Петр Сойфер
ЧИСТАЯ ЗЕМЛЯ, ГРЯЗНЫЕ РУКИ

ЧИСТАЯ ЗЕМЛЯ, ГРЯЗНЫЕ РУКИ

Историко-психологический роман

Доктор Пётр Сойфер

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

События и ключевые фигуры, описанные в этом романе, исторически достоверны. Нана Фаднавис — реальный министр и регент империи Маратха, чей аналитический ум европейские современники сравнивали с гением Макиавелли. Дворец Шнивар Вада в Пуне действительно существовал и жил по тем самым беспощадным законам, которые легли в основу этой книги. Однако этот роман — не просто хроника заката великого государства. Это исследование метафизической и психологической тюрьмы, имя которой — кастовая система Индии.

Каста (система варн и джати) — это, с большей степенью вероятности, самый монолитный и долговечный социальный конструкт в истории человечества. Это не просто классовое расслоение, знакомое европейцу. Это сакральная сегрегация, которая с точностью до сантиметра определяет земной путь человека от его первого вздоха до погребального костра. Она диктует, к чему человек имеет право прикасаться, чью воду он может пить, на ком ему дозволено жениться и какую работу он обязан выполнять. Брахман заперт в своей ритуальной «чистоте» так же жёстко, как неприкасаемый-далит — в своей предписанной «грязи». Изначально в этой системе человек не является хозяином собственной судьбы; его «Я» полностью поглощено функцией его рождения.

Самый пугающий парадокс заключается в том, что эта тенденция в полной мере сохраняется и в современной Индии. Стеклянные небоскрёбы IT-хабов Бангалора и Пуны, ядерный статус и космические программы — лишь внешний фасад. Под ним по-прежнему бьётся древнее кастовое сердце. Архитектура умов оказалась прочнее любых демократических манифестов и законов, формально отменивших дискриминацию.

Внутри этой системы социальный лифт заблокирован на ментальном уровне. Если ты родился в определённой джати, общество всегда будет видеть тебя через призму твоего происхождения, каких бы высот в бизнесе или науке ты ни достиг. Именно это тотальное отсутствие возможности изменить свой статус внутри страны порождает главный феномен современной индийской молодёжи — массовый исход.

Для нового поколения единственным способом разорвать кастовую клетку, переписать свою земную долю и обмануть вековую карму становится бегство. Чтобы стать хозяином своей судьбы, индийцу необходимо физически покинуть Родину, пересечь океан и оказаться в мире, где его древняя фамилия и происхождение предков наконец перестанут иметь значение.

Эта книга — о временах, когда бежать было некуда. О двух людях, стоявших на противоположных полюсах этой невидимой тюрьмы: великом министре, который управлял государством, пытаясь сохранить свои руки чистыми, и палаче, который рутинно исполнял чужие приговоры, сохраняя абсолютный внутренний мир. Это история о том, как исчезает ширма между чистым разумом и грязным ремеслом, когда оба они скованы одной цепью.

ГЛАВА 1. МАНДАЛА ЧИСТОТЫ

Река Мутха пахла спящей водой, сырым гранитом и едва уловимым горьковатым дымом дальних погребальных костров, который ветер приносил со стороны гхатов — каменных ступеней, спускавшихся к воде. Но здесь, у закрытых королевских купален дворца Шнивар Вада, этот запах был вне закона. Здесь воздух принадлежал богам.

Баладжи Джанардхан Бхану — которого во дворце, на улицах Пуны и в далёких депешах британской Ост-Индской компании называли просто Наной Фаднависом — стоял по пояс в ледяной предрассветной воде.

Его тело, худое, с сухими плечами и выступающими рёбрами, била мелкая дрожь. Нане было сорок шесть лет, но в утренних сумерках серая, истончённая кожа казалась старческой. Разум его, однако, работал с точностью швейцарских хронометров, которые английские посланники привозили в подарок пешве — верховному правителю империи Маратхов.

Нана закрыл глаза и погрузился в воду с головой.

Один. «Ом Бхур Бхувах Свах…» — беззвучно зашевелились губы под водой. Гул в ушах заглушил далёкий крик просыпающегося павлина в садах дворца. Вода должна была смыть тамас — тяжёлую, липкую тьму прошедшей ночи, наполненной чтением шпионских доносов. Тамас — низшая из трёх энергий мироздания, сила инерции и мрака — прилипал к разуму, как смола к коре.

