Светлана Дроздова
Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

ГЛАВА 41. ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Часть первая. Утро в пепле

I

Эйнар проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то сжимал его горло, и не потому, что скверна поднялась к легким — просто в воздухе было слишком много пыли. Серой, маслянистой, почти живой. Она осела на лицо, на губы, на веки, и когда он открыл глаза, мир перед ним был мутным, размытым, как отражение в запотевшем зеркале.

Он лежал на спине, глядя в небо. Оно было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но он не разгонял пыль — только перегонял её с места на место, заставляя танцевать в воздухе бесконечный, унылый вальс. Эйнар не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он вышел из зала. Может быть, час. Может быть, три. Может быть, вся ночь.

Правая рука всё ещё сжимала стальной меч Рагнара. Пальцы онемели — не от скверны, от того, что слишком долго держали рукоять. Он разжал их с усилием, и суставы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Ладонь была красной, потрескавшейся, с глубокими следами от намотки рукояти, въевшимися в кожу, как шрамы, как память, как имя. Он посмотрел на меч — сталь была чистой, ни крови, ни пыли, ни намёка на то, что этим клинком всего несколько часов назад он убил своё отражение. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя молчала. Не пульсировала, не болела, не светилась. Она была просто культёй. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Ирис сказала бы, что это плохой знак — что скверна поднялась выше плеча, добралась до сердца, начала выжигать память изнутри. Но Ирис не было рядом. Ирис была в лагере, со всеми остальными, с теми, кто ждал. А он лежал здесь, у входа в руины, и смотрел на серое, безразличное небо, и не чувствовал ничего.

Кроме пыли.

Он сел. Медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Позвоночник хрустнул, колени заныли, плечо, которое задел двойник в последней схватке, отозвалось тупой, ноющей болью. Не смертельной — противной. Рана была неглубокой, но она не затягивалась. Края её были чёрными, маслянистыми, как у всех ран, которые наносили тени, двойники, отражения. Скверна была внутри неё, но не распространялась — просто жила там, как змея в норе, свернувшись кольцом и греясь на чужом тепле.

Он поднялся. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя странно — не отдохнувшим, не бодрым, а каким-то... пустым. Не той пустотой, которая ждала, которая тянула, которая звала. Другой. Пустотой человека, который только что закончил большое дело и не знает, что делать дальше.

Крепость Чёрного Ворона стояла за его спиной. Он обернулся и посмотрел на неё — и не узнал.

Ворота были открыты, но не в привычном смысле — они просто перестали быть воротами. Камень, из которого была сложена арка, стал серым, пористым, сыплющимся, как старая кость. Чёрный, маслянистый блеск, который покрывал стены в первые дни, исчез, уступив место матовой, безжизненной поверхности, на которой не осталось даже следов от осколков. Башни, которые раньше казались бесконечно высокими, теперь выглядели просто старыми, полуразрушенными, покосившимися. Одно из окон обвалилось, и сквозь зияющую дыру было видно небо — серое, низкое, равнодушное.

Крепость умерла. Не тогда, когда взорвался трон, — тогда она только начала умирать. А теперь, спустя несколько часов, она была мертва окончательно. Как животное, из которого выпустили всю кровь. Как дерево, у которого выжгли корни. Как имя, которое никто не помнит.

II

Эйнар пошёл к лагерю. Не спеша, не оглядываясь, просто ставя одну ногу перед другой. Сапоги хлюпали в серой, маслянистой жиже, которая покрывала землю на сотню шагов вокруг крепости — остатки трона, пыль Стёкла, память тысяч имён, рассыпавшаяся в прах. Жижа была холодной, но не ледяной, и когда она попадала на кожу, не жгла, не липла, не впитывалась. Она просто была. Как грязь, как песок, как всё, что когда-то было живым, а теперь перестало.

