Петр Сойфер
Хроники Dignitas

ХРОНИКИ DIGNITAS

Роман

Доктор Пётр Сойфер

От автора

Организация Dignitas существует в Швейцарии с 1998 года. Её офис расположен в Пфеффиконе — небольшом городке в кантоне Цюрих, в нескольких километрах от берега Цюрихского озера. Здесь, где альпийские предгорья мягко сходят к воде, а осенний туман подолгу стоит в долинах между склонами, швейцарское государство разрешило то, что большинство стран мира по-прежнему считает невозможным: достойный, добровольный и юридически защищённый уход из жизни.

Весной луга вокруг становятся густо-зелёными — почти неправдоподобно, как на открытке. Цюрихское озеро меняет цвет по три раза на дню: стальное на рассвете, бирюзовое в полдень, золотое на закате. Горы на горизонте в ясную погоду кажутся нарисованными — слишком чёткими, слишком совершенными. По набережной ходят яхты, в кафе пьют кофе, смеются дети.

В нескольких кварталах от этой живой и равнодушной красоты стоит неприметное здание с чистыми окнами и ухоженным палисадником. Здесь не бывает очередей и вывесок. Сюда не приезжают случайно.

Протоколы, описанные в этой книге, воспроизведены с документальной точностью: двойная независимая врачебная экспертиза, юридическая видеофиксация, принцип субъектности последнего действия — право человека самостоятельно совершить финальный жест. За окном комнаты перехода в эти минуты всё так же блестит озеро, всё так же стоят горы, всё так же кто-то смеётся на набережной.

Всё остальное — вымысел.

Кристиан, Элен, Ханс, Конрад, Кристина, Марта, Лукас — персонажи, рождённые авторским воображением. Их диагнозы, биографии, исповеди и смерти не имеют отношения ни к одному из реальных посетителей организации. Любое совпадение с именами, обстоятельствами или судьбами живых или умерших людей случайно.

Эта книга — попытка заглянуть под маски современного благополучия туда, где заканчиваются все объяснения и остаётся только один вопрос: чем была заполнена эта жизнь?

Прах тех, кто выбрал этот путь, по желанию близких развеивают над озером или хоронят в капсулах на местных кладбищах. В той же земле. Под тем же небом. Рядом с теми же горами.

Озеро не меняет своего цвета.

Доктор Пётр Сойфер

Пролог. Папка № 408

Марта Келлер приходила на работу в семь пятнадцать. Не в семь, не в половину восьмого — в семь пятнадцать, как приходила последние одиннадцать лет. Она оставляла зонт в подставке у входа — строго вертикально, сложенным, — вешала пальто на третий крючок слева и мыла руки ровно тридцать секунд. Таймер она не включала. Он был уже не нужен.

Кабинет встречал её так же, как она его оставила накануне: ни единой лишней бумаги на столе, три остро заточенных карандаша в стакане, монитор повёрнут под углом девяносто градусов к окну. На подоконнике стоял небольшой суккулент в белом керамическом горшке — единственное живое существо в комнате. Марта поливала его по вторникам и пятницам, строго по одной мерной ложке. Растение не цвело. Марта не ждала от него этого.

Она садилась, выравнивала клавиатуру параллельно краю стола, открывала ежедневник. Почерк в нём был мелким, вертикальным, одинаковым на каждой странице — будто набранным на машинке. Никаких восклицательных знаков, никаких подчёркиваний. Только время, имя, номер папки.

За окном в эти утренние часы Цюрихское озеро было почти белым — молочный туман стоял над водой, пряча и горы, и противоположный берег. Потом туман рассеивался, и горы появлялись снова — чёткие, холодные, вечные. Марта давно перестала на них смотреть.

В семь тридцать она открывала сейф.

Папки стояли в нём корешками наружу, в хронологическом порядке, разделённые картонными разделителями. Синие — активные дела. Серые — завершённые. Серых было значительно больше. Марта никогда их не пересчитывала. Это не входило в протокол.

Она достала синюю папку. На белом ярлыке аккуратным шрифтом: № 408. Кристиан Вебер. 34 года.

Марта положила папку точно по центру стола. Открыла. Поверх медицинских документов лежало сопроводительное письмо на трёх страницах — Кристиан написал его сам, без юридического шаблона, что случалось нечасто. Марта отметила это без какой-либо оценки и взяла первый лист двумя пальцами за край, чтобы не оставить отпечатков.

В дверь постучали ровно в семь сорок пять.

— Войдите, — сказала Марта, не поднимая глаз.

