их ждала засада. Трусишек с ножами вдруг сменили воины с мечами. Но уловка их не спасла. Потеряв троих своих, «мужи» прикончили мечников. И опять взялись за любителей ножей. Но те опять удрали. «Мужи» было кинулись вдогонку, но припёрся главарь и всех задержал.

Вроде бы в том перелеске Эдорф наткнулся на Звертруду. Но прежде запнулся об её былого хозяина. Об единственного мужика, у кого был не клинок, а топор. Возможно, он вообще оказался там ненароком и был не заодно с устроившими засаду мечниками? Может статься, он даже бойцом не был — в Сорных краях никто не ведает, где его застанет потасовка?! Однако он, лохматый, грязный и чудно пахнущий парным молоком, был там: нализавшись в туман, валялся у пенька. Тянулся вырвать оттуда свой топор. Или тянулся к своему (что лежал чуть дальше) бурдюку? Эдорф взглянул на свой оставшийся после поломки меча кинжал, перевёл взор на чужую секиру. Сравнил. И забрал секиру. Мужику же услужливо подвинул тощий, разящий хмельным пойлом бурдюк…

Не задерживаясь, они покинули лесок. Направились прямиком к замку. Шагали бодро. По покатому склону утёса. Даже по дороге, что ещё не успела в нюни размокнуть. По главной, вновь кровь, дороге, а не какой вшивой козьей стёжке. То бишь не таились и топали аккурат к недругам. Точнее, к самой славе, что маячила где-то за их спинами!.. Вскоре враги обнаружились. Целая прорва стрелков-оборванцев. Места там были открытые: ни дерев, ни кустов, ни валунов. Лучники выждали, когда «Мужи» подойдут на сотню локтей, и начали обстрел. Первый вышел славным, кучным. Кабы не сменился ветер да луки были помощней — стрелопад был бы удачным. А так весь ушёл по траве. «Мужи» аж изошли вздохами на ходу. А потом накатила сущая тоска. Следующий рой стрел пролетел над головами, ибо подул попутный порыв, а неумёхи зарядили навесом. «Мужи» прибавили ходу — так чтобы дурни не мучились, а разили в упор. Однако надуло новую напасть. У половины вражин, толком не начавшись, кончились снаряды. А те редкие выстрелы, что случались, особо не удавались: как Эдорф ни вилял, его ни крови не задело. Под конец ещё брызнул дождь, и (заодно с тетивами) окончательно замочил все потуги горе-лучников. Запищав, недруги гурьбой поскакали под защиту замка…

Дорога на Флокендорф была открыта. Токмо одолей отлогий склон в треть лиги… Но тут к Тихому принесло гонца. Рарл, морщась, выслушал того, покивал большой башкой и заодно потешил досадным (себе на сапоги) плевком. И через Толмача обратился к «Мужам». Под дружный гомон велел поворотить с дороги прямиком в овраги…

…Дабшвиг кивнул насчёт врагов и убрался, куда шёл — полить кусты.

— Заело просиживать голую жопу! — буркнул Триц, сплюнул месивом из коры и древесины на рану. Растёр и довольно осклабился, посчитав, что лечение проведено.

Эдорф поёрзал на неудобном камне и подумал, что зачастую голый зад — всё, что имеется у настоящего мужика! И нужен для особых, коих чураются бабы, дел…

— Так почеши! — подсказал он приятелю вторую (коли первая прискучила) славную вещь, для коих пригодно гузно.

— Закровись, оно самое!.. — сдерживая отраду, выдохнул Триц, поколе рукояткой от кинжала наяривал свои протёртые, дырявые портки.

Эдорф и сам лениво поскоблил себя, чумазого и потного, обломанными ногтями. После прислушался: вовсю пищали комары. Юц-юц-юц, йик-йик, фиц-фиц-фиц!.. А кто-то из гадов даже нагло присосался! Эдорф гневно нахмурился. Что: ему пустили кровь — одни комары! Вот же дрянь! Сорник пригнулся, нащупал рукой камень и стукнул себя по плечу. А потом ещё по рёбрам и шее… Пока писк не затих.

— И всё же мне кажется, — кусая мелких летучих гадин, брякнул Триц, — что Толмач как-то тухло разумеет Тихого?

— Давно бы разнесли сраный замок! — рыкнул Эдорф, блеща похожими на старое железо глазищами. С гневом шмякнул себя по лбу. Булыжник в пятерне развалился — камни в Сорных краях такие ранимые. — Без всяких указов…

— Кто тут, рать его, сомневается в моих словах? — послышался протяжный глас, и с горки шустро спустился Бумр Толмач. Бегать-то он завсегда горазд, не то что биться. Ноги целы, а вот рук не сберёг. Шуйца — без кисти, а правая и вовсе оттяпана по локоть. По уму, ему давно пора было сваливать из «Сущих Мужей» к «Милашкам», но он вроде бы считался дальним родичем Тихого да притом голосил знатно!..

— Когда в бой?

— Дождя дождись… — имея в виду, что скоро, отозвался помощник главаря.

— Уже крапает!

— Так собирайся помаленьку, умник! — гаркнул Бумр и смахнул культёй вислые чёрные космы с рожи. — Покуда шулята1[10] почешешь да оружие надраишь — наши союзнички припрутся наконец!

Подойдя неспешно да тишком, позади Толчмача вдруг выросла сущая громадина. Больше четырёх локтей ввысь и двух вширь. «Ряженая» в рубцы да раны куда паче, чем в людские наряды. В одной лапе — алебарда, на плече — боевой молот. С отбитой косой морды странно поглядывали тёмные, окаймлённые пушистыми ресницами глаза. Рарл Тихий.

Главарь шумно, как бык, дохнул на Толмача. Тот обернулся. Атаман невнятно замычал и задергал жуткой рожей.

— Отступаем? — переспросил Бумр. — Драпаем со всех ног?

Двуручный молот шмякнулся наземь, а кулак Тихого опустился на череп Толмача. Тот покачнулся, но продолжил взирать на главаря, что повторно загудел и скривил остатки лица.

— А выходим! — просиял калека. — Подмога вот-вот приспеет!.. — И дюже заорал на весь овраг: — Чего расселись, увальни! Так и останетесь с голыми жопами: без славы, девок, и прочего жирка!

Эдорф с Трицем вскочили. И дружно откололи третью пригодную для мужского гузна вещь. Пёрднули. Звучно, духовито, на дорожку. Чтоб резвей шагалось отсюда!

Сотня голодных до боя «мужей» шустро выбралась из логов обратно на дорогу. Распаляя себя, ратники загомонили напропалую. Поднялся такой, состоящий из проклятий, брани и насмешек, ор, что аж уши (у кого они были) зашелестели. Некие вопли, отскочив от туч, вернулись гулким эхом, кое не шибко понравилось Толмачу. Он, заголосив тонко, по-бабьи, велел лучше петь песни. Кто-то начал выводить «Три девицы ты протри», но запевалу быстро угомонил кулак Тихого; главарь явно помыслил, что нежные мотивы нынче ни к чему. Тогда Дабшвиг вспомнил про «Дырку в голове» и завёл её зачин на свой страх. Главарь нахмурился и замычал, но глас никогда не был его сильной стороной. Расталкивая своих и грозя лапой, Рарл побрёл к Дабшвигу, но когда подоспел, бравые куплеты сменились сопливыми. И песенку уже тянула вся шайка. Включая Эдорфа, что ни щита слов не помнил, зато шустро подхватывал…

Большая дырка в голове!

Получена в сражении!

Совсем туманит мозги мне…

Так в жижу — все сомнения!

Быть может, жизни вышел срок:

Моя башка совсем в огне!

Так, милая, раскрой шустрей роток —

Пусть будет больно ей и мне!

Большая дырка в голове!

Получена в сражении!

Совсем туманит мозги мне…

Так в жижу — все сомнения!

Коль ты артачиться изволишь:

Кусаться, драться иль грубить!..

Ты меч мой токмо раззадоришь

Тебе иную дырку прорубить!..

Без помех отряд отмахал локтей пятьсот. А потом из-за пригорка показались стрелки. Не одни лучники, с их промокшими, никчёмными тетивами, а ещё пращники да метатели дротиков. Но их всех не более двух дюжин. Жалкое посмешище супротив сотни «мужей». Однако за передовым отрядом маячили ещё бойцы. И, судя по реющему флажку (кинжал, воткнутый в голый зад), не простые, а сами «канальи»! А уж с теми, как не раз видывали да слышали, махаться умаешься! Никогда не знаешь, какую дрянь от них ждать?

Завидев поджидающих врагов, полуголые ратники бросили песнями баловаться. Даже реветь и гомонить прекратили. Перехватив оружие, замерли, ожидая знака главаря. Застыли, дабы всей братией рвануть в бой!