Лагерь проснулся. Из палаток вылезали «Волки» — бледные, уставшие, но живые. Кто-то чистил оружие, кто-то перевязывал раны, кто-то просто сидел на камнях и смотрел на восток, туда, где солнце всё ещё не могло пробиться сквозь тучи. Костры догорели — дров не осталось, и люди жались друг к другу, пытаясь согреться дыханием. Дым от потухших углей смешивался с серой пылью, и воздух казался густым, почти жидким, как кисель, как кровь, как та настойка, которую Хельга влила в него много лет назад.

Ирис сидела у повозки с ранеными. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая, наконец-то, начала возвращаться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Эйнара, и когда он подошёл достаточно близко, чтобы она могла рассмотреть его лицо, она улыбнулась.

Впервые за много дней.

— Ты жив, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты жив, Эйнар. Этого достаточно.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

III

Лира лежала в палатке. Когда Эйнар заглянул внутрь, она не спала — сидела, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и смотрела на свои руки. Пальцы были тонкими, бледными, с длинными ногтями, которые никто не стриг много дней. Они были чистыми — ни пыли, ни крови, ни следов цепей. Только несколько царапин на запястьях, там, где невидимые оковы врезались в кожу. Царапины были белыми, почти прозрачными, и они не болели — только напоминали.

Она подняла голову, когда он вошёл. Левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — был живым. Не пустым, не светлым, не с точечными зрачками. Живым. Она видела его. Знала. Помнила. Не всё — достаточно.

— Трон рухнул, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Рухнул, — ответил он, садясь на лежанку напротив. — Зеркала погасли. Твои цепи рассыпались в пыль. Ты свободна, Лира.

Она смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что кончилось. Всё. Десять дней плена. Десять дней забытья. Десять дней, когда она была не собой — ключом, топливом, памятью, которую сжигали, чтобы воскресить тирана. Но тиран не воскрес. А она — да.

— Я не чувствую их, — сказала она, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным. — Имён. Шёпота. Плача. Ничего. Только тишина. Настоящая. Человеческая. Я... я не знаю, что с собой делать.

— Привыкай, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Тишина — это не враг. Это отдых. Ты заслужила его.

Она покачала головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Не знаю, — сказала она. — В плену я хотя бы знала, чего хочу. Свободы. Памяти. Мести. А теперь... я не знаю. Я не помню, чего хотела до того, как меня схватили. Я не помню, какой была. Я не помню, как смеялась. Как плакала. Как любила брата. Только имя. Бьорн. И то, что я его любила. Этого мало, Эйнар. Этого очень мало.

Он смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Было понимание. Он знал, что такое не помнить. Знал, что такое быть пустым. Знал, что такое возвращаться к себе по кусочкам, как собирать рассыпанную мозаику, не зная, какой была картинка изначально.

— Вспомнишь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не всё — достаточно. А остальное... мы поможем. Я помню, как ты смеялась. Я помню, как ты плакала. Я помню, как ты училась держать меч. Я помню тебя, Лира. Не тень — человека. Этого достаточно, чтобы ты не исчезла.

Она смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Спасибо, — прошептала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответил он, поднимаясь. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

Часть вторая. Поиски Эрика

IV

Рагнар собрал отряд через час после рассвета. Солнце так и не показалось из-за туч — небо оставалось серым, низким, равнодушным, и в этом свете, в этом ожидании, в этой пустоте было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали. Не от холода — от предчувствия. Слишком тихо было вокруг. Слишком спокойно. Слишком... мёртво.

Лис уже ушла вперёд, к крепости, когда Эйнар ещё спал у входа. Она вернулась через час, бесшумная, как тень, как призрак, как память. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Но надежды в этом взгляде не было. Была тревога.

— Крепость мертва, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я проверила все залы. Все коридоры. Все переходы. Зеркал нет. Трона нет. Даже той чёрной, маслянистой слизи, которая покрывала стены, больше нет. Только камень. Только пыль. Только пустота. Но...

Она замолчала, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — мелькнуло что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх — неуверенность.

— Что? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Говори, Лис. Мы не дети.

— Я не нашла тела, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Лорда Эрика. Его нет среди руин. Нет у главного зеркала. Нет в зале. Нет в коридорах. Я обшарила каждый угол, каждую трещину, каждую тень. Его нет.