На пороге стоял Лукас в сером кардигане. Компаньонам не полагалось белых халатов. Он остановился у двери, окинул взглядом стол, папку, прямую спину Марты.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — ответила Марта. — Гость прибывает в отель в шестнадцать ноль-ноль. Завтра в десять утра он будет здесь. Видеооборудование проверено, протокол независимой экспертизы закрыт ещё в пятницу. — Она перевернула страницу. — Он просит, чтобы во время процесса играл определённый музыкальный трек. И чтобы в комнате не было лаванды. Аллергия.

— Я читал, — Лукас вошёл, сел напротив, положил руки на колени. — Марта, он очень напуган. Это слышно даже в письме.

— Все напуганы, — сказала Марта. — Это нормальная реакция. Протокол учитывает это.

Лукас помолчал, глядя на неё. За окном туман над озером начинал редеть, и сквозь белую пелену проступали первые размытые контуры гор.

— Ты читала его письмо? — спросил он наконец. — Не как документ. Просто — читала?

Марта закрыла папку. Выровняла её параллельно краю стола.

— Я прочитала его трижды, — сказала она. — Все данные внесены в логистическую карту. Если хочешь обсудить психологический профиль Гостя, у нас есть время до четырёх.

Лукас смотрел на неё несколько секунд — так смотрят на закрытое окно, за которым что-то происходит. Потом встал. Его руки, когда он поднимался, были чуть напряжены, пальцы слегка сжаты — этот человек носил в теле то, что другие запирали в сейф. Он нёс это открыто, как несут тяжёлое, намеренно не ставя на землю.

У двери он остановился и, не оборачиваясь, тихо сказал:

— Когда-нибудь ты дочитаешь чьё-нибудь письмо до конца, Марта. Не как документ.

В его голосе не было упрёка — только усталая, почти нежная настойчивость человека, который слишком хорошо знает цену словам, сказанным перед концом. Марта это слышала. Она умела слышать. Просто в протоколе для этого не было графы.

Она открыла ежедневник и внесла отметку: 08:47. Инструктаж Компаньона. Выполнено.

За окном окончательно разошёлся туман. Горы встали на своих местах — чёткие, холодные, вечные. Озеро внизу блестело на осеннем солнце, по набережной шли люди с кофе, смеялся ребёнок, причаливал прогулочный катер.

Марта задёрнула жалюзи наполовину.

Открыла папку № 408 на второй странице и продолжила работу.

Папка № 408. «Проект "Финал"»

Гость Кристиан Вебер, 34 года

1. Досье

Марта открыла папку № 408 в третий раз за утро — теперь уже не для проверки, а для финальной сверки перед выездом. Медицинские сканы головного мозга она изучила ещё в пятницу: височные доли на снимках МРТ светились тёмными пустотами — аккуратными и безжалостными, как архивные штампы. Три независимых заключения нейрологов совпадали в формулировке до слова: «агрессивная генетическая форма с ранним началом, необратимый прогрессирующий характер». Четвёртый документ был личным — два листа мелкого убористого текста, написанного от руки с нажимом человека, привыкшего к тому, что его слова имеют вес.

Кристиан Вебер. Тридцать четыре года. Медиапродюсер, урбанист, основатель консалтингового агентства с офисами в Берлине, Лондоне и Дубае. Человек, который зарабатывал на том, что упаковывал чужие смыслы в красивые оболочки и продавал их корпорациям как образ будущего.

Марта закрыла папку, убрала её в кожаную рабочую сумку и надела пальто. Застегнула пуговицы сверху вниз, в том же порядке, что и всегда. Взяла зонт.

В дверях она столкнулась с Лукасом — он стоял в коридоре уже в куртке, с шарфом, намотанным чуть небрежнее, чем следовало. На его лице было выражение сосредоточенной внутренней собранности, которое Марта научилась распознавать за годы совместной работы: он уже был там, в президентском люксе, уже думал о Кристиане, уже нёс его.

— Готова? — спросил Лукас.

— Машина у входа через восемь минут, — ответила Марта.

Они вышли в цюрихский октябрь.

2. Встреча в отеле

Президентский люкс на седьмом этаже отеля «Баур о Лак» Кристиан Вебер снял на четыре дня — хотя нужен был ему от силы один. Марта отметила это, пока портье вёл их к лифту. Четыре дня президентского люкса стоили столько, что хватило бы на полгода аренды обычной квартиры. Но люди с папкой № 408 редко думали о деньгах в единицах практической целесообразности. Деньги к этому моменту превращались в декорацию — последний, самый дорогой из выставленных фасадов.

Дверь открылась прежде, чем Марта успела постучать.

Кристиан Вебер стоял в проёме в безупречном тёмно-синем костюме, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки — ровно настолько, чтобы это выглядело намеренной небрежностью. Высокий, хорошо сложенный, с той породистостью людей, которые следили за собой всю жизнь не из тщеславия, а из профессиональной необходимости. Его лицо сразу сложилось в улыбку — широкую, отрепетированную, чуть опережающую момент.