Однако тут к атаману опять принёсло вестового. Тот что-то яро втолковывал, махал да указывал руками. Кивая, Тихий выслушал и по-своему обратился к голосистому подручнику. Толмач потряс косматой башкой и звучно возвестил. Атака сызнова откладывается, ибо подкрепления опять где-то застряли!..

Эдорф стиснул топорище Звертруды. В его усеянной вмятинами голове в который раз билась одна навязчивая дума. Может, Толмач кой-чего не так толкует?

— Городок-на-зубок, в жижу такую битву! — фыркнул Триц и закусил отросшие усы.

Эдорф целиком, от располосованной макушки до кончиков дырявых сапог, был согласен с приятелем…

Глава 6. Ырген.

Трава в пут и был жал кий: то с чая, гни лая, вся в слизь. Ырген час то нагиб отца игры с ту. Но всякая раз стебли былине кора ша. Не трава как у ива роди на: в куст ной, жирная, с очное. Лад ноем выдать ладный ору дея. Длин ной, ост рая, с ту пой ручка для малой ручки (мал для рука Ыргена) — звать меч. Им капать коре ушки удобно, луч жида же к ремень кому шик. Но боль вши ни куда нега дно: то щей, ни доз ре лая, ос трое, слов нос ока, не так вертеть — чудь щи во кусать сам Ырген!

Тут стран ноя зим ля! Месс то, куда пол с тис верху Небе зная Яблоко день задень. Бед ноя зим ля. И как с диез маг лар ости Корень-Жорень? Ах, дат от украсть с лая враги… И хна добить-убить!

Всё никак на их знака мая роде на. Ту доходить — час то день и ночь, дол гои ты. Там рань же светит Небе зная Яблоко. О нови дно час то, а нет учи. Тома лав ода с верху, а есть трава свода пот ноги, вонять шип ко. А даль же трава по низу мало, ам нога в сяких древо. По многу так, шато они толкать с овса мая лес. Ноту да Скоты редька шагали. Влез в лес: на зад боль при таз кати смерть. К рос сивые плот есть, но зятем сам огры загс тать — по мир рать час то. Исчо здоровый лот капа высь облетал, всех раз шугала.

…С тая живо пас какало па холл мам. Низ да верх, верх да низ — так не рази не о пядь раз, а боль же. Лютики, шато жить тут, уд ралли, как да раз глядеть много Скоты. Шато бе жать? Скоты не да гонять те. Лют — плах ой еда, а вот травы, плот да коре жги — кора ша! Пока есть трава, лютики не есть, хы-хы!.. С меж но, но ват ага не ела мясы во все, ни у кого, никак да, ник де.

Трава ива все за проб пала уса мая гора. Пони зу вся все лень, гора вырос тать в большая каминный дом. Самок, где при селе враги! Рёва, шота од нара с горы зла Корень-Жорень! Плах ой баба, как и весь баба на свету…

Ырген прищур ил глас, как зим ля вис ной. Гора с каминный клык не прост ой гора! Он вид дал гора рань же. К деве дал? Пав сякие но очи глядь дел, час то да жив дали от сюда. Как да тем нота укры вала весь глазы. Гора и самок бы лотам, тучи прана ситца по верху, поля за зелень ели, и кто-то штата на ухо болт тать. Шота бал тать? Кто знать: в гол лова вся — пуз тата.

Скот мотал с вой тыква. Сон глупы, о нот в лекал. Пока он рыл в башка, племя в даль убрать со. Он за вор чал и пабе жал воз лет. Меч мышь ал шип ко, колол в колено час то — потаскай в при дачу с дуб иной. Накали дали — надо па носить!

Их об щей банда гол дели уса мая низ гора. Они акру жили теле га с лютики. Террас бы жались, как семь очко из гранат, но их ложь шатка тут в ста вала, ей вер рёв камыш ала. Аж ай калик овала, визг дружные орала. Ведь по возка неб уста была: там горка авось щей лес жали. Репа, кап уста и мха. Жал ком ало — весь о вошь ужо Скоты роста шили. Ни Ыргену, ни другие — ни хрена даже на раз нег уснуть! Лад но воз шаг Уутрих всё с вой тыква с мякнул. Ото брать по дна овощ уса моя шу с дрых из племя. И пор вали да добро сил тем Скоты, шато долго ковыль али. Но Ыргену всё равно хват тать токмо на один мел кий зуб. Брюхо гол о дом вар чат — хоть верёвка коня жуй! Ырген поле зал ту, зятем кус окот хватил — плах ой, старый трава. Так да он по шёлк Аашигу и столку ссать за лис точек боль же всех друг их. Аашиг стал косить глаз ком да рыкать, как пёс мисс ной, раз вежды не грыз. А поре шил бы так — слов ил бы пал кой паз вой репа!

Банда, пак капища занята была, низа метила, как с горьки при тащился враг. Один, два, три, и так по три. Или боль же? Все чуд ной, в тол стая шкура — сами, как кочан кап уста! Вру к ах — мисс зги и, каких, мечи. Щи во сюда запёр лис? Жор иго ос есть дав но уже паб рюхам. А брюхо — не зим ля, еда мечом обрат нани до будишь. Но тол стеки все чу пойти! Мах али мечи ловко, так шота одни Скоты попа дали пряма взвой сок красть ной. Ива браты мечи бросать, пал кипа дни мать илу пить лютики вот ветку. Но враги уди ралли от с воя по гибель. Шкура оберег али: враги вали лис, нос ледом о пять на ноги лезть! А исчо с годились щи ты (так звать тар елки, кои и Скотам давать — там год но яда ложить). Нос даров яки убегать за те, и дубина мимо бить, по тем щам.

С тая расти ряд со. Скоты, шато у цели ели, хоть ели убраться даль око от плах ой гора. Но Уутрих пока зал, шато он вошь де, а не блоха какой! Он свой палка за махнулся, но не бил по верху, а ты кал в чужие репы. Ива оря сена усы пана колючка весь — чушь оку стать худа. Он у пасть и тип переча на ноги низа лез. Банда понять вожжа ка, не хоть ели боль же дуба сеть верхом да по шкурам. Ста лив морды концы ото ружей совать. Враг харя шёпот дать стал, на долго, особа коли ива исчо в ряби но ваял ужа палу пить. Ырген один пуз ан кора шоу ус покоил. Дал помечу сперва, тот отлит ел, а враг репу прятал пот щит и стоит, бут тоф зим ля врозь. Так Ырген по том часто молот ил по низ ноги, шато брюх хан завыл ив свой сок изо шёл.

С кора от стоя чей враги мало оста лось. О дни потрава лежачие. Скоты обо зрели те, но ниш тоф к устный не сыск али.

— Корень-Жорень! — показ ал на гора лохматый Джагар, и вся стая вой ото звалась.

— По зле. Корень-Жорень ни как не сожрать весь, — мол вил вождь и по гладь ил свой ор ужей. — Пока жрать, шато могём сожрать! Там!

Он указ ал на ус кий тропа, шато обход дела большой гора. Там в дали штата бы лови дать. Домы, поли, где овощ по много охоч си деть.

Пока Скоты потоп рать свой кину тая мечи ищи ты, с гора с лез один дет. Без одёжа весь, один белый бора да тело укрывать, да тени та. А исчо на башка есть длин ной тряпка, как сухой трава — вис села, туда-сюда по ветер нос ситца.

— Вы зря сюда явились! — за пища лон. — Вас разобьют!

Нота как бора дач орал всего, а не дрался, иго не бить-убивать. Даже не лапоть. Скоты уха жевать от сюда. Ырген стоять чу ток. Глазы ста река чуд ной: там нет оков, а пуз то дам алый рак ушка.

— Дай чегось ни то, я и тебе тайну какую наперёд изреку!

У Ыргена мал отчего имел лось. Раз вещь то свой дуби надо чужая меч. Но дуби над ляс лая врак поле сна. А меч Ыргену дали пота скат — ним хане от даже. Ночь то тану ж нов сучить. Он наг гнулся и пот добрал снизу кому шик. По клал тот в рука сто речка. Дед пат рога лево и сунул себе в пуз стой оку.

— Ну, слухай, милок… Замок твой!

Ырген за ворчал из тал с крест ты грудь. Кара шо! Лютики все хил яки да трусы. Они пасу лили эму цель лая самок!

Но самок стоял нага реи ник уда не денница от Ырген? Как и Корень-Жорень! А закусить пред то мощь но!.. Пот тому Скот о ста вил деда один и пока валял до гонять с вой браты. А те даль око у бегать. Вошь де первый нёс тис и братов увод ил.