Рагнар молчал. Эйнар молчал. Ирис, стоявшая у повозки, подняла голову, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была тревога. Не страх — тревога.

— Как это — нет? — спросила она, и её голос дрогнул. — Он не мог уйти. Он был ранен. Он едва стоял. Он не мог пройти через завал. Не мог открыть дверь. Не мог...

— Мог, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он — хранитель этого места. Он знал каждый проход, каждый тайный ход, каждую щель. Если кто и мог выжить после взрыва трона — то он. Он ушёл. Не в крепости — под ней. Или за ней. Или внутри неё. Но он ушёл.

V

Они вошли в крепость втроём — Эйнар, Лис и Рагнар. Лира хотела идти с ними, но Ирис запретила: «Ты едва стоишь. Ты не сможешь держать меч. Ты будешь обузой». Лира не спорила. Только сжала челюсти и осталась у входа, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала с земли у трона. Маленький, острый, почти игрушечный. Но она знала: такой осколок может убить не тело — память. Если Эрик вернётся — она будет готова.

Главный зал изменился. Неузнаваемо. Трон из осколков исчез — на его месте зияла глубокая, чёрная вмятина, из которой сочился едва заметный, но свежий запах. Не пустоты — озона, как после грозы. Стены, которые раньше были зеркальными, гладкими, маслянистыми, теперь стали шершавыми, серыми, пористыми, как пемза. Семь малых зеркал превратились в семь чёрных провалов — ни стекла, ни рамы, только пустота. Трещины на полу, которые раньше пульсировали голубоватым светом, теперь были просто трещинами — глубокими, узкими, безжизненными.

Лис подошла к тому месту, где раньше стояло главное зеркало. Торцевая стена была цела — каменная, серая, без намёка на то, что здесь когда-то была дверь в пустоту. Но у подножия стены, там, где пол встречался со стеной, она нашла следы.

— Смотри, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар опустился на корточки. Пол был покрыт серой, маслянистой пылью — остатками трона, — но на пыли, в двух шагах от стены, отчётливо виднелись следы. Не отпечатки сапог — полосы. Длинные, тонкие, параллельные, вдавленные в пыль с такой силой, что они дошли до самого камня. Следы ногтей. Человеческих ногтей. Кто-то полз. Кто-то, умирая, цеплялся за пол, пытаясь уползти подальше от места взрыва.

— Он был здесь, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — После взрыва. Он выжил. Выполз из-под обломков. И уполз.

— Но куда? — спросила Лис, и она обвела взглядом зал. — Здесь нет дверей. Нет проходов. Нет щелей. Только камень.

Эйнар поднялся, стряхнул с коленей налипшую пыль. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — направление. Следы ногтей уходили от стены, но не к выходу из зала. Они уходили к восточной стене. К той самой, где раньше не было ничего, кроме гладкого, чёрного камня.

Он подошёл к восточной стене, остановился в шаге. Камень был серым, шершавым, пористым — как и все стены в зале после взрыва. Но в одном месте, на высоте пояса, камень был другого оттенка. Чуть темнее. Чуть плотнее. Чуть... живее, что ли.

— Здесь что-то было, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение. — Дверь. Проход. Арка. Её заложили много лет назад. А потом... кто-то открыл её снова.

Лис подошла к нему, провела пальцами по камню. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — дрожали. Не от холода — от напряжения.

— Я чувствую, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Здесь не камень. Здесь... воздух. Тонкий. Холодный. Почти живой. Там, за стеной, что-то есть. Пустота. Или не пустота — коридор. Или не коридор — ловушка. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он упёрся ладонями в стену. Камень не поддавался — он был твёрдым, как и полагается камню. Но в том месте, где оттенок был темнее, Эйнар чувствовал не холод — тепло. Слабое, едва заметное, но живое.

