Геннадий Сердитов
Шило на мыло

© Геннадий Сердитов, 2026

© Издательский дом «BookBox», 2026

Шило на мыло

Мы с Морковкиным стояли у забора и читали объявления.

«Продаётся друг человека с поводком и намордником», «Доцент… в любой ВУЗ с гарантией. Обращаться в баню, спросить Федю из котельной», «Отдаётся собачка в хорошие руки», «Продаётся грудное молоко. Звонить по телефону… Спросить Виталия Павловича».

– Кровосос ты, а не Виталий Павлович, – сплюнул я. – Чтоб у тебя молоко пропало!

– Пишут, пишут, – хмыкнул Морковкин, – а ведь никто не читает.

Он вырвал листок из блокнота и вкривь-вкось написал: «ПрАпала кАза Милка. ПрАшу вИрнуть поадрИсу…», дописал свой адрес и пристроил листок на заборе. Я хотел написать «Меняю шило на мыло», но напряг извилины и выдал такую заборную миниатюру:

«СРОЧНО! Меняю самозаточное шило из комплекта „Сапатеро-Рапид“ фирмы „Эшоп“ со сменным жалом „Бриллиант“ и ручкой системы „Манго“ на мыло, желательно фирмы „Дин-Дон“. Возможны варианты».

Домой я попал лишь к вечеру. В квартире пахло лекарством.

– Коля! – бросилась ко мне жена. – Какое шило?.. На какое мыло?!

Она зарыдала, я замер.

– Весь день… звонки, звонки… Потом пришли эти… Оставили тебе кусок хозяйственного мыла. А из твоих железок забрали шило… Я ничего не понимаю, Коля!

Зато я сразу все понял. И от растерянности не мог развязать шнурок на ботинке. Дедушкино шило… Златоустовской работы… Я им обычно распутывал шнурки… Теперь придется их намыливать.

– И твой Морковкин туда же, – всхлипывала жена, – звонит и плетет про какую-то козу… Она у него на балконе стоит.

«Нашлась все-таки Милка!» – подумал я с облегчением, сел на пол и развязал шнурок зубами.

Смех по пятницам

В «Клуб сатиры и юмора» затащил меня Калиткин.

– Идем, – говорит, – ухохочешься.

Не поверил я Калиткину, но все-таки потащился. Приходим. Сидят там чудаки с листочками и по очереди читают. Один читает, остальные смеются. И Калиткин, гляжу, хохочет, временами даже похрюкивает. А я анекдоты разгадывать не умею, поэтому сижу злой.

Например, читают историю, как один художник на берегу пишет пейзаж с уткой. А его сбоку спрашивают, чем он в настоящий момент занимается.

– Парашют штопаю, – отвечает тот. – Бананы жарю.

На мой бы характер, так этот художник уже плавал бы на своем мольберте наперегонки с той уткой! А эти сидят, улыбаются.

Дома Люся спрашивает: где был?

Хотел я ей ответить, да неожиданно брякнул:

– Парашют штопал! Бананы жарил!

Люся смотрит на меня неуверенно и говорит:

– Не бережешь ты себя, Коля. Уходи с этой работы.

В понедельник вызывает меня Копалыч, кричит:

– Где отчет? Чем вы там вообще занимаетесь?!

– Парашют штопаем, Константин Павлович. Бананы жарим.

– Ишь ты, сатирик, – оторопел он. – Ладно, подкину я тебе пару человек в помощь.

Возвращаюсь к себе – телефон надрывается, в трубке женский голос:

– Почему журналы в перевод не принесли?

– А мы тут парашюты штопаем. Бананы жарим.

Там молчание, а потом тот же голос, только намного женственнее:

– Да вы не беспокойтесь, мы сами придем.

Короче, с этими сатирой и юмором началась у меня совсем другая, содержательная жизнь. Женщины поглядывают, мужики в курилке толпой окружают. К концу дня понял: скучно я до сих пор жил! И тут звонят из цеха, мол, отложили мои детали. Я в крик:

– Чем вы там занимаетесь?!