Два. Он вынырнул, глотая холодный воздух, и снова ушёл на дно. Вода — великий растворитель скверны. Брахман не может дышать, чувствуя нарушение ритуального баланса. Город Пуна за стенами дворца был огромен, грязен и полон хаоса. Касты смешивались на рынках, неприкасаемые тайно касались полов шёлковых дхоти — одеяний из тончайшей ткани — благородных купцов, мир катился в кали-югу, последний и худший из четырёх мировых веков, эпоху деградации и распада. Но здесь, внутри Наны, должен был царить абсолютный, стерильный порядок.

Три. Вода сомкнулась над его бритой головой, на которой оставался лишь длинный ритуальный локон — шикха, знак брахмана, нить, связывающая его с богами.

Когда Нана вышел на каменные ступени, его уже ждал личный слуга — читпаван-брахман прислуживающего разряда, стоявший с низко опущенной головой, держа на вытянутых руках белоснежный кусок тончайшего мадрасского хлопка. Дышать в сторону министра слуга не смел — даже дыхание несло в себе нечистоту чужого тела.

Нана молча взял ткань. Его пальцы — длинные, с аккуратно подрезанными ногтями, никогда не знавшие веса меча — быстро и привычно обернули хлопок вокруг бёдер. Дхоти легло идеальными симметричными складками. Сакральная геометрия во всём. Мир, лишённый симметрии, становится добычей демонов. Или англичан — что для Наны было, в сущности, одно и то же.

Он сел на сухой, разогретый ночными факелами гранитный выступ. Слуга поднёс серебряную чашу с сандаловой пастой, замешанной на каплях росы с лепестков белого лотоса. Нана макнул три пальца правой руки в прохладную, пахнущую лесной свежестью массу и медленным гипнотическим движением провёл по лбу три горизонтальные линии — трипундру, священный знак брахмана, утверждавший его место в космическом порядке.

— Чисто, — тихо произнёс Нана. Его голос был лишён интонаций — сухой и ровный, как шуршание пальмового листа. — Космос на месте.

Он встал и направился к верхним залам дворца. Каждый шаг был выверен. От его покоев до зала заседаний Совета двенадцати — ровно четыреста двенадцать шагов. Четыреста тринадцать означали бы, что разум отвлёкся, что в мандалу порядка закралась ошибка. Ошибка в разуме Наны Фаднависа стоила бы жизни всей империи.

Поднимаясь по ослепительно белым мраморным лестницам в аромате нимбу и жасмина, он чувствовал себя чистым, пустым сосудом, готовым к управлению земным миром. Он был брахманом. Высшей точкой творения.

В трёх милях к югу от дворца, в тупике за рынком шкур, рассвет встречали по-другому.

Ганеш проснулся от того, что муха села ему на веко. Он не вздрогнул. Не махнул рукой. Просто подождал, пока она улетит сама — туда, куда ей предназначено богами. Его огромное тело, вылепленное из мышц, жира и грубой кожи, поднялось с циновки без единого звука — так поднимается с земли тяжёлый камень, которому надоело лежать.

В его лачуге не пахло сандалом. Здесь стоял густой, плотный дух дегтя, засохшей крови козлов, которую соседи-кожевники сливали в канаву, и застарелой гари — запах, не поддающийся ни воде, ни ветру, въедавшийся в дерево стен, в глину пола, в собственную кожу так глубоко, что становился не запахом, а свойством. Ганеш давно перестал его замечать. Человек не замечает воздух, которым дышит.

Он подошёл к глиняному кувшину у стены. Воды оставалось на три пальца — вчера он нёс двух покойников, и на четвёртую ходку ног уже не хватило. Зачерпнул деревянным ковшом, вылил воду себе на затылок, на плечи, на широкую грудь. Вода была тёплой, почти горячей от ночного зноя. Стекала по спине, унося пот, но не скверну — скверну смыть нельзя, это знает каждый чандала с того дня, как начинает понимать слова.

Нана Фаднавис в трёх милях отсюда стоял сейчас по пояс в ледяной воде королевских купален и читал гаятри-мантру — древнейшую ведийскую молитву очищения — убеждая богов в своей чистоте. Ганеш не читал мантр. Он просто лил воду и думал о трёх непогребённых у северных гхатов — старике из касты актёров, женщине без касты и маленьком мальчике, которого никто не пришёл забрать. Три тела. Три ходки. Солнце взойдёт через час. Нужно успеть до того, как на улицы выйдут торговцы.

Он оделся в грубую серую ткань, когда-то бывшую саваном. Закон предков был прост: неприкасаемые донашивают то, что остаётся от покойников. Ганеш не думал об этом как об унижении. Он думал об этом как о круговороте — ткань служит живому, потом мёртвому, потом снова живому. В этом была своя логика, более честная, чем шёлковые дхоти брахманов, сотканные руками тех же далитов на станках в Насике.

