Наталья Шпетная
Доставка для господина Канта

Доставка для господина Канта

В Калининграде осень умеет выглядеть так, будто её наняли декоратором к историческому фильму и забыли заплатить. Дождь шёл не сверху вниз, а сразу со всех сторон, лип к лицу, подбирался под воротник и, казалось, отдельно ненавидел людей с бумажными пакетами. Я как раз был таким человеком: нёс в редакцию коробку с рекламными буклетами для фестиваля «Кант и современный горожанин», где на обложке философ смотрел так строго, словно уже знал, что половину тиража используют под селёдку.

Редактор журнала «Западный меридиан» Лаптев вызвал меня утром и сказал:

– Арсений, ты же умеешь писать живо?

– В каком смысле? – спросил я. – С ошибками или с глаголами?

– С пользой, – сказал он. – Нужен большой материал про Канта. Но не такой, чтобы читатель заснул на слове «трансцендентальный». И не такой, чтобы профессор философии после первой страницы потребовал дуэли.

– То есть надо написать о Канте так, чтобы было и умно, и смешно?

– Именно. И желательно к пятнице.

– Вы меня ненавидите?

– Если бы ненавидел, дал бы про Гегеля.

На этом месте он ласково улыбнулся, как человек, который уже распределил чужие страдания по графику.

Я был прозаиком на сдельной оплате. Это низшая форма литературной жизни: вроде бы пишешь, а ощущение такое, будто разгружаешь цемент органами речи. Платили мне не за вдохновение, а за объём, и потому идея «интересно, с юмором, о категорическом императиве» показалась сначала разновидностью редакторского садизма.

Я решил начать с простого: найти живого философа. В университете мне посоветовали Беллу Самойловну Рубинчик – женщину легендарную, сухую, как университетский мел, и язвительную, как комментарии под новостями.

Она жила в старом доме недалеко от острова Канта. Дверь открыла без вопроса «кто там», словно давно знала, что рано или поздно за философией всё равно придут.

– Вы от Лаптева? – спросила она.

– Да.

– Проходите. Только обувь вытрите тщательно. Нравственный закон во мне не отменяет грязь в прихожей.

Квартира выглядела так, будто в ней хранили не мебель, а эпохи. Книги поднимались вдоль стен, как геологические пласты. На столе лежали карандаши, очки в металлической оправе и кот цвета философского сомнения.

– Это Фихте, – сказала Белла Самойловна, увидев, что я смотрю на кота.

– Почему Фихте?

– Потому что орёт так, будто всё на свете произведено из его Я.

Она усадила меня к столу, налила чай и посмотрела поверх чашки.

– Итак, молодой человек, вы хотите понять Канта быстро, весело и без жертв?

– Желательно.

– Так не бывает. Но можно без крупных жертв.

Я достал блокнот.

– Начнём с категорического императива, – сказал я. – Объясните по-человечески.

– По-человечески? Хорошо. Представьте, что вы врёте. Не как поэт, а как гражданин. Например, обещаете вернуть долг в пятницу, хотя сами знаете, что в пятницу вас уже не найдут даже геологи. Вопрос Канта прост: а вы хотели бы, чтобы правило «можно обещать, не собираясь выполнять» стало всеобщим законом?

– Нет, конечно. Иначе никто никому не верил бы.

– Именно. Если правило, которым вы руководствуетесь для личной выгоды, нельзя без абсурда распространить на всех, значит, оно нравственно дефектно. Кант не спрашивает, приятно ли вам, выгодно ли, модно ли. Он спрашивает: можно ли из вашей хитрости сделать закон мира.