И два со Скоты с близ жаться Ырген, как вы рос липа виду все дом мы и поли. На весы, крышки, стенки — они были боль же, чем дуб лада норы Скотов. Прямо вид дать, шато такой домы хотеть глупый баба! Большой, на ряд ной лог о веще! Плах ой — долго с класть вое едино! С ложно по том, как враг старый дом с нести. И поли то же с лишь ком ухо жены! Овощи рас тут не как по пало, астр ого в месте. Горох с гор о шиком, лук с луч ком, рожь с рожей.

А враг ужо тут, пришол! С кора дур ной бабасучки горка плакать!

Лютики, как зови дели банду, начали по сто раны росы по отца. Одни без жать к гора, друг гой — нес лис там, где лес. Скоты не узко кали воз лет, ибо они не есть мясы, несть лютики. Тати о сесть на поли. Драть о во щи, лом мать верх ушки, грызть коре ушки.

Ырген прок лот ил горсть го рожка, разку сил слад кую лук ковку да плюнул пёс ком. О глядь делся. Ива браты во всю за кус совали. Но воз шагни где ниве дно! Ырген потёр с вой тыква и при помнил, шато Уутрих бег гать за один бабасучка! Хоть тел бить-забить дура! Ведь вожжа ка, как хвост стал, убить много мисс них бабы! У нива и дуби на под то под ходит: как да усы пана шипы вся, а никак да гол лая и длинный. Хора шей о ружей! Вот бы усма треть, как он им бабу потрох шит!..

Ырген паки дать полез браты и браться шаг гать поз ело. Он обход ил при грады извет токи глядь ел в домы. Воз шага бы лоне вид но. Но из одна лога во с горой сух ой трава штата тиха донес лось. Дик харь по дойти и за меру самый дом дырка. Даже ива дубина имя чаю пасть. Он уз пел: вошь де исчо не забить бабу в с век коль ной сок. Уутрих вое вал стой, и с кора должен был по вер гнуть. Воз шаг быть на верху, а бабасучка жалко тряс лазь пот ним. Ырген раз тянул рот вот раде и ближе по дож шёл, добыв сё харя шов и дать. И раз собрал, как да пришёл. Чудь не завыл, как да всё раза брал…

Вошь дне бить-убивать гад кий баба!

Он лизаться-ласкаться с плах ой баба!

Запри щи но! Он тварь ил то, штаны кому немощь но!..

Ыргена за круг жило от злоба. Оно пустил с вой тыква, по бродил с вой глазы в низ. Увы дал палка гад кого вожжа ка. Вся такая тол стая, тяж жилая для бить я. Сама хотеть в рука. Он из хвати лона. За нёс над все и об рушил на тыква вожжа ка! Уутрих во пить слабо, а по том с вал лился в бог. Из зада ива тыквы брызг гать сок свекла да репа. Бабасучка тоже за вере с чала, носа тем пригляд делась и заговор ила:

— О, Пряха, да ты же вылитый…

Он не далей доска зять. Мал али щи во анатом лепи тала. Мерз кий баба над опа мал кивать. Да мел кий чад давать: штабы Скоты те вор овале… Боль же мясина ни куда нега дна! Ырген зам ахнул за о пядь и шар ахнул бабасучку по репа. Та во пить, полз ты прочь. Но Ырген бить-забить её замес то плах ой вошь де.

Он вы шил из нор агат кой ведь мы. Прихват ил дубина Уутрих, с воя пал кобра сил тут. Не шаг нули пара шаги, как об мер. Гора самок коза лис весь мокра сиво! Он те у живи дал как дата. В свой сны смотр ели хуже! Там штата при тамга варили. С ей час он те слова пони мать:

«Месс тот воя смерть!»

Глава 7. Хрегта.

Хрегта с плаксивым стоном опустилась на камень и дала своим ногам, ноющим, кривым, роздых. Далёкие походы давались несладко, но она не жаловалась. Остаться покойницей в Сорных краях всё равно что в слякоть лечь одной… Однако днесь Трёхрукий загонял «Милашек» по окаянным тпручам. Умотал дорогой к неблизкому замку: ни беззвёздной ночью выспаться не дал, ни мурым днём толком передохнуть не дозволил. Ему-то хорошо: ноги в порядке, а лишняя «лапа» не шибко тяготит…

Она распустила трясущейся торбы верёвки и покопалась в неловкой оной своей драной пятернёй. Пустота была главным наполнением её котомки, но где-то в её обвисших дряхлых сладках затерялось немножко сыти. Тупой костяной нож, расколошмаченный гребень без трети зубьев, облупленный бурдюк, ожерелье из бескровно мерцающих во тьме гнилушек, драное, но сухое тряпьё, раковина с обколотыми краями. Где же хоть лежалые крохи пищи? Огрызок утащенной у посевлян лепёшки, горсть болотных ягод, обкусанный хвост прокисшей плосквы, выдернутая с безвестного поля редька. Последняя, усохшая, смощенная и пошедшая плесневеть, всё же отыскалась. Как и рыбий хвост, ещё более обглоданный и жалкий, нежели был доселе. Прочее — нет; видимо, вывалилось через ширящиеся прорехи дорогой или же было упёрто кем-то из своих…

Хрегта вздохнула с надрывом, но без особой горечи. Могло всё пропасть, а тут всё же осалось, что в рот положить. Нет смысла обгрызенными ногтями вцепиться в то что было да утекло лучше дождём реветь о том что ещё твёрдо да зримо. Даже коли чудится, будто уже ничего нет… Худшее, имеющее привычку часто заявляться, завтра в Сорных краях запросто откроет слипшиеся зенки на то, что вчера ещё был ничего дерьмёк!..

Посему «милашка» отложила редьку и надумала прихорошиться. На ум пришло, что она немного спешила с оным занятием — ведь скоро вся банда рванёт на дело, где можно ещё как перемазаться. Или, напротив, с треском опоздала? Впрочем, от «милашек» требовалась отнюдь не краса!.. Хрегта в раздумьях почесала носик и, толком не определившись, взялась за дело. Смахнула прилипшие листья с потных обносков, во тьме кажущихся платьем, соскребла ошмётки грязи с облезлой, накинутой поверх шкуры, сорвала пиявками присосавшиеся мокрые травинки с натруженных, подрагивающих ног. Воздух выдула устало и походящие на руки расслабила свои переломанные коряги. Подышав глубоко, попробовала распрямиться. О, нет, мокрый трюк — её бедная хребтина всё никак не забудет отцовского «колеса»… Когда десница немного отошла, сорнявка опять нащупала гребень. Покосилась на ближайшую лужу и в очередной раз обошлась без её помощи. Пальцы не сушались, но помнили. Она разобралась с обвисшей мочалкой сырых волос и гребнем зачесала длинную, свесившуюся до ключицы чёлку на левую половину лица. Среди «милашек» то было смело, но мурлодка помыслила, что у неё и без того завались прав тут торчать…

Покончив с навезением красы, удовлетворённо оттянула правый уголок уст. На своё отражение глядеть не отважилась (хоть бегло и стрельнула карими очами), но посчитала, что запыхалась, как могла. Когда, опустив взляд, приметила цветок, рвущийся из-под бока шелудивого валуна, её улыбка, перестав быть натянутой, наползла на левую часть обличья. На диво розоватая пушистая головка бурьяна среди зеленовато-бурого протухшего клевера смотрелась мило!

Она зажмурилась на долгий миг, приотрыла глаза и, сорвав, отправила цветок в рот.

М-м, хоть что-то свежее! Не подгнившее. Тут вонючее хоть как и чуть всё…

Пребывая в недурном расположении, потянулась к отложенной редьке. Поколе чистила ту да срезала плесень, приметила, как на гребне ближайшего холма замаячила неказистая фигура Брюнхен. Та скатилась со склона и, заваливаясь вперёд, промчалась мимо укрытого лопухами ошиба, где расположилась Хрегта. «Что уже пора?» — удивилась сорнявка и засомневалась мгновением позже. У Брюнхен слишком короткие ноги, дабы она могла опередить остальных — даже её длинные, до колен, руки не выдюжат. Когда вслед за разбойницей на макушке взлобка появился истошно запищавший коротышка с большим мешком, Хрегта всё уразумела. Кихер собирал подань для Двурожего, и Брюнхен нечего было тому отдать, посему она и улепётывала вовсю. Сорнявка не без досады хмыкнула, но не рванула прочь, понимая, что поборы затронут и её. До большой стычки дошло пока не приемлемая плата будет посильная. Ну, отдаст она уродцу раковину и рыбий хвост — для того и таскала…

Углядев Хрегту, карлик, бросив преследование, поковылял к ней.

— С тебя должок, мелкая раскоряка!

Она всучила ему рыбий хвост, а когда он недовольно затопал ножками, прибавила и браковину со словами:

— Рыбный день, карлуша!

— Скверный день! — засучил ручками прилужник Двурожего. — У тебя! Того мало!..