Со стены он снял длинный деревянный шест с железным крюком и тяжёлую кожаную сумку. На дне лежал моток промасленной верёвки — мягкой, послушной, сделанной его собственными руками из конопляных волокон, вымоченных в льняном масле три дня. Хорошая верёвка — это ремесло. Как хороший нож у повара, как хорошее перо у писца. Ганеш гордился своей верёвкой так же спокойно и без лишних слов, как гордится инструментом любой мастер.

Он вышел на улицу.

Рассвет только намечался — небо над крышами Пуны было цвета старой золы. В этом предутреннем безвременье город казался пустым. Но это была обманчивая пустота. За каждой бамбуковой ширмой, за каждой деревянной ставней уже не спали. Слышали его шаги. Ждали, пока он пройдёт.

Он взял колотушку — кусок сухой акации — и пошёл посередине улицы, мерно ударяя по мостовой.

Тук… тук… тук…

Этот звук он помнил с детства. Отец учил его бить ровно, без спешки — так, чтобы звук шёл впереди тела на десять шагов. «Ты должен давать им время спрятаться» — говорил отец, и в этих словах не было горечи, только усталая педагогика человека, передающего сыну ремесло. «Это не наш позор. Это их страх. Страх — их болезнь, не наша».

Ганеш думал об этом каждое утро. Страх перед ним был чужим страхом, не его. Он нёс его на себе, как носят чужой груз речные носильщики — не потому что груз твой, а потому что такова договорённость. Платили ему не деньгами, а правом существовать на краю города.

У лавки торговца зерном за ширмой мелькнуло знакомое движение. Купец-вайшья — торговая каста, стоявшая в варновой иерархии выше шудр, но ниже воинов-кшатриев — судорожно отпрянул вглубь, прижимая к груди мешок с рисом. Если тень чандалы упадёт на зерно, его придётся выбросить.

Ганеш знал этого купца. Каждый вечер тот выбрасывал за угол прокисшие остатки торговли — не из жалости, просто так было удобнее, чем нести на помойку. Дети из квартала далитов подбирали эти остатки и ели. Купец выбрасывал без сострадания, дети ели без благодарности, и город держался на тысяче таких безымянных сделок, которые никто не называл и никто не праздновал.

— Иду, иду, — негромко сказал Ганеш в сторону ширмы, хотя никто его не просил говорить. — Не трогаю твой рис, уважаемый.

За поворотом его окликнул молодой голос.

— Эй. Чандала.

Ганеш остановился. У стены, опираясь на копьё, стоял молодой кшатрий — охранник из свиты какого-то мелкого землевладельца, судя по дешёвому потёртому панцирю. Лет двадцати, с жидкой бородой и глазами человека, ищущего, на ком сорвать утреннее раздражение.

— Ты чего посередине идёшь? — крикнул кшатрий. — Тебе положено у стены. Вон там. — Он ткнул копьём в сторону узкой грязной полосы между стеной и канавой.

Ганеш посмотрел на него. Долго, спокойно, без злобы и без страха — так смотрит гора на ветер.

— Я иду посередине, господин, — произнёс он ровно, — потому что мне нужно, чтобы меня было слышно. Колотушка предупреждает. Если я пойду у стены, кто-нибудь из чистых людей завернёт за угол и не успеет отступить. Тогда будет осквернение. Тогда твой господин будет недоволен.

Кшатрий открыл рот, потом закрыл. Логика была безупречной и бесила именно этим.

— Всё равно, — сказал он тише. — Смотри у меня.

— Смотрю, господин, — ответил Ганеш и пошёл дальше.

Тук… тук… тук…

У сточной канавы лежало тело. Старик из касты бродячих актёров — умер ночью, один, без свидетелей, без молитвы. Лицо его было спокойным, как бывает спокойным лицо человека, которому наконец разрешили перестать притворяться.

Ганеш присел на корточки. Привычным лёгким движением коснулся шеи — кожа холодная, давно. Посмотрел на лицо. Актёр. Человек, всю жизнь носивший чужие маски, игравший богов и демонов, умиравший на сцене понарошку — и умерший по-настоящему в канаве. Два ремесла, одинаково необходимых городу: один изображал жизнь, другой убирал смерть. Оба на краю. Оба невидимы, пока нужны.

— Ну вот и всё, брат, — негромко сказал Ганеш на своём грубом диалекте. — Твоя игра окончена. Моя — продолжается.