VI

Рагнар принёс лом — длинный, тяжёлый, из-под обломков повозки. Он упёр его в стену у того места, где оттенок менялся, и навалился всем телом. Камень не треснул — он осыпался. Как песок. Как пепел. Как память, которая умирает, но не хочет исчезать. Серая, маслянистая труха посыпалась на пол, и из-под неё, из этой глубины, из этого ожидания, потянуло холодом. Не тем, стеклянным, маслянистым, который был в зале раньше. Другим. Подземным. Древним. Тем, который был здесь задолго до Корвуса, до Стекла, до пустоты.

В стене открылась арка. Невысокая, узкая, с грубо обтёсанными краями. За ней — темнота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой темноте, в этой глубине, в этом ожидании, Лис увидела не пустоту — ступени. Каменные, стёртые, уходящие вниз.

— Тоннель, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Он ушёл туда. Вниз. Под крепость. В старые шахты. Или в катакомбы. Или в чрево самой скалы.

— Мы должны идти за ним, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — утверждение. — Он жив. Он ранен. Он не сможет уйти далеко. Мы нагоним его. Убьём. Или возьмём в плен. Или узнаем, что он задумал. Но мы должны идти.

Рагнар молчал. Смотрел на арку, на темноту за ней, на ступени, уходящие вниз. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

— Не все, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Не все пойдут. Кто-то должен остаться. Кто-то должен вернуться к перевалам. К союзникам. Рассказать, что здесь произошло. Предупредить.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

Часть третья. След в никуда

VII

Лис спустилась в тоннель первой. Факел в её руке горел тускло, маслянисто, почти не давая света, но она не жаловалась. Разведчики не жалуются. Они делают своё дело и уходят. Или остаются. Какая разница?

Ступени были старыми, стёртыми, покрытыми тонким слоем серой, маслянистой пыли. Они уходили вниз, в темноту, и Лис считала их, чтобы не потерять направление. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. На пятидесятой ступени тоннель расширился, превратившись в узкий, низкий коридор с грубо обтёсанными стенами. Стены были не каменными — земляными, глиняными, с вкраплениями слюды и кварца. Они блестели в свете факела, как звёзды, как осколки, как память, которая умирает, но не хочет исчезать.

Она подняла руку — сигнал остановки. Эйнар замер, Рагнар замер. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой тишине, в этой глубине, в этом ожидании, Лис услышала не пустоту — дыхание. Слабое, прерывистое, почти нечеловеческое. Кто-то был впереди. Живой. Или не живой — но дышащий. Какая разница?

— Он там, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В конце коридора. Я слышу его. Он не двигается. Лежит. Или сидит. Или ждёт. Какая разница?

Эйнар шагнул вперёд, обходя Лис. Его правая рука сжимала стальной меч, левая культя молчала. Он не знал, что найдёт в конце этого тоннеля. Может быть, умирающего Эрика, который будет молить о пощаде. Может быть, его тень, которая будет ждать, чтобы напасть. Может быть, пустоту. А может быть, ничего. Какая разница?

Они прошли ещё пятьдесят шагов. Коридор закончился тупиком — глухой, земляной стеной, из которой торчали корни каких-то древних, давно умерших растений. Но у подножия стены, на глиняном полу, лежало что-то тёмное, бесформенное. Лис подняла факел выше, и свет упал на...

Чёрный плащ. Рваный, прожжённый, покрытый серой пылью. Тот самый, в котором лорд Эрик вышел из зеркала в первый раз. Он лежал на полу, смятый, пустой, как сброшенная змеиная кожа. Но рядом с ним — следы. Не полосы от ногтей — отпечатки сапог. Чёткие, глубокие, свежие. Они уходили не обратно, к лестнице, а... в стену.

— Он прошёл сквозь землю, — сказал Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Или не прошёл — его провели. Или не его — его тень. Какая разница?

Лис опустилась на корточки, провела пальцами по отпечаткам. Пальцы были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, она чувствовала не пустоту — направление. Следы уходили не в стену — вдоль неё, вправо, туда, где в глине была едва заметная расселина, почти незаметная, если не знать, куда смотреть.