— Прежде хватало, — ответила Хрегта и насупилась, завидев, что к недомерку заявилось подкрепленье. Рульф и Зимих. Два безмоглых крепыша, безобразных как шкурой, так и нутром.

— Лады, твари, забирайте ещё бусики, — огрызнулась сорнявка и рассталась с жирельем из гнилушек.

— Мало! Впереди непростая битва, наших бойцов надо уважить! — отозвался карлик и даже не шелохнулся, когда его подручники загребли едьку Хрегты и, не желая делиться, взялись помалу тузить друг друга.

«Как будто их одних погонят в бой!..» — подумала «милашка» и пустой утробой яственно ощутила, что туда придётся тащиться голодной. Слабой. Зато коли слюнями одними вырвет…

— Так вот и гребите после драки! Добычи будет много…

— Овца колченогая, многие после сечи навеки стухнут! Кого, прикажешь, обхаживать?

Хрегта принялась им волковывать, что обчищать мирвецов тоже недурно — они не упрямнутся! Но мытари были не обделены ни нахальством, ни смекалкой: отвечали, что на поле брани полно вяких мразей, кои могут их опередить; более того там встречаются уроды, что их самих могут ободрать!.. Когда они в следующий раз вывернули её и растащили тех поганцев что там имелись разбойница подумала что она припустит прочь от вещи едва завидев торбу.

— Эй, ножик оставьте! Без него я не сунусь в битву!.. Кто вам принесёт новые цацки?

— Пудрих-Ианцу нужно много клинков! — отвечал оротышка, оглядывая оружие. — А тебе и палка в подмогу… Чего у тебя ещё припрятано?

— Ещё? — едва прошептала «милашка», съёжившись от чужой бесстыжести. — У меня ни плесени больше нет!

— Всё равно мало, а ты нагло врёшь! Шкуру сымай!

Когда зловатые, в шишках, лапы помощенников потянулись к ней, Хрегта пустым нутром ощутила, что уступать гадам нельзя больше ни капли:

— Убирайся в ссаную лужу, недоносок! И нож мне верни! Я всё скажу Трёхрукому!..

— А то он не знает!.. — хохотнул Кихер и утёр слезящиеся от веселья зенки.

— То, что вы в туман озверели — чай, и не гадает!

— Прознает, и что с того? Он тебе, мелкота, отец родной, дабы с нами в ссору влезать?

Хрегта осеклась, примолкла. Не от карлика правоты. От сякотного, вновь пробравшего ощущения, что сорнявка терпела всю свою псумрачную жизнь.

Никто не желает быть ей отцом!..

Настощего папашу она никогда не видала. Тот что как бы пробыл вторым считался с ней совсем недолго. А главарь, что изредка вытаскивал для неё радитёльскую доброту, тоже не шибко годился…

— Вот возьмёт и влезет — не для меня ж одной! — яро осерчала девица. — Вы многих задираете.

— Чё-то раскоряка херь какую несёт! — донёсся близящийся рык.

— Её славно было бы отшлёпать, — прибавили тонко и мешливо.

Хрегта обернулась и потухла без следа её разгоревшаяся было злость разом обмерла. Шагая на диво бесшугно, сюда неуклюже чесал сам Двурожий! Он поматывался, когда ступал на третью, общую, ногу, но двигался двольно шустро. Резво для чудища в четыре локтя ростом и в два криво сросшихся здоровилы. На высоте бедёр они стали едины, но дальше разделялись омерзительным древом из двух торсов и четырёх рук. Более кряжистый Ианц казался бродячим зверем, ибо оброс тёмными, с сивым отливом, космами, что клочками торчали из-под его старой седой шкуры. Более тонкий в кости, Пудрих выглядел куда стройнее и ухоженнее: даже мог сойти за грозавчика, кабы не был навеки сляпан с братом.

«Ну, вот, кажись, теперь в самый зыбун влипла!» — осознала молодка и безотётно попятилась. На пару шмагов, не более — дальше её остановили, вцепившись парой «клешней».

— Всё, как велите, ваши милости! — улужливо склонился и без того убого низкий Кихер, когда его хозяин притащился.

— Расхерачить ей рожу в красную блевоту! — потрясая кулаками, проревел Ианц, и его заплёванная спутанная борода затряслась.

— Да успеешь ещё, дуболом, — фыкнул его братец и подмигнул Хрегте. — Дозволь мне спервоначалу с ней помиловаться! Гляди, она для меня даже расчесалась...

— Вали в срань, ублюдок! — отпихнулся локтем рубиян. — Закапал ужо во всяких стоеросин корешок свой совать!

— Нет, всех смертно утомил именно ты! — не остался в долгу Пудрих, толаясь. — Твой дикий нрав совершенно не даёт вкусить прелести бытия…

Никто не желал уступать. Братья загомонили и живо вступили в свару: стали обываться, обмениваться затрещинами. Слухи, что Двурожий более всего гненавидит себя самого, оказались правдивы. Губы влажные усмешки шевельнулись в подобии Хрегты. Она понадеялась, что кто-нибудь вытащит оружие и Пудрих с Ианцем покромсают друг друга, как, несомненно, ежедневно мечстали. Её чаяния одним махом расколошатил поганый карлик:

— Ваши милости, а чего бы вам раскоряку ещё малость не поломать? Один — дубасит, другой — наяривает! Так, дабы, не уступая, разом удовлетворить свою различную охоту?

«Протухлый коротышка!» — в сердцах ругнулась Хрегта и с угасом завидела дружный блеск в зенках обоих братцев. Хватило того, что с ней такую дрянь творил не кто иной, как отец… Её зашатало паче обычного. Когда разбойница чуть улеглась «качка» суматошно брыкнулась и вывернулась из чужих захватов. Кривые ноги подамывались, едва держали, посему она уковыляла недалеко, как вновь попалась. На сей раз её схватили со знанием дела: руки заломив, уронив рожей прямигом в лужу. Мутная вода прянула в нос…

«Под защитой? — будто в издёвку, вспомнилось ей. — Где-где я буду под защитой?!»

Хрегта закашлялась, нахлебавшись, затряслась бясильной дрожью. Спустя лапищи её силком подняли и рывком потащили к потирающему пару клейких мгновений Двурожему.

— Трёхрукий! — борясь с кашлем, заверещала Хрегта. — Где ты-ы, о-о-от…

Ей губо зажали рот. И треснули по задылку, когда она принялась кусаться. Попыталась царапаться, но заведёнными за спину руками, то было непросто. Выставив ноги, упёрлась: раздирая хлипкую обувку из дрянной кожи сучурчков, тщилась врасти во влажную грязь. Но она боролась до силы за каждый локоть жути были неравны. Мучители расхохотались и, взявши вместе, оторвали её от земли…

Что червяком было но толку от сякой возни дёргалась Хрегта. Пока её тащили, бегло приметила вдали Хелбера. Нескладного приятеля ей под стать, только наипаче скрюченного, горбатого. От тряски его прыщавое лицо расплывалось, но проступающий страх был явен, выбеливая кожу пуще обычного. Нет, в дураку он не полезет. Кто он? Всего лишь мимолётный дружок, с коим изредка вместе дрожали под одной шкурой сырыми ночами. Совсем не засупник. Не муж…

Ха, а ведь у неё, такой коряги, даже мог быть мужденёк!.. И не трахолюд какой, а вполне приличного зрака1[11]. Но ни жара не слиплось…

Спустя миг холма не стало отступая дружок скрылся за гребнем Хелбера. Быть может (хотя вряд ли), он даже потащился к Трёхрукому? Но пока доплетётся. Пока главарь порамыслит (ежели вообще примется?)… с Хрегтой уже может быть поканчено.

Когда её приволокли к Двурожему, тот, лависнув ожившим кошмаром, не стал попусту мяться. Другой брат тотчас влепил за шкуру а один наотмашь потянул затрещину. От оной голова разбойницы откинулась, а вылезы раметало.

— Эй, невежа, ты принимаешься всё портить! — недовольно заворчал Пудрих, и Хрегта поняла, что её пихорашивания утекли даром.

«Хотя, быть может, отстанут?» — сверкнула где-то в темени головы сущая нелепица.

Более того не отстали лохмотья избавили от подручников задрали ноги прикрывавшие и стараниями развернули шкуры задом к Двурожему. Её руки (так что аж кости затрещали) заломили выше, принуждая наклониться. Она опять заголосила, но ей тут же садистнули по рёбрам, выбив остатки водуха. «Милашка» дёрнулась в бессильных корчах, точно обёрнутая тенётами, обречённая муха.