А мне эдак с издевочкой:

– Бананы штопаем. Парашют жарим.

Понял я, круг замкнулся, закончился мой праздник. Звоню Калиткину:

– Давай сегодня опять к сатирикам!

– Сегодня не получится, – отвечает. – Они там только по пятницам собираются.

А я думаю, отчего же только по пятницам? Живем-то мы каждый день. Значит, и сатира с юмором должны быть каждый день!

Иначе иссякнем.

В гамаках

Вершина лета, отпуск, юг.

Паша Пичурин и Миша Булкин, плотно поужинав, разлеглись в гамаках.

– Хорошо-то как, Миша, – пропел Пичурин, почесывая живот.

– Угу, – отозвался Булкин и отпил из плоской фляги.

– Я, Мишечка, раньше парусом занимался. Бывало, вымокнешь как старая медуза. Да еще на крутой волне страху натерпишься.

– Парус – это для отпетых, – сказал Булкин. – А я по молодости велосипед крутил. Потом Надя сказала: или я, или велосипед.

– Надька лучше, – рассудил Пичурин. Булкин улыбнулся.

– Она в больнице работала. А я с этим велосипедом в гипсе лежал.

– Тоже опасный спорт, – вздохнул Пичурин.

– А городки? – Булкин еще раз глотнул из фляги. – Чуть зазевался – и по ногам палкой!

– По ногам или по зубам, – согласился Пичурин. – Мой сосед даже в шахматном клубе схлопотал доской по лысине.

– Доской?! – восхитился Булкин.

– Шахматной доской. Вернее, шахматным столиком… Зато он играть лучше стал. Но без каски играть теперь не садится.

– Поумнел, значит. – Булкин протянул Пичурину флягу. – На, глотни.

– Хватит лакать, – зевнул тот. – Оставь на утро.

– У нас там еще полканистры, – успокоил его Булкин, но флягу с водой убрал.

Потом выскреб из бороды сосульку и швырнул ее вниз. И пока она летела к далекому леднику, друзья разложили на животах под свитерами сырые носки на просушку и заснули крепким сном счастливых людей.

Потому что был юг, отпуск и вершина.

Дон Марселло, старый козел

Завертаев работал на телевидении. Работа у него была такая – приставать на улице к прохожим. Это называлось «опрос». Бывало, объявит ему утром шеф тему, скажем, какой-нибудь «Кофе „Коко-Реко“», а к вечеру у Завертаева уже все сляпано-склепано. Мельтешат на мониторе лица, рожи и рожицы. И все нахваливают этот самый «Коко-Реко». И пьют его, кто из чашечек с золочеными ручками, кто из бумажных стаканчиков, а кто из консервных банок – и щеголеватый депутат, и красные как помидоры грузчики пивзавода; и длинноногая блондинка с кобылой в парке, и упитанный мальчик верхом на этой кобыле с блондинкой, и сама сивая кобыла Маня.

Да что там кобыла! Завертаев своим языком мог раскрутить-расколоть на откровения даже гранитный шар на набережной. И выведать, чем тот устраняет свои запоры, как борется с перхотью и какими прокладками спасается от прочих напастей.

И вот как-то раз, когда город, кряхтя и кашляя, перебирался из зимних сумерек в весенние насморки, Завертаеву объявили: «Любовь и любимые».

– Любимые что? – не понял тот. – «Средства от» или «Позы для»?

– Не паясничай, – сказал шеф. – Просто любимые. С большой буквы. Сделай так, чтобы материал восьмого марта булькал в эфире: любовь, любовь, любовь…

И Завертаев сделал. Забрызганные, затюканные прохожие перед камерой вдруг заулыбались, запели куплеты, заговорили стихами. Старушка в ботах вспомнила какого-то счетовода Федорова, очкарик со скрипкой подмышкой и совковой лопатой на плече – свою учительницу пения. А юная врач-стоматолог из белого Бентли послала воздушный поцелуй одному веселому деревенскому печнику…

Восьмого марта материал дали в эфир, и все прошло «на ура». А вскоре Завертаев, оформляя в бухгалтерии какие-то бумаги, понял, что и сам неожиданно влюбился. В младшего бухгалтера Шурочку. Теперь и он готов был мяукать мартовским котом, каркать апрельской вороной и квакать майской лягушкой.