— Там, — сказала она, и она указала на расселину. — Он ушёл туда. Не один — с кем-то. Следы двойные. Один тяжёлый, широкий, сбитый — его. Второй — лёгкий, почти невесомый, босой. Её. Тени. Отражения. Того самого, которое вышло из малого зеркала. Оно не рассыпалось. Оно идёт с ним. Или ведёт его.

VIII

Эйнар приказал вернуться на поверхность. Не потому, что боялся — потому, что понял: погоня в темноте, без карты, без припасов, без поддержки, — это самоубийство. А самоубийством он не занимался даже в самые чёрные дни.

Они вышли из крепости, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Но в этом тепле, в этом свете, в этом ожидании, не было ничего, кроме усталости. Та же, что у Эйнара. Та же глубокая. Та же тяжёлая.

В лагере Ирис уже накормила раненых, перевязала тех, кому нужны были свежие бинты, и теперь сидела у повозки, глядя на восток. Лира сидела рядом, прислонившись плечом к её плечу, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете заката. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Он жив? — спросила Ирис, когда Эйнар подошёл. — Эрик? Вы нашли его?

— Жив, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или не жив — но дышит. Какая разница? Он ушёл в старые тоннели под крепостью. След ведёт вглубь Ущелья. Туда, где даже карты Альрика нет. Туда, где, может быть, нет ничего. А может быть, есть что-то, что страшнее пустоты.

— Мы должны идти за ним, — сказала Лира, и её голос был твёрдым, почти стальным. — Он мучил меня десять дней. Он украл мою память. Он хотел воскресить Корвуса. Я не позволю ему уйти. Я пойду с вами.

— Нет, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не пойдёшь. Ты нужна здесь. С Ирис. С ранеными. Если мы не вернёмся через три дня — ты поведёшь отряд к перевалам. К союзникам. Расскажешь всё. О троне. О зеркалах. Об Эрике. О том, что мы сделали. О том, что мы не сдались.

Лира смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не брал её с собой. От того, что он оставлял её. От того, что она снова была бесполезной.

— Ты не оставляешь меня, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Ты даёшь мне задание. Самое важное. Помнить. Рассказать. Предупредить. Это не трусость, Эйнар. Это... ответственность.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

Часть четвёртая. Разделение отряда

IX

Эйнар созвал совет. Лис, Рагнар, Ирис, Лира. Альрик сидел в стороне, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. Он не спал. Никогда не спал, когда чувствовал опасность. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть.

— Мы разделимся, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Основной отряд уходит к перевалам. К союзникам. С вами — раненые, Лира, Альрик, все, кто не может держать оружие. Ирис ведёт вас.

— Я не поведу, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я остаюсь с тобой. Ты нужен мне живым. Если ты умрёшь там, в этих тоннелях, я не прощу себе, что не была рядом.

— Ты нужна раненым, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — У них нет мази, нет бинтов, нет лекарств. Только ты. Если ты уйдёшь со мной — они умрут. Я не хочу, чтобы они умирали. Я хочу, чтобы они жили. Даже если для этого мне придётся идти без тебя.

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова был прав. Снова. Как всегда.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Моя левая рука мертва, но правая ещё помнит, как держать меч. Я не буду обузой.

— Ты не обуза, — сказал Эйнар, и он положил руку на здоровое плечо Рагнара. — Ты — брат. Мы идём вместе. Я, ты и Лис. Трое. Остальные — к перевалам.

X

Лис подошла к карте, нарисованной углём на бересте — последней, которая осталась от Альрика. Карта была старой, потрёпанной, с пометками красным углём, которые кто-то сделал много лет назад. На ней было отмечено Ущелье Чёрного Ворона, крепость, несколько троп и... ничего. Только вопрос, нарисованный дрожащей рукой: «Что здесь?»

— Тоннели уходят на юг, — сказала Лис, и она провела пальцем по карте, туда, где не было ни линий, ни пометок, ни вопросов. — Под землёй. Под скалами. Под всем Ущельем. Они ведут вглубь, в старые шахты, которые вырубили ещё до Корвуса. Говорят, там есть целый город. Подземный. Забытый. Похороненный заживо.