— Марта Келлер и Лукас, если не ошибаюсь, — сказал он, шагнув в сторону. — Прошу. Я распорядился насчёт кофе.

Марта вошла и остановилась.

Номер был переставлен. Кресла сдвинуты к стенам, журнальный столик убран в угол. По центру гостиной на профессиональном штативе стояла кинокамера с накамерным светом. Рядом, на высоком стуле, сидел молодой человек в чёрной футболке и смотрел в монитор ноутбука на коленях. У окна — второй штатив с рефлектором, направленным на кресло у камина. На столе светились два смартфона — экранами вверх, вибрируя с короткими промежутками.

Студийный свет. Выверенная мизансцена. Кресло у камина было уже отрежиссировано — угол падения света, расстояние до объектива, фон в виде панорамного окна с видом на озеро.

— Это Феликс, — сказал Кристиан, кивнув на молодого человека. — Мой оператор и старый друг. Будет фиксировать верификацию и сам... финал. Для архива. — Он произнёс последнее слово легко, как говорят о вещи решённой. — Я планирую сделать из этого художественное высказывание. Завещание аудитории.

— Господин Вебер, — сказала Марта, — юридическая верификация проводится без посторонних. Ваш оператор должен выйти.

Кристиан чуть сощурился — секундная пауза, едва заметная. Потом улыбнулся снова.

— Разумеется. Феликс, подожди в коридоре.

Когда дверь за оператором закрылась, Марта раскрыла сумку, достала папку и положила её на край стола — привычно, без лишних движений. В этой скупой точности жестов было что-то, что на секунду сбило ритм Кристиана. Он смотрел на неё так, словно ожидал другого — сочувствия, может быть, или хотя бы паузы.

Лукас тем временем тихо придвинул стул и сел чуть в стороне — не напротив Кристиана, а наискосок, словно случайно оказавшись рядом. Блокнота не открывал, ручки не доставал. Просто сидел, и его присутствие в комнате было тёплым и негромким — как присутствие человека, который никуда не торопится и ничего не требует.

Кристиан устроился в кресле у камина и закинул ногу на ногу. Его левый туфель оказался на виду, и Марта, не меняя выражения лица, отметила: шнурок завязан двойным детским узлом, петли неровные, один конец значительно длиннее другого. Мелкая моторика. Первые симптомы давали о себе знать раньше, чем человек был готов это признать.

— Итак, — сказал Кристиан с лёгкой улыбкой, — приступим к формальностям?

— Да, — сказала Марта и открыла папку.

3. Исповедь

Верификация шла по протоколу — чётко, методично. Марта задавала вопросы ровным голосом, Кристиан отвечал охотно, временами с иронией, временами с той медийной интонацией человека, привыкшего держать аудиторию. Он был хорош. Он знал, как звучать убедительно.

До двадцать третьего вопроса.

— Опишите, пожалуйста, как вы добрались до отеля от аэропорта, — произнесла Марта. Стандартный вопрос на пространственную ориентацию, внешне звучащий как светская беседа.

В комнате стало тихо.

Кристиан улыбнулся — но улыбка на долю секунды запоздала, словно сигнал прошёл по чуть более длинному маршруту, чем обычно.

— Такси от терминала... — он начал уверенно, но взгляд чуть сместился в сторону, зацепившись за окно, за воду, за что-то, чего в комнате не было. — Мы ехали по... — Пауза. Пальцы на подлокотнике начали выбивать короткую частую дробь. — Феликс знает маршрут. Он сидел рядом.

— Феликс приехал вместе с вами? — уточнила Марта.

— Да. То есть... — Кристиан коротко потёр висок. — Нет. Он прилетел раньше. Встретил меня. — Короткое усилие. — Я помню отель. Помню, как мы вошли. Промежуток между этим — иногда вот так.

Марта сделала отметку, не меняя выражения лица.

На смарт-часах Кристиана снова вспыхнул экран — уведомление о повышенном пульсе, второе за последние двадцать минут. Он не посмотрел на запястье. Уже знал, что там.

— Это давно? — тихо спросил Лукас.

— Пространственная ориентация нарушилась с весны, — сказал Кристиан. Голос остался ровным — как у человека, который давно отработал эту формулировку. — Сначала я начал теряться в собственном умном доме. Я продавал корпорациям концепции городов будущего, а сам не мог найти выход из спальни в три часа ночи. Потом лица. Встретил на улице партнёра, с которым работал восемь лет, — и не узнал его. Подождал, пока он сам заговорит. — Он усмехнулся. — Я решил, что это стресс. Что нужен отпуск.

— А депрессия? — спросил Лукас.

Кристиан посмотрел на него — прямо, без медийной улыбки.