Тут его и вызвал шеф.

– Я влюбился! – выпалил с порога Завертаев.

– Понимаю, – сказал шеф и протянул ключи от квартиры. – К семи вечера чтоб вернул.

– Как ты можешь?! – оторопел Завертаев. – Я по-настоящему влюбился. Ну как ты можешь?..

– Прости, дружище, я-то думал, что и ты еще можешь – пожал плечами шеф. Но ключи убрал.

Вечером Завертаев решил честно рассказать обо всем жене. Жена Вера напряженно смотрела в телевизор, грызя семечки и сплевывая шелуху в хрустальный стакан. На экране какой-то дон Марселло гонялся с ножом за какой-то Изабеллой. Правда, гонялся как-то вяло, без огонька.

– Вера, я влюбился, – сообщил в спину жене Завертаев.

– Козел! – выдохнула та. – Даже нормально зарезать не может эту сучку.

Завертаев зашел со стороны телевизора и повторил:

– Вера, я влюбился.

– Пожалуйста, встань немного в сторону, – попросила жена. И сплюнула шелуху в хрустальный стакан. Завертаев поплелся на кухню, попил чаю, позвонил сыну:

– Андрюша, поздравь меня, я, кажется, влюбился.

– Поздравляю, – сказал сын, что-то дожевывая. И пропел: «Хорошо – быть молодым. За любовь к себе сражаться…». – Кстати, забери завтра Алешку из садика.

Наутро Завертаев решительно пошел в бухгалтерию, вызвал Шурочку и сказал ей, краснея:

– Я вас люблю. – И неожиданно для себя бухнул – Поедемте на Канарские острова!

– С обеда что ли? – спросила Шурочка, зябко кутаясь в мохнатый шарф. – Вообще-то у меня вечером курсы.

После работы он бродил с внуком по скверу. Алешка рассуждал:

– Я тоже на Новый Год влюбился. В Снегурочку. А потом она на лестнице целовалась с пьяным Дедом Морозом. Я теперь в жизни никого не полюблю.

– Да, – вздохнул Завертаев. – Жаль, когда мечта уходит.

А воробьи вокруг чирикали так громко, и стая собачек пробежала мимо так озабоченно, что он понял: весна. Пора снимать теплое белье. А то сопреешь.

Спасибо, ребята!

Финал. Проигрываем 4:5 и всего двадцать секунд до сирены. Вбрасывание. Хоп! Я подхватываю шайбу на крюк и врываюсь в их зону! Шайбу влево! Вправо! Вратарь мечется… Бросок! Гол!!! Ура-а-а!

Я бегу, подняв руки, вдоль ревущих трибун! Но разве далеко убежишь? Здоровяк Миша Пудов с ходу припечатывает меня к борту и лупит по каске! Следом врезаются Дремлюга и Саня Буйлов. И тоже по каске… наотмашь… от радости… Звенит в ушах… Пытаюсь вздохнуть, но тут же вздрагиваю – это чей-то дружеский кулак достает до моей шеи…

Все наши уже здесь, вся скамейка – Батыр Молдобаев, Квадратов, Чугунов… Поздравляют… Сегодня уже в третий раз… И всё по голове… Спасибо, ребята… В команде у нас двадцать два крепыша… Спасибо… Трещит каска… Спасибо… Я больше люблю быть ассистентом… дирижером атак… Спасибо… И ты, брат?!

Счет 5:5 и семь секунд до сирены. Вбрасывание.

Хоп! Шайбу влево! Вправо! И… подальше, подальше от их ворот! Ну ее, эту славу!