— Город? — переспросил Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Подземный город? Забытый? Похороненный заживо? И туда уполз раненый Эрик? Звучит как ловушка.

— Звучит как правда, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Если он хочет спрятаться — он спрячется там, где никто не найдёт. Если он хочет построить новый трон — он построит его там, где ни одно зеркало не отражает солнце. Если он хочет воскресить Корвуса — он сделает это там, где пустота глубже всего. Мы должны идти. Не завтра — сегодня. Пока след свежий. Пока он не восстановил силы. Пока мы ещё можем его догнать.

Эйнар смотрел на карту, на вопрос, нарисованный дрожащей рукой, на пустоту, которая начиналась там, где заканчивались линии. «Что здесь?» — спрашивал кто-то много лет назад. И никто не ответил. Потому что никто не вернулся.

— Мы идём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сегодня. Через час. Я, Лис и Рагнар. Остальные — к перевалам. Встретимся у союзников через неделю. Или не встретимся — но попытаемся. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лира, и она поднялась. Её ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Но она стояла. Она стояла. Это было главным.

XI

Прощание было коротким. Ирис обняла Эйнара — не как любовница, не как друг, как солдат обнимает солдата перед боем. Крепко, по-мужски, без лишних слов.

— Возвращайся, — сказала она, и её голос был твёрдым, почти стальным. — Не через три дня — через два. Если не вернёшься — я приду за тобой. Одна. В эти тоннели. В этот подземный город. В эту пустоту. И найду. Живого или мёртвого. Или не найду — но попытаюсь. Какая разница?

— Никакой, — ответил он, и он поцеловал её в лоб. Нежно, почти невесомо, как целуют ребёнка перед сном. — Жди. Я вернусь.

Лира подошла к нему, протянула обсидиановый осколок — тот самый, который держала в руке всё это время.

— Возьми, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Он убивает память. Если встретишь Эрика — ударь его этим осколком. Не в сердце — в имя. Он забудет, кто он. Забудет, зачем он здесь. Забудет, как дышать. И умрёт. Не сразу — но умрёт. Клянусь.

Эйнар взял осколок. Он был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — тепло. Её тепло. Лиры. Волчицы. Той, кто не сдалась.

— Спасибо, — сказал он, и он спрятал осколок за пазуху, туда, где под рубахой билось сердце. Бледно, редко, почти беспомощно. Но билось.

XII

Отряд выступил через час. Ирис вела «Волков» на северо-запад, к перевалам, к союзникам, к дому. Лира шла рядом с ней, опираясь на плечо, и её шаги были тяжёлыми, но ровными. Она не обернулась. Не попрощалась. Она просто шла, и её тень — чёрная, длинная, почти живая — тянулась за ней, как обещание, как клятва, как надежда, которая умирает, но не хочет сдаваться.

Эйнар смотрел им вслед, пока последняя повозка не скрылась за скалами. Потом повернулся к крепости. К арке в стене. К темноте, которая ждала.

— Идём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Лис шагнула в арку первой. Рагнар — за ней. Эйнар — последним. Тьма сомкнулась над ними, отрезая путь назад.

Часть пятая. Вход вглубь

XIII

Тоннель под крепостью был не таким, как тот, что вёл в Тронный зал. Тот был гладким, скользким, почти живым — с чёрными, маслянистыми стенами, которые блестели в свете факелов, как зеркало, как лёд, как пустота. Этот был грубым, земляным, с низким потолком, за который цеплялись корни, и с полом, на котором вязли сапоги. Пахло здесь не пустотой — гнилью. Старой, застоявшейся, почти сладковатой. Как в склепе, где хоронили много лет подряд, а потом забыли закрыть дверь.

Лис шла первой. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И следы.