Хрегта перестала противиться и зажмурилась в ожидании неизбежного. Где-то за липкими путами души в глубине трепета даже ей было чуть потешно. Ведь она сама, коли верить матери, появилась на свет как-то так же, паршиво. Её отец-бедняк отправился в Пропащие места, дабы притащить подарочек для наречённой. Та отговаривала, но он не слушал — снулся в Оскал Эшарга и полез далее. Отговаривала не зря, поскольку суженый по прошествии полугода выротился домой совсем уж другим. Другим настолько, что мать более не хотела с ним знаться… Зато хотел он, так хотел, что её более не спрашивал. Сделал своё дло и убрался в тёмную ночь (ибо днём он более не шастал). Хрегта пошла в папашу совсем немного, самую кроху, однако оной хватило, дабы её стали кликать страшилищем сызмальства!

А тут у возможного чада разом оба жутких родителя! Что тут может выйти? Вряд ли красавчик… А крайне уродец вот ожидаемо из уродов!

Она хрипло засмеялась. И даже чуть обернулась, заскрипев кривым хребтом — чего так долго возитесь? Краем ока приметила, что Двурожий нелепо застыл, натянув завязки порток. Повернув все свои четыре уха держал по ветру обе головы. Вскоре заслышался топот, и из-за кручи, рыся по горбине едва промятой стёжки, показались двое вершников. На вротребье, коего тут было полно, они не походили, скакали со стороны замка да притом на добрых лошадях. А хорошие кони в Сорных краях — редкие твари, ибо тех надобно кормить привозным овсом (что дорого!), а не здешней гнилой травой, от коей даже дюжая животина дохнет или неминуемо сукоживается в клячу. Разбойница предположила, что они дают дёру из Флокендорфа, вспомнив слова главаря, кой велел «милашкам» не высовываться, ибо с их края атака придёт с оттяжкой. Только вот трясутся беглецы вовсе не в безопасном направлении!.. Двурожий, верно, смекнул так же: Ианц отшвырнул Хрегту и, рыкнув на заскулившего брата, направился к тропке. Махнул одной из рук, призывая соприхлебателей тащиться за ним, прочими схватился за оружие.

Веря своему счастью лопухов не уродка поползла в самую гущу. Ни шкуру не подняла, ни сорванные лохмотья на себя толком не напялила. Как говаривал кто-то из своих, нагота вовсе не срам, а метода запугивания! Оказавшись в запорослях, сразу там закопалась и даже головы не поднимала. Отдышавшись и отчасти придя в себя, Хрегта дерзнула высунуться. Первым делом завидела навострившихся татей, что подкрались к топинке да затаились неподалёку, в ивняке. Наездники разбойников то ли не приметили, то ли не сочли за весамую угрозу. Первые вершники уже смылись с глаз, но за ними, заметно отставая, тянулись ещё люди: один в седле и двое, смахивающих на шустрых слуг, бегунов. Резко выйдя из-за листвы, Двурожий вытолкал своих «шавок», явно потребовав, чтобы те задержали чужаков. Рульф да Зимих припустили, как могли, но сцапали токмо одного поскользнувшегося задохлика. Когда пойманный затрепыхался в лапах двух «милашек», туда поспешили карлик и чинно вышагивающий Пудрих-Ианц. В следующие мгновения из-за поворота, брызгая грязью, вывернула ещё пара верховых. Долговязый юнец в тошнотворно чистых одеяниях и омерзительно писаная краля! Её краса ослепляла и совершенно не запоминалась: алое платье, смазливая мордашка, точёная фигурка, золото длинных развевающихся волос. Хрегта успела порассудить, что смертные не имеют никакого поганого права так блистательно выглядеть! Особливо в Сорных краях да в компашке «милашек»! Просто самородок в навозной куче!

Тати опешили и едва не прохлопали добычу когда надо было когтить черёд. Рульф, оставив челядинца Зимиху, накинулся на чистюлю: вцепился в поводья и, повиснув, придержал коня. Кихер попытался провернуть что-то похожее с кобылой дамочки, но не дотянулся и угодил под копыта. Его слабый вопль потонул в гадеже и топоте. Незавидная участь недомерка оказалась ненапрасной: лошадь замедлила скок и в дело вступил сам Двурожий! Зайдя наперерез, он дождался годного мига и одним рывком стянул садницу с седла. Та зверещала, попробовала вырваться, но Пудрих-Ианц приподнял её тремя лапами и шмякнул оземь: золото волос рассыпалось и потускнело от грязи, наряды перепачкались. Красотка обмякла, и уродливый великан без затей поволок её в сторонку. Фифу вознамерился отбить вытянувший коровороткий меч юнец, но сперва ему нужно было совладать с Рульфом. Выходило скверно, ибо дубина грабителя успешно отшибала все замахи клинка. Однако из-за поворота заявилась подмога, состоящая из трёх всадников, полудюжины стражей с копьями и нескольких слуг. Даже поднявший тупыр Зимих спешил к дружку без толку: слишком явен был перевес…

И тут, громко голося, обратно во весь опор понеслась парочка передовых конников. Из-за одуряющей прыти они опрокинули на обочину пешего наездника и спихнули рысящего им навстречу челядинца. Хрегта вполне понимала, отчего веровые так полоумно мщались. Никого покуда видно не было, но ширящийся, крепнущий гул намекал, что вскоре здесь станет гамногоублюдно! «Милашки» идут!

Когда от галдежа появились толпы ковыляющих уродов стало трясти. Горатые, хромые, скрюченные, обгорелые, искалеченные. Изувеченные войной, хворями или жестокой жизнью. Попросту жуткие: все в плесени, язвах, шиках и наростах. С рожами, походящими на звериные морды или диковинные камни; даже вовсе с потратительными ошмётками вместо лиц. Шли кучки страхолюдин!

Завидев прущую урду уродцев, чужаки приняли самое верное решение. Бросили всякие благородные порывы и в толкотне рванули обратно к замку. Даже бок Рульфа не добили коему юнец таки пропорол… Зато друг дружку в неразерихе едва не посшибали: одного своего всё же сбили с ног да в придачу копытами истоптали, хотя и кое-какого коня тоже копьём поранили…

В другое время Хрегта вовсю бы потешалась, но нынче ей было даже немного жаль чужков — ведь те ненароком спасли её шкуру. Жаль самую каплю, ибо гадкое предчувствие шептало, что скоро ей придётся с теми не на шутку грызться! А у неё для того даже тупого костяного ножа не осталось. Трясущимися руками срывая приставшие лохмотья она беспокойно поправляла репьи на своём костлявом нескладном тельце и выглядывала из зарослей. Когда пара «милашек», разбив увечный строй, алчно бросилась к павшим, Хрегта сообразила, что старащиться на всё из укрытия попросту глупо! У тропы валялся мешок Кихера, а в нём были её пожитки! И не только её... Ничейное добро!

Распихивая лопухи, она сорвалась с места и, сколь могла шустро, похромала в нужном напрудлении. Отклониться с пути да замешкаться пришлось разве что чуть-чуть: на глаза удачно попалась её сорванная поганцами, облезлая шкура — в Сорных краях (чего говорить про ищенку) даже аромарон бы нагнулся да подобрал! Когда сорнявка добралась до мешка, оный уже потрошила кучка толкающихся уродцев. Хрегта отпихнула шаткого, одноногого Царпеля и влезла в делёжку. Вопя и огрызаясь, запустила трясущуюся руку в новенькую, проделанную в полотне дыру и выгребла оттуда, что смогла. Неумело достала пустоту! Взвыв, двица замахнулась и куда попало стукнула. Не то из большой котомки мытаря, не то из-за пазухи какого-то татя вывалилась половина лепёшки. Хрегта сама не уловила, как поймала ту в падении и тут же запихала себе в рот. Мимо её лица мелькнули чьи-то скрюченные пятерни: грязные ногти даже пропахали по губам, но разбойница не выпустила добычу. Жадно кроша ту и глотая добавкой «милашка» полезла за зубами. Вцепившись в волосы, отшвырнула с дороги незнакомую бородатую бабу, боднула тощего дохолягу без нижней челюсти, царапнула по мешку и… кем-то поднятая в воздух, полетела прочь. В глазах всё завертелось…

Она грохнулась в канаву, ободрав локти и коленки. В глотке стояла боль от застрявшей лепёшки. Взор наливался краснотой, мутился. Хрегта заперхала, изо рта псыпались сокрошки. Она постучала себя по впалой груди, с надрывом кашлянула. Снова и снова… Горло драло, но ей удалось отдышаться. Она не успела порадоваться коленом и подняться по рёбрам как кто-то бегущий мимо треснул её. Хрегта покатилась кубарем и свалилась в жижу…

Её ум отутствовал недолго. Возле ошивались лишь два сотоварища один возясь с ремешками стягивал её торбу а другой раздражённо вытряхивал её обувку уповая что оттуда хоть что-то вывалится. Тело ныло, но прорезавшаяся злокость на миг позволила забыть обо всём прочем! Хрегта быкнулась, угодив пяткой прямиком в рожу одноглазого запаршивевшего татя. Тот пошатнулся и завалился на спину, выронив оружие. Хрегта нащупала палку с ржавым гвоздём и, вставая, саданула оным по горбу другого грабителя. Тот взвыл и, выпустив котомку, на карачках убрался подальше.