— Депрессия была первой, — сказал он. — За два года до диагноза. Все думали — выгорание. Хороший психиатр в Берлине, хорошие таблетки, хороший коуч. — Пауза. — Потом генетический тест. Мой отец умер в сорок один. Я думал — сердце. Оказалось, нет. Мать не говорила. Она до сих пор не говорит.

В комнате стало очень тихо.

Марта сделала технический перерыв. Оператор вышел. Лукас молча подошёл к штативу с камерой и развернул объектив к стене. Потом нашёл выключатель накамерного света и щёлкнул им.

Профессиональный свет погас. Комната немедленно изменилась — стала меньше, обычнее, октябрьский серый день лёг на стены без прикрас.

Лукас придвинул стул вплотную к креслу Кристиана и сел — не напротив, а рядом, убирая дистанцию, которую нужно преодолевать взглядом.

— Феликс ушёл, — сказал он негромко. — Камера выключена. Никакого эфира.

Кристиан смотрел на тёмный объектив, развёрнутый к стене.

— Я знаю её фамилию, — сказал он вдруг. — Я просто... — Его рука поднялась ко лбу и снова опустилась. — Иногда оно вот так. Выключается. Посередине.

— Я знаю, — сказал Лукас.

— Это будет чаще, — сказал Кристиан. Не вопрос — констатация.

— Да, — сказал Лукас. — Чаще.

За окном озеро лежало в мягкой октябрьской дымке, катер шёл по воде, оставляя белый расходящийся след.

— Я всю жизнь упаковывал смыслы для других, — сказал Кристиан. Голос был ровным — только чуть тише обычного. — Я создал идеальный бренд самого себя. Знал, как выглядеть, как звучать, как входить в комнату. — Он посмотрел на свои руки. — А теперь смотрю внутрь и понимаю, что там ничего нет. Декорации. Я построил декорации, в которых некому жить. Когда мне поставили диагноз, Анна ушла через месяц. Сказала, что не готова. — Пауза. — Партнёры переписали доли, пока я был дееспособен юридически. Официально — реструктуризация. Я понимал, что происходит. Я сам научил их так делать. — Он усмехнулся — горько, почти без удивления. — Три миллиона подписчиков. И ни одного человека, которому можно позвонить в два часа ночи просто так. Не для контента.

Лукас молчал — не кивал, не подбадривал, не заполнял паузы. Просто был рядом.

— Я еду в Dignitas не потому что я свободный и сильный, — сказал Кристиан тише. — Я еду, потому что мне безумно страшно остаться один на один с этой пустотой, когда мозг уберёт последнее, что у меня есть. Память. Себя. — Он помолчал. — Финальный проект, художественное высказывание... — Он покачал головой. — Это просто ещё одни декорации. Последние.

Лукас наклонился чуть вперёд.

— Кристиан, — сказал он. — Вам не нужно продюсировать этот финал. Вы можете просто быть напуганным тридцатичетырёхлетним человеком, которого предали и которому больно. Этого достаточно. Больше ничего не нужно доказывать.

Кристиан долго смотрел на него. Потом его плечи медленно опустились — не сломались, а именно опустились, как опускают тяжёлое, которое несли слишком долго.

— Феликса не будет завтра, — сказал он.

— Это ваше решение, — сказал Лукас.

— Нет, — сказал Кристиан. — Это уже не вопрос.

Марта, не поднимая глаз от бланка, внесла отметку. Рука двигалась ровно, почерк не изменился. Но она слышала каждое слово. Она всегда слышала каждое слово. Просто в протоколе для этого не было графы.

4. Протокол исхода

Следующее утро. Стерильное, тихое здание клиники. Десять ноль-ноль — минута в минуту.

Кристиан приехал один. Без Феликса, без камеры, без штатива. На нём были простые тёмные брюки и тонкий серый свитер — одежда, в которой удобно, а не одежда, в которой хорошо выглядят. Марта отметила это, открывая дверь. Отметила и то, что он не улыбнулся при входе — просто кивнул, коротко и спокойно, как человек, пришедший по делу.

Комната перехода была небольшой и намеренно нейтральной — без медицинской стерильности операционной и без уютной театральности хосписа. Светлые стены, деревянный пол, два кресла и кушетка с чистым бельём. Окно выходило на запад, и в октябрьское утро через него был виден краешек озера и далёкий, чуть размытый дымкой силуэт гор. Лаванды в комнате не было — Марта проверила это накануне.

Из небольшой колонки тихо играл трек — тот, который Кристиан указал в письме.

Лукас стоял у окна, когда Кристиан вошёл, и обернулся без слов — просто посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого ждали.

Марта установила камеру, проверила угол, включила запись. Красный огонёк замигал.