Следы были чёткими, свежими — Эрик не прятался, не заметал за собой, не боялся погони. Он шёл быстро, широкими шагами, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. В таких местах следы становились глубже — он опирался на руки, садился на корточки, прижимался спиной к стене. А потом шёл дальше. И рядом с его следами — всегда, на расстоянии вытянутой руки — были другие. Лёгкие, почти невесомые, босые. Следы его тени. Отражения, которое не рассыпалось после взрыва трона. Которое шло с ним. Или вело его.

— Они вдвоём, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Он и его тень. Они не разделились. Они идут вместе. Как братья. Как враги. Как одно целое. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он ускорил шаг.

XIV

Тоннель разветвился через час. Три прохода — узких, тёмных, одинаковых. Лис остановилась, прислушалась. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой тишине, в этой глубине, в этом ожидании, она услышала не пустоту — капли. Вода капала где-то в правом проходе. Редко, тяжело, как падают камни, как падают слёзы, как падает память, когда некому её держать.

— Там вода, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В правом проходе. Подземный ручей. Или колодец. Или что-то, что было водой, когда этот город был живым.

— Эрик не пойдёт к воде, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Он боится отражений. А вода отражает. Даже мутная. Даже чёрная. Даже мёртвая.

— Тогда он пошёл в левый, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Там темнее. Там уже. Там страшнее. Он хотел спрятаться. Он выбрал левый.

Лис смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Я пойду первой, — сказала она, и она шагнула в левый проход.

XV

Левый проход был узким, низким, давящим. Стены сходились так близко, что плечи касались земли, и идти можно было только боком. Факел почти погас — воздуха не хватало, и пламя билось в агонии, как птица в клетке, как память в пустоте, как имя в забвении. Лис шла медленно, осторожно, прощупывая пол перед собой ножом. Нож был обсидиановым — коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Нож не блестел в свете умирающего факела — он впитывал его, превращал в пустоту, в ожидание, в страх.

Проход расширился внезапно. Стены разошлись, потолок поднялся, и они оказались в круглой пещере — не естественной, вырубленной, с грубыми, неровными стенами и полом, выложенным каменными плитами. Плиты были старыми, стёртыми, покрытыми тонким слоем серой, маслянистой пыли. На некоторых плитах — руны. Древние, почти стёртые, но всё ещё различимые. Альрик рассказывал о таких. Это была письменность Старого Домена — тех, кто жил здесь до Корвуса, до Стекла, до пустоты.

— Что здесь? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— Город, — ответила Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Подземный город. Забытый. Похороненный заживо. Мы нашли его, Рагнар. Мы нашли то, что искали. Или не искали — но нашли. Какая разница?

Эйнар прошёл вперёд, к центру пещеры. Там, на полу, лежал ещё один клочок чёрного плаща — такой же, как тот, что они нашли у входа в тоннель. Рваный, прожжённый, покрытый пылью. Но рядом с ним — не следы. Кровь. Свежая, тёмная, почти чёрная. Она не впиталась в пыль — она лежала на ней, как масло на воде, переливаясь в свете факела холодным, голубоватым светом.

— Он здесь, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Недалеко. Ранен. Кровь не засохла — ей несколько часов. Мы нагоним его. Сегодня. Или завтра. Или никогда. Но мы попытаемся.

XVI

Они двинулись дальше. Пещера переходила в тоннель — такой же узкий, низкий, давящий, но с более ровными стенами, на которых иногда встречались те же руны. Лис читала их не понимая — она не знала языка Старого Домена. Но она чувствовала. В каждой руне, в каждом знаке, в каждой линии было что-то, от чего её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — начинал слезиться. Не от боли — от узнавания. Она не понимала, что читает, но она знала, что это — предупреждение. «Не входи. Не ищи. Не трогай. Здесь — смерть. Или хуже — память, которая убьёт тебя, прежде чем ты успеешь забыть».

— Мы близко, — сказала Лис, и её голос дрогнул — впервые за много дней, впервые с тех пор, как она взяла в руки нож. — Я чувствую его. Не запах — присутствие. Он где-то там, впереди. За следующим поворотом. Или за следующим. Или за следующим. Но он там. И он не один.