Здоровяк Миша Пудов с ходу лупит меня по каске! Следом врезаются остальные… За что?.. Какой гол?! От конька защитника?.. Его и бейте… тьфу, поздравляйте!.. Я не хотел!

Спасибо, ребята… Спасибо… Спаси…

Страшная клятва

«Я, Мухрыстиков Павел Иванович, клянусь, что никогда в жизни, находясь в трезвом уме и полном здравии, больше не сяду добровольно в кресло к мастеру Раисе Горшковой в салоне красоты „Одуванчик-Бьюти“, если даже сгорят все парикмахерские в городе, и мне придется заплетать свои волосы в косы.

Если же я нарушу эту свою страшную клятву, то пусть от меня отвернутся все пассажиры в автобусе, пусть все прохожие на улице станут шарахаться от меня, а молодые мамы – пугать мною своих детей. Пусть на почте по паспорту мне не выдадут денежный перевод. Пусть в пивном баре меня не признает Мишка Ермолаев. Пусть во дворе мимо меня пройдут, не узнав, сын Егор и любимая овчарка Найда. Пусть соседка Травиатта Митрофановна побоится подниматься со мной в лифте. Пусть жена Таня не пустит меня на порог собственной квартиры!»

Мухрыстиков слизнул со щеки горькую слезу и в отчаянии нажал кнопку звонка.

Жена Таня кинулась ему на шею.

– Где ты так долго был, Паша?! – и вдруг отшатнулась. – От тебя духами пахнет!!

– Я, Таня, это… Я в парикмахерской был… Стригся…

Таня внимательно посмотрела на него.

– И правда! Какой ты у меня теперь красивый и молодой! – и снова прильнула к мужу.

Вова Клюквин

– У меня пистолет, – заявил Егор. – Я пойду первым.

– И я пойду первой, – сказала Аня. – У меня собака. Мы с ней будем нюхать следы.

И достала из кармана зеленую собачку с клетчатыми ушами.

– А я? – спросил Антон.

– Пойдешь за нами, – сказал Егор. – Будешь собирать улики.

– Улитки? – переспросил Антон.

– Не улитки, а улики. Это такие окурки с отпечатками пальцев.

Ирина Евгеньевна построила ребят парами и повела на прогулку.

– Ура! Я нашел улики! – обрадовался Антон и полез в песочницу собирать окурки.

– И я нашла! – Аня вытащила из-под скамейки пустую бутылку.

На скамейке были вырезаны какие-то буквы. Позвали Гришу. Умный Гриша прочел:

– «Ни за-бу-ду дец-кий сад. Вова».

На другой скамейке спал человек.

– Это еще кто? – спросила Ирина Евгеньевна.

Человек проснулся и сел.

– Это же я, Вова Клюквин, – сказал он, расправляя бороду, – Ирина Евгеньевна, возьмите меня обратно в детский сад.

– Ты всегда был таким послушным, – вздохнула воспитательница.

– Я снова буду слушаться, – пообещал Клюквин. – Вы только возьмите.

– Возьмите! – хором попросили дети.

– Возьмем, возьмем. – Из-за куста вышел полицейский старшина Зубов. – Гражданин Клюквин, пройдемте в машину.

– Мне нельзя, – сказал Клюквин. – Я из этого детского сада. Вот моя воспитательница, а вот моя лопатка.

И потянул из рук Антона лопатку. С лопатки посыпались окурки.

– Сигареты «Стим-Дрим», – определил старшина Зубов. – Фирмы «Петродым». Такая пачка пропала сегодня из супермаркета «Суздальский». Это улика.

– А вот еще улика, – сказала Аня и протянула полицейскому бутылку.

Тот понюхал горлышко и сказал:

– Водка «Богатырская» новгородского производства. Эта бутылка тоже числится в розыске. Вы разоблачены, Клюквин, отпираться бесполезно.

– Я больше не буду, – сказал Клюквин. – Отпустите меня.

– Отпустите, – хором попросили дети.

– Мы научим его строиться парами, – сказал Егор.