— Прошти, сестрица, — ляпнул одноглазый, потирая морду, — мы тебя как-то не признали. Думали, чужая…

— Ах, вот оно как! — отозвалась разбойница и замахнулась. Закрываясь руками, вришка живенько откатился вон.

Она поднялась, отряхнулась и, глядя на новое оружие, подумала, что всё не так уж плохо. Мимо тащились орды уродцев. Половина уже скрылась за проворотом, вторая ещё токмо подтягивалась. Наконец-то опасность миновала. В такой ораве никто (ни Двурожий, ни вроде него) не посмел бы посягать на неё саму и её невеликое добро. Пошатываясь Хрегта выбралась из «милашек» и влилась в ряды канавы. Похромала заодно. Её обгоняли, ибо горячка потасовки схлынула, и болезненная слабость просачивалась в самое нутро. Она не прибавляла, поскольку привыкла плестись в самом хвосте банды. Впереди от неё было мало толку; позади — по-всякому, а порой не имелось вовсе… Она свыклась с тем, что в её жизни пескалось мало смысла, и не тратила на вонение по сему поводу силы.

Хрегта на миг встала, завидев кое-что тольковое. Обвившийся вкруг мокрых стеблей полыни красный лоскт. Подталкиваемая ватажниками, приблизилась и распознала в тряпице рукав от платья незадачливой, утащенной Двурожим крали. Ей уже вряд ли послужит, а вот Хрегте ещё как сгодится! Она торопливо подхватила котомку запихала ту в находку. Оглядевшись, приметила рядом ещё и деревянную, приятно пахнущую смолой куклу. Живо подобрала и её — ежели чего оной можно будет откупиться!

— Вот же, вошкины курвы! — услыхала Хрегта знакомый голос за спиной. — Нельзя в кустах присесть, как все в туман удрали! Без моего, красавцы, одобренья!..

В хвосте недуружной колонны топал Трёхрукий. И костлявым ростом он не уступал хоть Двурожему но казался куда более горбатым. Всё дело было в третьей короткой, сухой руке, коя прыщом здувала старую шкуру на спине.

— Так вели им отступить! — выкрикнула совет Хрегта. — Ты же главный…

— Коли часто твердить, что ты главный, можно и головы лишится, душечка! — горько усмехнулся атаман и пригладил вислые усы. — Поздно — черёд просран! И теперь нам предстоит влезть в такую лужу, из коей выгребут не все! Ох, не лишиться бы моей малышки…

Хрегта усмехнулась одной половиной рта. Всегда Трёхрукий говорил так «лапе» о своей лишней. Боялся, что коли не соранит её, так его поконят из банды, посему всё время берёг ручонку под шкурой.

— Выходит, ты загнан в угол? Куда ни подайся, чего ни то лишишься.

— Авось и нет? Ведь я для того и не поспешаю, не догоняю тех, кто спереди… — Он лукаво подмигнул ей. — Как, думаешь, в наших краях главарём протянуть?..

Сорнявка ровнебрежно кивнула. Его хитрые вихляния и готовность утечь не по душе пришлись ей восвояси. Уродский, коли помыслить, главарь! Впрочем, их атага тоже не самая милая…

Меж тем они вывернули из-за горки и взорам открылся облюбовавший целый замок утёс с долговязой башней. Над той кароводом клубились набрякшие, косматые тучи, отчасти розоватые, будто израненные и готовые издохнуть. Склон пугал кутизной, но местами проглядывала извилистая, полого взбирающаяся тропа.

Хрегта улыбнулась. Её представления о замках были приядными. Надёжная защита от дурного дождя и холодного люда. Когда-то ей довелось жить в замке, белом таком, чистеньком. Жаль, недолго…

Сырой, дохнувший сверху ветер обдал едкой, перепревшей кислятиной. Её тёмные волосы растрепались. Помогая в заварухах она поправила ветру чёлку так как оная и должна была лежать. Открыла белому свету левую половыну лица. Половину морды. Жуткой, в острых косых бугах: казалось, проглядывающие, уродливо натянувшие кожу, кости черепа хотели вытечь вон…

* * *

— Рано, бараны! Куда вы поплелись, безмозглые страшилы? — завидев показавшуюся орду «Милашек», вскричал Албезвих и бессильно потряс кулаком. — А всего-то надобно было не высовываться, ждать вести… Ох, впредь никогда не стану связываться с убогими!

Глава 8. Йергель

Лёгкий, облизывающий гнильцой ветерок. Дрожь тощих веток, трепет бормочущей листвы. Колыханье рваной паутины у самых глаз, тенётник, повисший на нити. Взгляд вниз: рябь в мутном пруду. Очи кверху: гроздья теснящихся туч. Небесная давка. Синева змеистых ран. Оттуда — слепящая капель истекающего света. Затяжные отблески и ползучие тени. Нежно припекающее тепло. И порывами сеющая морось.

Неплохая погода, даже хорошая. Но какая-то неясная тревога…

Покачивание Йергеля; взбаламутившаяся зелень. Движение выи, туда-сюда. Оживление висюлек на шляпе. Всё тихо. Токмо вкрадчивый шёпот древесных куп да трав, невнятные завывания ветерка. Шипящий выдох сквозь раздувшиеся ноздри, блеск зубов за дрогнувшими губами. Шорох драных одеяний — нащупавшие завязки порток персты. Непрочный, поддавшийся узелок. Мешающие лохмы старой ткани. Раздражающая возня…

Нет! Что-то чуждое! Промелькнувшая пятерня, узловатая и грязная. Разом сбившееся дыхание. Прилипшая ко рту Йергеля вонючая тряпица. Настойчиво лезущая внутрь; её душащие, дерущие язык, комки и складки. Завязший на зубах крик. Побежавшие по подбородку слюни.

Его выгнувшееся тело, бьющееся в чьих-то цепких «тисках». Тухлая борьба: напавший сильнее! Беглый взмах шуйцей. Рывок за вцепившуюся костлявую кисть. Розоватые отметины на чумазой коже от чиркнувших ногтей. Новая попытка… Едва не ставшая гибельной.

Стиснувшая заточенную деревяшку чужая десница! Замершая на краткий, махом проглоченный миг. Летящий в грудь Йергеля клин! Суматошное дёрганье его тела. И своя десница, понёсшаяся наперерез… Отбившая удар. Сомкнувшиеся на чужой кисти персты. Отпор. Давящий враг. Его слюнявое, обдающее шею дыхание. Силы неравны. Остриё всё ближе и ближе!

Конец неумолим…

Его обречённо размякшие мускулы. Якобы сдача… И отчаянный нырок жертвы! Мелькнувший стремительный укол, треск подавшихся обносков. Отупело замершее у самого тела оружие. Тускло блеснувшие пики зубов, провал ширящегося рта. Укус через тряпку. Голодный и ненасытный. Крик противника, тощий и сиплый. Жалкие чужие подёргивания. Кровь на лоскуте и клыках. Ярое чужое отстранение. Олух! Лохмотья кожи на зубах. Вопли и суетливые рывки. Кровоточащее мясо на зубах! Движение челюстей, разрывание свежей плоти, брезгливое отхаркивание. Уносящийся вниз обагрённый комок… Блаженная пустота в глотке!

Тряска дальних, что за мутным прудом, кустов. Выглянувшее лицо Згарлодты. Узкие, настороженные глаза, острый носик, бледность кожи, свисающие по бокам головы угольно-зелёные косы. Тянущееся мгновение. Исчезновение: от подручницы лишь дрожь по листве.

Удар по затылку. Нежданный и увесистый. Слетевшая с головы шляпа. Помутившийся взор. Тяжесть во всём теле. Подломившиеся ноги. Потянувшая к себе земля. Неровное падение. Плеск воды: едва выставленная рука — лишь бы не в пруд! Холодный ил в пятерне. Давление на шею, ломота в хребтине. Он всё ниже и ниже. Грязная влага всё ближе и ближе. Его алые слюни, свешивающиеся, исходящие пузырьками. Разбегающиеся круги. Сумбур на бурой плёнке водоёма. Беснующиеся отражения, бледные отблески, бессильные тени…

Нет сил для борьбы.

Мокрое касание: вода, облизнувшая подбородок. Ниже. Невольный глоток. Стылый комок в глотке и горле. Неослабевающий напор. Вялые отмахивания. Погружение. Заливаемое водой лицо. Шум в ушах. Тьма в очах. Наваливающаяся, засасывающая…

Разом пропавшее давление. Поздно. Его вялая, идущая ко дну плоть… Шумный всплеск рядом. Захват локтя. Рывки, тащащие его кверху. Сплошной поток срывающихся капель. Картина резче, света больше — проясняющийся взор. Разобравший, сотрясший всё тело кашель. Болезненные корчи.