– И есть кашу, – добавила Аня.

– Я дам ему мою лопатку, – пообещал Антон. – Пусть он посидит в нашем садике.

Старшина Зубов откашлялся и сказал:

– Это хорошо, что вы такие добрые ребята. Но Клюквин уже вырос и ему не дело сидеть в вашем садике. Его посадят в другой. Там он тоже будет ходить парами и есть кашу. И насчет лопатки не беспокойтесь, ему дадут хорошую большую лопату.

– Ура! – обрадовались дети. – Дядя Клюквин, тебе дадут настоящую большую лопату!

Клюквин махнул рукой и вслед за старшиной Зубовым поплелся к патрульной машине.

– Теперь будем играть в дядю Клюквина, – объявил Егор и разлегся на скамейке.

Испытатель одежды

Человек редкой профессии – испытатель мужской одежды. Ранняя седина, шрам на щеке.

– Как вы стали испытателем?

– С детства обожаю риск. Перепробовал кучу профессий, которые дарят адреналин. Был верхолазом, взрывником, бухгалтером. Потом дружок предложил это дело. Согласился и не жалею. Должен же кто-то рискнуть и надеть на себя новую модель. Вот мы и надеваем. И выходим на большую дорогу.

– Что вы при этом испытываете?

– Мы испытываем большую ответственность. Кроме того, в пивных барах и дискотеках испытываем рукава и воротники, в транспорте в часы пик испытываем пуговицы и подкладку. Если надо, прыгаем в огонь и воду, пролезаем сквозь медные трубы.

– Это, наверное, трудно – рисковать каждый день?

– Самое трудное в нашем деле не риск, а повседневная работа. Например, многодневные испытания на промокание, промерзание, обрызгивание грязью и на это, простите, на голубиный помет.

– Вам никогда не хотелось сменить профессию?

– Предлагали тут… В каскадеры… Но спокойная жизнь не по мне.

– Припомните какой-нибудь интересный случай.

– Иду я раз на задание, помню еще, пуговицы на пальто были автоматом поставлены, а одна, контрольная, пришита тетей Пашей. Вдруг с девятого этажа что-то бах! – и на тети Пашиной пуговице повисает авоська с рыбой. Остальные пуговицы, конечно же, ветром сдуло. Гляжу, а за авоську еще и девушка держится. Вот с такими глазищами!

Слово за слово, познакомились. Теперь мы с Катей все пуговицы отдаем пришивать только тете Паше.

– Как жена относится к вашему ремеслу?

– Переживает, конечно. Особенно, когда я по программе должен идти в рюмочную. Или в ресторан. Например, испытывать вечерний костюм. Ну, а про ночные испытания и говорить нечего… Жёны, они и есть жёны. Нам работа, романтика, а им – вечные ожидания.

– Знакомо ли вам чувство страха?

– А куда же без него, знакомо… Как-то довелось мне помогать соседней бригаде. Вот где, действительно, нужны нервы из колючей проволоки!

– Что же это за работа такая?

– Испытания женской одежды.

Лицо его становится суровым. Заметней проступает шрам на щеке.

Я невольно любуюсь им.

Сингапурские трусы

Оммаж Н. Жильцову

Вышел Коля на крыльцо. Трусы на Коле сингапурские. Во всей деревне ни у кого таких нет. Ни в Москве нет, ни в Питере, ни в Елополе… Даже в Сингапуре и то, поди, теперь нет. А у него есть!

Стоит Коля на крыльце, а вокруг – ни души.

«Что же, – думает, – так и стоять мне на крыльце в сингапурских трусах? На крыльце можно и в наших постоять, в семейных…»

Вскочил на велосипед и погнал за околицу. В поле бабы работают. Манька Мамонова разогнула спину:

– Никак Колька Жильцов катит?!. Лихой парень!

Бабы работу побросали, на Колю пялятся.

«Что, сингапурских трусов не видели? – радуется Коля, проносясь мимо. – Темнота деревенская!»

Доехав до опушки леса, спохватился:

– Мать честная, а трусы-то где же?!

Крепко выругался и погнал велосипед обратно.

Ключи срочно!

Я сошел с электрички на станции Малозубово и сразу же увидел эту вывеску. Крупные буквы кукарекали на всю площадь:

«ЗАТОЧКА ИНСТРУМЕНТА. ВСТАВКА МОЛНИЙ. КЛЮЧИ СРОЧНО».

Под бумажником у меня засвербело: «А вдруг?»

Я достал заветный хитрый ключик и сунулся в окошко:

– Такой можете сделать?

Я заранее знал, что не могут. Как не могли в Марселе, в Монреале, в Мельбурне и даже в Мышьегорске. Большая рука, украшенная якорями и афоризмами, приняла ключ. Красивый бас спросил:

– Сколько штук будем делать?

Я собирался сказать «три», но от неожиданности выкрикнул фальцетом:

– Шесть!

– Учти, голубь, ручная работа.

– Все равно шесть! – горячился я, все еще не веря в удачу.

Там что-то зажужжало, я крикнул:

– Когда будет готово?

– Сейчас.

– Мне сейчас не надо, я завтра зайду.

Жужжать перестало, высунулась рука, погрозила мне пальцем.

– Такие деньги берем за присутствие заказчика. Так что стой спокойно на якоре и присутствуй.

Воробьи в луже терзали арбузную корку. Бледнолицые торговки клюквой и солеными огурцами перекидывались шутками с чернявыми продавцами арбузов и дынь. Тут из-за угла вывернул мой автобус. Я кинулся к окошку:

– Я завтра зайду!

– Уже готово, голубь, где ты порхаешь?

Я суетливо сунул в окошко деньги, схватил теплые блестящие ключи и бросился к автобусу. Окошко рявкнуло:

– А сдача?!

И я вернулся.

В автобусе раскрыл газету, да читать не могу, все соображаю, где же я опростоволосился?

Достал ключи, сложил стопкой, наложил сверху свой родной – совпадают, не придерешься.

«Все равно, – думаю, – где-то схалтурил. Наверное, заусенцы не снял».

Снова сложил газету, достал ключи. Никаких заусенцев. На всякий случай попробовал на зуб – крепкие. На вкус – железные.

Целый день хожу, сообразить не могу, где же меня надули. В первой же мастерской показал ключ мастеру. Услышал привычное:

– Извините, таких не делаем.

Через неделю приезжаю домой и сразу с ключами к хитрому замку. Щелкает, как новенький. Правда, старый ключ, как и раньше, немного заедает. Мистика какая-то!

Так я до сих пор и не знаю, в чем же меня провели. Но докопаюсь обязательно.

Ослиные уши

На соседней полке закряхтел, заохал сосед, и доцент филологического факультета Ухтомского государственного университета Электрон Порфирьевич Быкадоров проснулся.

– Что, старым костям и на печи ухабы? – спросил он соседа. – Не горюй, дед, смерть придет, и на печи найдет!

И довольный полез вниз.

Старушка, дедова жена, ела что-то розовое из баночки.

– Беззубому каша – мамаша, а кисель – брат родной, – подмигнул ей Быкадоров.

Старушка опешила. И Нина Евгеньевна, жена Быкадорова, рот отворила, чтобы откусить банан, да так и замерла. Больше в купе поговорить было не с кем, и Быкадоров выглянул за дверь. У окна щека к щеке стояли Витя и Машенька.

Быкадоров бросил им:

– Любовь без ссоры, что суп без соли.

Молодые вздрогнули, а Быкадоров добавил:

– Лучше один раз подраться, чем весь век ссориться.

– Мы с Витей никогда не будем ссориться! – встрепенулась Машенька.

– Милые бранятся – только тешатся, – по-отечески успокоил ее Электрон Порфирьевич. – А муж, коли любит – и побьет, и приголубит.

– Я буду во всем соглашаться с Машей! – тонким голосом выкрикнул Витя.