— Хто? — Сорвавшийся с мокрого рта Йергеля вопрос. Очумелое кружение его тёмных глаз. Не сразу явившееся осознание: кругом знакомые люди, два его помощника. Окромя одного, бесчувственного чужака, нескладно сгрудившегося на берегу пруда.

— Какой-то жабий урод! — Едва слышный из-за гула в ушах ответ Фротриха. Застывший крепыш. Его заснёсённая дубина, ждущая любого мановения. — Да ещё и болван!

— Не какой-то, урод! А из «Милашек», болван!.. — Язвительные уточнения от Згарлодты.

Сомнения Фротриха, исказившие рожу морщинами. Его смутные терзания, что брань направлена вовсе не на одного незадачливого злоумышленника. Колыхание его перевитых, похожих на тёмные нитки усов.

— Да, «милашек» вроде тебя… — Не оставшийся в долгу подручник. Перестук вплетённых в его засаленные космы обглоданных позвонков.

— Что, фуфел ряженый! Ты щас сам к ним уте… — Замах замотанной в рваньё шуйцы: трепет прикрывающих культю тряпиц. «Вот же, дурёха!»

— Какого мрака! — Вой Йергеля, переходящий в рык. — Уже слепит от ваших тухлых дрязг! Меня едва не утопили, а они знай себе собачатся!..

Глубокий вдох. Наклон за шляпой. Водружение оной на всклокоченную голову. Возобновление плясок корявых фигурок ночинь да тенедувов. Повтор вопроса:

— Ну-ка, кто он?

Пара корявых шагов до чужака. Захват за вихры рыжеватых волос. Рывок: задранная к хмурому небу голова. Широкая, в оспинах и пятнах, морда: чернеющие дыры кривого носа, оставшегося без ноздрей, рваный, скверно сросшийся рот. И, в самом деле, урод! Но, судя по фигуре, дюж, крепок и мясист!

— Связать и привести в чувство! — Веление подручникам. Его утомившееся, ноющее тело, живо опустившееся на камень. Для недолгого роздыха.

…Дрожь естества. Ёрзанье: шелест травы, шорох песка. Потухший суетливый взор. Страх на отвратной роже. Прорезавшая обличье Йергеля улыбка, тусклый блеск треугольных грязных зубов. Чужое беспокойство крайне приятно! На вкус.

— Кто тебя послал?

— Они, я говорил… Враги — оттуда!.. — Кивок в сторону замка.

— Всё заговариваешь зубы? Да не тому!..

— Не зубы… то есть не вру! Мне того… заплатил господин оттудова. — Сбивчивый нелепый лепет. — Ихняя вылазка. Меня поймали, всё грозились убить. Но потом за одну работёнку обещали пощадить!

Гадкое хихиканье Згарлодты; её высунувшийся острый язычок, проглянувший оскал. Недовольное сопенье Фротриха.

— Совсем недоумок, что ли? Открой, какой тьмы тебе надо было мокнуть под чужим дождём? Ведь нынче «Костегрызы» и «Милашки» заодно!

— Они повязали дружков моих… да сестричку! — Жалостливая мина, запоздало накатившая на грубую рожу уродца. — Разве ж я за себя?!..

Вздор. Промокшая, только что сложенная брехня. Уже до печёнок заевшая…

— Не темни мне! — Угрожающее шипение Йергеля.

Наклон тела, треск старых погремушек, дребезжанье амулетов. Нависшая над пленником тень шамана. Над открытой, трусливо подрагивающей выей. Грязные ногти, рванувшие шкуру с плеча пришлеца. Зловеще распахнувшийся рот. Ням! Прокол кожи: вонзившиеся в живую плоть кинжалы зубов. Первые алые брызги. Вопль. Отчаянный и задавленный. Прилипшая к рваному рту чужака тряпка. Сомкнувший челюсти Йергель. Его загрёбшие мясо клыки. Рывок. Пробившиеся сквозь складки тряпицы, истеричные вскрики!

Горделиво выпрямившийся «костегрыз». Свисающий с его обагрённых губ, истрёпанный лоскуток красноватой кожи. Капель с подбородка. Пятнающая и без того заляпанную шкуру некогда всецело чёрного абыка. Корчи незадачливого душегуба. Полнеющая, блещущая кумачом лужа в его чумазом плече. Жадно облизывающие уста подручники. Ждущие своего череда…

— Мы сожрём тебя живьём! Коли будешь врать. — Глоток, нырок кадыка. — Но если признаешься, ещё можешь уцелеть. Мы даже отпустим тебя! Ясно, что ты не больно виновен…

Окостенение страхолюда. Ни шевеления, одна хлыщущая из раны кровь. Пора для Згарлодты: пара лёгких шагов, и она уже за его спиной. Её текучий наклон: ловкий, слюнявящий чужое ухо язычок. Впившиеся в мочку треугольные зубы…

— Главарь, в-ваш главарь! Всё он! Он нашего попросил…

«Ах, гнида! Всё же дерзнул! Заело, что двоим нам в шайке тесно…»

— Славный ответ! — Набежавшая на рот шамана злобная ухмылка. Довольные потягивания. Вдох полной грудью. — Таить не стоило! Молвил бы сразу и был бы цел…

— А я? Что со мной? Вы же… — Противное нытьё.

— Всё как договаривались… — Беглый, но ясный жест пособнице. Миг, и от неё ни блеска, лишь чуть подрагивающая листва рядом. — Мы тебя не тронем. И ты вернёшься к «Милашкам»! Очень скоро…

Скулёж. Сбивчивый лепет и бормотание. Плач и жалкое изъявление благодарности.

Знак Фротриху: так с чужим плечом — нехорошо. Но никакой спешки! Ленивые шаги подручника к пруду, тянущаяся борьба с кувшинкой. Возня с соблазнительно кровоточащей раной...

Выглянувшая из-за листвы Згарлодта. Её робкая улыбочка, тени под отливающими железом очами, сливающиеся с зеленью косы.

— Тебе пора. Беги к девчонке: она проверила — там тихо. Руки развязывать не станем — вдруг опять на нас кидаться примешься?

«Милашка», силком поставленный на ноги. Слабый толчок в спину — для разгона. Корявая поступь. Шатающаяся походка. Его замелькавшие ноги. Донёсшие уродца до помощницы. Та, похлопавшая его по спине. Указавшая на видневшийся из-за мелкой протоки осинник. И немедля оставившая. Затянувшаяся заминка, трусоватые оглядки чужака. Округ тихо. Опасливая решимость. И срыв с места. Шаткий суматошный бег. Съёживание фигуры. Далёкий шорох цепляющихся трав. Плеск ручья. Трепещущие ветви осинника…

Ворох выскочивших со всех концов головорезов! Вцепившихся голодной сворой. Сваливших наземь. Короткая борьба. Тщедушный вскрик. Оборвавшийся. Лишь ворчание раздирающих свежую плоть людоедов…

Живей к ним!

— Рожу не троньте! — Повелительный рёв приближающегося шамана. Тенями скакнувшие вперёд подручники. — Мне нужна его голова! С собой!

Послушно занесённый кем-то из душегубов тесак. Тусклый блеск на его зазубренном лезвии. Удар, стук железа о кость. Ещё удар, хряск и покатившаяся по мокрой траве голова. Глупо закатившая зенки и пачкающая гнилые серо-бурые стебли багрянцем. Спустя дюжину мгновений услужливо подобранная Згарлодтой.

Что ж, теперь черёд для визита к Ланкранцу!

Разве что опосля посещения кустов. Ведь впереди — густой туман! Возможно, западня, а не милая встреча. А кровавые портки краше обмоченных!..

…Устроившийся по-королевски главарь. В укромном месте. Но близ утёса с замком. Возле небольшой заводи, скрытой разросшимися кустами шиповника. На корявом троне из здоровенного пня: ободранный комель без коры, извивающиеся сучья, вбитые в податливую землю корни. Сам как мохнатый мизгирь1[12]. Дыбящаяся колтунами шкура, торчащие полуголые (все в багровых рисунках) руки и ноги. Гладкий лысый череп, угольный узор паутины у широкого рта, пронизывающий белёсый взор. Возле — пара косматых стражей с секирами. И нынче самая пора для яств!..

— Угощайся! — Полёт головы в сторону Ланкранца. Та, шлёпнувшаяся у его ног. Покатившаяся. Раскинувшая брызги. Хлестнувшая по одному сапогу бахромой криво оттяпанной кожи.

— Хорошо угощение! — Щели вместо глаз. Слипшиеся «тенёта» у рта. Иссёкшее рожу атамана недовольство. — Тут слишком мало мяса для меня!