– Ах ты, Сахар Медович! – возмутился Быкадоров. – А в народе говорят: квас молодой – и тот играет.

– А сами вы давно женаты? – спросила Машенька.

– Пятнадцать лет, как белый свет! – зачем-то срифмовал Быкадоров.

– Двенадцать с половиной, – робко поправила его Нина Евгеньевна.

– А двадцать пять не хочешь?! – Быкадоров больно хватил себя по колену. – Да женатый год за два холостых идет! За вредность!

Тут молодые извинились и исчезли.

– Два сапога – пара. И оба на левую ногу, – пробурчал им вслед Быкадоров.

– Ну и ладушки, – пропела Нина Евгеньевна.

– Ладушки у бабушки… – начал было Быкадоров, но жена вдруг заткнула ему рот бананом и выпалила:

– Не маши руками – отлетят с рукавами! У злой Натальи все люди канальи…

– Спасибо, – сказал Быкадоров, прожевав банан. – Это же из моей диссертации. Как говорится, хороша птица пеньем, а человек ученьем.

– А еще говорят, – подала голос старушка, – переученный хуже недоученного.

– Стоп! – Быкадоров схватился за карандаш. – У меня в диссертации такого нет.

– Пиши еще, – свесил голову дед. – Золотые серьги да в ослиные уши.

– Ух, хорошо! – восхитился Быкадоров. – Обязательно вставлю в диссертацию!

Нина Евгеньевна тяжко вздохнула и сказала:

– Не надо в диссертацию, Электрон. Вставь себе в уши.

Вот такая экскурсия

Меня зовут Степан. А со Свечкиным мы познакомились в санатории. Мы с ним сразу сошлись характерами и поэтому каждый день сидим и празднуем. Свечкин меня всё про наш Елополь расспрашивает: правда ли, что у нас девчата певучие, и есть ли спрос на холостых водителей.

Я тоже помечтать люблю. Например, как будто я через сто лет живу. А соседка моя, Зоя Сергеевна Кошкодоева, наоборот, в каменном веке. Или – она на Северном полюсе свои рыбные котлеты жарит, а я загораю в Африке на горе Килиманджаро.

Короче, я Свечкину встречное интервью устраиваю: как у них в Белозубове относятся к токарям в смысле зарплаты?

Понемногу договорились, если надумаем меняться жильем, то посуду перевозить не будем, чтобы зря не бить. Да и мебель тоже.

Тут по санаторию объявили про автобусные экскурсии в разные занимательные места. Вот мы и наладились: я в Белозубов, а Свечкин, наоборот, к нам в Елополь. Чтобы своими глазами поглядеть, как там и что.

С утречка по автобусам расселись. А многих еще нет. Гляжу, Свечкин бежит.

– Степа, – говорит, – выходи, что скажу.

Потолковали мы с ним чуток за автобусами, закусили и опять по коням. А некоторых все нет. Тогда я отправился к Свечкину с ответным визитом вежливости. Потом обратно он. А потом уже чую, выхлопные трубы заработали, автобусы двинулись, только мы со Свечкиным отдельно от них на газоне сидим. И никуда не едем. Я, конечно, стоп-сигнал подал и запихал к ним Свечкина.

А сам как сел, так и заснул. Проснулся и обмер! Я же по своему Елополю еду!

– Граждане экскурсия! – кричу. – Нас же не в ту степь завезли!

– В ту, в ту, – отвечают. – Успокойтесь.

Успокоился я, а сам гляжу, до чего же этот Белозубов на мой родной Елополь похож!

И тут вижу, выходит из рыбного магазина мадам – моя соседка Кошкодоиха! У меня от волнения сразу складки по коже побежали. Это мне не тот автобус подали! Они нас со Свечкиным перепутали!

Затужурился я, но плетусь за всеми по каким-то дворам и амбарам, боюсь от автобуса отстать. И помаленьку узнаю, что у нас в Елополе сам царь Петр кое-что заложил. И Екатерина кое-где ночевала. А наша пожарная каланча – самая знаменитая в России! Вся экскурсия ахает, делает снимки на память, и я приосанился.