— Я не мясом собирался тебя угощать, а вестью! Меня едва не прикончили!

— Пендюх2[13] мозглявый!.. — Спешное изумление и ленивая отмашка. — Знаешь, идёт война — тут иногда убивают! — Захлёбывающийся смех.

— Убивают враги, но не свои! А он как бы свой! Из «Милашек».

— Неужто? — Толчок отрубленной головы — какое там лицо? — Может и так?.. Но, думаю, засранцы просто хотят нас рассорить!

«Ожидаемо. — Немое согласие шамана. — Неужто главарь будет дуть себе на портки?»

— Забавно другое. То, что он сказал напоследок!

Молчание. Затянувшееся, давящее. Оттягивающее для главаря трапезу…

— И чего он тявкнул? — Потерявший выдержку Ланкранц. Затрещавший от захвата его свободной пятерни сук.

— Сказал, что явился за твоей головой!

Славная ложь! Пробравшая главаря, будто кинжал в самое сердце!

— Перепутал, щенок, нас, что ли? — Ворчание, сменившее вязкую заминку.

— Ага, принял меня за тебя!

«И никакая не ложь! Просто ещё не сбывшаяся правда…»

— Пф, чего ещё ждать от ублюдков?! Страшны и тупы! Нет: я и ты… — Частое и несогласное мотание лысого черепа Ланкранца.

Молчание. Темень взора, пялящего главаря. Испуганный шорох трав. Хлипкие тени, исподволь подбирающиеся к ветвистому седалищу.

— Чего ещё? — Возмущение Ланкранца, заметившего, что шаман по-прежнему тут!

— Ещё: какого мрака мы тут торчим? — Тощий рык Йергеля. Его взор, плывущий над густыми, затопленными мутной водицей зарослями.

— Ждём вестей от «Милашек»! — Ёрзанье вожака: его зад, с удобством устроившийся на трухлявом пне. Поднесённая к широкому рту чья-то бледная, оттяпанная по локоть рука. Жёлтые, впившиеся в сочную плоть зубы. Терзание кровоточащего лоскута. Сдобренная брызжущими слюнями прибавка, последовавшая после: — Нам не велено шоваться в драку фперёд мразёнышей!..

— Госпожа не желает, дабы мы были заодно с уродами!

— Мы и не заодно… Мы ждём.

— Так всякая дрянь в жизни и порождается: всего-то стоишь рядом, терпишь всякую мразь!..

— Всё задумал Пестряк. Раз боги разозлятся — его и схарчат…

— Нас! — В голосе шамана непреклонность. — Боги недовольны! Они и нас обратят в слабаков, коли мы позволяем хилякам ошиваться рядом!..

— Слизь и жилы, чё тебе от меня надо?

— Тьма желает, дабы мы прогнали «Милашек»! Тогда Маренхла будет благосклонна к нам…

Резкое помрачение. На упорхнувший миг расцветшая мгла. Дружный сдвиг вороных сгустков. Подкравшиеся к разлапистому «трону» тени. Застывшие угрожающими змиями и скрывшиеся.

— Благосклонна, как и в Ржавых топях? — Ехидная ухмылка Ланкранца. Тусклый блеск его стёсанных клыков.

«Припомнил, поганец! — Безмолвное ворчание Йергеля. — Ну, подумаешь, потеряли десяток наших... Небось, кабы их расклевало не вороньё, а мы сами — не было бы особых сожалений!..»

— Тогда погода изгадилась. Ирсия разошлась, её было не обуздать… — Никчёмные оправдания. — И, кажись, ещё чужая ворожба всему виной?

— Чужая ворожба, заливаешь? А что мешает той дунуть нынче? Молчишь — так не суйся не в свои дела! Пестряк продумал, как ему сцапать свой замок. Я мешать не стану, иначе дождёмся худа, а не барыша!

— Пестряк не смыслит в битвах!..

— Не скажи… Уроды, как всегда, огребут и побегут с мокрыми портками. Чуток выманят врагов, а тут, наперерез, вдарим уже мы!

— Какого мрака аромарону гоняться за уродцами, когда он знает, что у Пестряка есть ещё банды?

Усмешка главаря. Укус. Ещё ломоть, оторванный от огрызка руки. Потёки крови и слюны, бегущие от его рта. Зыбкая тишь.

— «Милашки» начнут вязать пленных и потянут их прочь! Люди аромарона чего, не будут выручать своих?

«Заря зарей, кажись, у них мало слабых мест! — Безмолвное осознание Йергеля. — И всё равно надобно расшатать…»

— И всё же нам не след путаться вместе с…

— Да сдуй ты в туман со своими паскудными советами! — Злой рык Ланкранца. Бросок едва обглоданной костью. Та, стукнувшая по груди чудодея. Едва не запутавшаяся в колдовских побрякушках. — Ты покуда фуфел ряженый — мне тут указывать! Вот, станешь главарём, так верти по-своему!..

«И стану! Скоро стану… Коли ты такой хер упёртый». — Просящаяся на губы (но отринутая) ухмылка.

Всполошившиеся, поднявшие секиры стражи. Резонное, но неторопливо-чинное отступление Йергеля. Поворот вспять. Чужой пригляд в спину: будто касание жгучей головни. Неверная, корявая поступь. Помалу обретающая лёгкость и мощь… «Уф, не сказать, что поход задался… — Невкусное признание самому себе. — Но хотя бы ясно, где потребно нагнать тьмы!»

Плеск луж под ногами. Хлещущие ветви. Застывшие неподалёку, у расщепленной старой ивы, подручники. Тихо лающиеся промеж собою.

— Чтоб я да ещё раз тебя, обмокрыш, позвала? А пусть он хоть сдо… — Смыкание тонких уст: проглоченное девицей, трепещущее словцо.

«Нда, идея взять разом двух помощников — с гнильцой! Згарлодта куда искусней, с даром! Но для калеки и простая работёнка в тягость. Затея залежалая, но придётся оную и дальше жевать! Ибо Фротрих хотя бы в драке прикроет…»

— Для тебя дельце. — Чумазый, в засохшей крови, перст, упёршийся в грудь крепыша. — Нужно передать весточку. Парнишке Борова.

Скрюченный, поманивший ближе палец. Отмершая фигура Фротриха, его сближение. Перепачканный рот шамана у самого уха приспешника. Шевеленье губ. Сиплый шёпот. Молчание. Кивок помощника. Один вдох и скоротечное расставание. Шум торопливых шагов. Шелест листьев. Потрескивание сучьев. И вот близ Йергеля лишь один подручный…

Одна! Мерзкая, выводящая из себя дрянь! «И посему ещё послужит!.. А вот другие? Одна тьма ведает...»

Резкий знак для Згарлодты. Пора…

…Сырой, лобзающий болотиной ветерок. Дрожь костлявых веток. Смех заплесневелых кущ. Большая дыра в сиротски болтающейся паутине. Растрескавшееся зерцало стылого пруда. И накрапывающий дождь.

Возвращение на место покушения — глупость? Кому ведомо? Уж точно не шаману…

— Где твой вшивый хворон? — Разворот в сторону девицы.

— Соскучился?

— Он лишь жрёт да срёт без предупреждения! И, заметь, совсем не врагов и не на них!..

Нет толкового ответа. Вместо того баюканье завёрнутой в лохмотья культи. И противная, вытянутая гнусавым голоском песня.

Дождик-дождик, прекратись,

Ты на небо воротись!

Дождик-дождик, перестань:

Все дороги — просто срань!

— Вообще-то поётся, что «дороги — просто дрянь»! — Небольшая, сбившая чужие напевы поправка.

— Глянь на наши дороги. «Срань» — куда лучше. Так что правда за мной!.. — И сызнова нудный напев. — Дождик-дождик…

— Замокни уже! Песни не твоё…

Задавленное кряхтенье. Виноватая улыбочка Згарлодты. Густая тьма в её полной острых зубов пасти…

Примечания

1

Шуйца (устар.) — левая рука.

Вернуться

2

Тать (устар.) — вор, грабитель, разбойник.

Вернуться

3

Выя (устар.) — шея.

Вернуться

4

Одесную (устар.) — по правую руку.

Вернуться

5

Окоём (устар.) — пространство, которое можно окинуть взглядом; горизонт.

Вернуться

1

Рамена (устар.) — плечи.

Вернуться

2

Искус (устар.) — опыт.

Вернуться

3

Зыза (обл.) — разноглазый, косой.

Вернуться

4

Ланита (устар.) — щека.

Вернуться

1

Шулята (устар.) — мошонка, яйца.

Вернуться

1

Зрак (устар.) — вид, облик, лицо.

Вернуться

1

Мизгирь (устар.) — паук.

Вернуться

2

Пендюх (устар.) — желудок, брюхо.

Вернуться