Обратно ехали с песнями. А я думаю: нет, Свечкин, не буду я с тобой меняться. Это тебе шило на мыло, а мне родной город. А царь Петр? А каланча?!

Приехали, а Свечкин меня уже дожидается.

– Извини, – говорит, – Степан, отдумал я меняться. У нас в Белозубове, оказывается, такие девчата есть! И еще хор, которого вся Италия боится. А я, – говорит, – после работы очень люблю хором попеть. Так что, извини.

Вот такая экскурсия получилась.

Совет да любовь!

Эта фарфоровая ваза досталась Кипяткову в наследство от деда Фалалея Филатовича. Правда, один амур на ней был без носа, зато как новенькое сияло позолоченное фарфоровое сердце с надписью «Совет да любовь!».

– Соображали люди, – вздохнул Кипятков, смахивая пыль с безносого амура. – Ишь ты, «совет да любовь»… А тут с получки домой как человек придешь, ну пуговицы немного оторваны – и поехало! «Тра-та-та-та», и никакого уважения.

Заверещал телефон, звонила Светка, жена приятеля.

– Слушай! Моему предлагают хорошую работу, а он мне: бу-бу-бу…

Светкин голос потонул в непонятных звуках, из которых вскоре вынырнул голос Вити:

– Я на этой работе в волейбол играю… У меня окно в парк… А она мне: ля-ля-ля…

– Ну что там у них? – высунулась из кухни Люся, жена Кипяткова.

– Нормальный ход, дерутся. Через часик поеду, мирить буду.

– Лучше бы пуговицы к пальто пришил, – фыркнула Люся.

– А ты у меня на что? – удивился Кипятков. – У нас, Кипятковых, мужиков всегда уважали, не то что у твоих папули с мамулей.

– Ах, так? – теперь удивилась жена Люся, вернулась на кухню, выключила газ и выскочила обратно со сковородником в руках.

Вечером Наполеон Кипятков с синяком под глазом и мусорным ведром в руках вышел на лестницу. На ступеньках сидели Витя со Светкой и целовались.

– Мы звонили, – встрепенулась Светка, – да ваш телевизор так орал, что вы нашего звонка не слышали.

– Какой телевизор? – не понял Кипятков. – Мы его еще месяц назад разбили…

А они уже впорхнули в светлое гнездышка лифта.

– Спасибо тебе! Извини!

Двери лифта едва не прищемили ему нос. Кипятков высыпал в мусорную трубу осколки дедушкиной вазы. Один осколок звякнул об пол. Он поднял его, это было позолоченное фарфоровое сердце с надписью «Совет да любовь!».

Кипятков потер его рукавом и, оглянувшись, спрятал в карман.

На память.

На копне сена

Краснощёкин с тоской смотрел в потрепанную тетрадь и стучал по клавишам:

«Диета сицилийская. Понедельник. Утром – кофе без сахара. Днем – долька лимона без сахара…»

Эту тетрадь его жене Люсе дала на один день Анжелика Верблюнская.

«…Вторник. Утром – три маслины без косточек, днем – один грецкий орех без скорлупы, вечером – одна креветка без панциря…»

Краснощёкин представил себе крутые обводы Анжелики Верблюнской, улыбнулся и мысленно пожал руки авторам этих диет. И вдруг остановился. А его-то жене Люсе это зачем? Он сядет обедать, а она пристроится напротив с долькой лимона в зубах?

Краснощёкин содрогнулся. Потом внимательно перелистал тетрадь – все триста двадцать три диеты не сулили ему ничего хорошего. Он быстро убрал с экрана текст и принялся набирать новый, сочиняя на ходу:

«Диета пастушья. Понедельник. Утром – овсяная каша на козьем молоке, лепешки с творогом, кумыс (можно заменить йогуртом). Днем – похлебка пастушья мясная, хлеб с отрубями…»