Тоннель закончился тупиком. Глухой, земляной стеной, из которой торчали корни. Но в этой стене, на высоте пояса, была щель. Узкая, длинная, почти незаметная, если не знать, куда смотреть. Из щели, из этой глубины, из этого ожидания, тянуло холодом. Не тем, стеклянным, маслянистым, который был в Тронном зале. Другим. Подземным. Древним. Тем, который был здесь задолго до Корвуса, до Стекла, до пустоты.

— Он прошёл здесь, — сказал Эйнар, и он просунул руку в щель. Пальцы встретили пустоту — не воздух, не камень, не воду. Пустоту. Абсолютную, всепоглощающую, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он почувствовал не пустоту — имя. Своё имя. Кто-то звал его из темноты. Тихо, далёко, почти не слышно. Но звал.

— Эйнар, — сказал кто-то, и голос этот был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Эйнар, иди сюда. Я жду. Я всегда жду.

Часть шестая. Тень в темноте

XVII

Из щели, из этой глубины, из этого ожидания, показалась рука. Длинная, тонкая, бледная, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались не ногтями — осколками стекла. Чёрного, маслянистого, пульсирующего. Она вцепилась в край щели и потянула. Стена не треснула — она рассыпалась. Как песок. Как пепел. Как память, которая умирает, но не хочет исчезать. Серая, маслянистая труха посыпалась на пол, и из-под неё, из этой глубины, из этого ожидания, вышел человек.

Это был не Эрик. Выше, шире в плечах, в разорванном, прожжённом чёрном плаще, который висел на нём, как саван на мертвеце. Лицо было скрыто капюшоном — тёмным, надвинутым глубоко, так, что не было видно ни глаз, ни рта, ни возраста. Но руки... руки были открыты. Длинные, тонкие, бледные, с неестественно длинными пальцами. Те самые, которые Лис видела у отражения лорда Эрика. Те самые, которые вышли из малого зеркала. Те самые, которые не рассыпались после взрыва трона.

— Ты, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — утверждение. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты — его отражение. Ты — то, что вышло из малого зеркала. Ты — тень, которая не исчезла. Ты — ложь, которая притворяется правдой. Ты — ошибка. Исключение. То, чего не должно было быть.

Фигура подняла голову. Капюшон откинулся назад, открывая лицо.

Оно было гладким. Серым. Маслянистым. Без глаз, без рта, без носа. Только трещины там, где должны быть глаза. Тонкие, длинные, почти незаметные. Из трещин, из этой глубины, из этого ожидания, сочился свет. Холодный, голубоватый, почти живой. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти, которая умирает, но не хочет исчезать.

— Он не мёртв, Пророк, — сказала тень, и её голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Но в этом голосе, в этой ровности, в этом спокойствии, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Но он не жив. Он там, в глубине. Строит новый трон. Из своей памяти. Из своей боли. Из своего имени. Иди за мной. Я покажу дорогу. Или не покажу — но приведу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он поднял меч. Сталь блеснула в свете умирающего факела, и на лезвии не было пыли. — Но я не пойду за тобой. Ты — ложь. Ты — ошибка. Ты — то, что должно было исчезнуть вместе с троном. Я убью тебя. Здесь. Сейчас. Мечом. Без дара. Как учили в первый день. Ты готов, тень?

Тень смотрела на него из своих трещин — из этой глубины, из этого ожидания, из этой пустоты. И в этих трещинах, в этом свете, в этом страхе, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

— Готов, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Но ты не убьёшь меня, Пророк. Потому что если ты убьёшь меня — ты убьёшь и его. А он нужен тебе живым. Чтобы узнать, что он задумал. Чтобы остановить его. Чтобы не дать пустоте вернуться. Ты не убьёшь меня. Ты пойдёшь за мной. Потому что если не ты — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что ты — Эйнар. Зеркальный Пророк. И ты не сдаёшься.

Она развернулась и шагнула в темноту. Тоннель открылся перед ней — не рассыпался, не треснул, не исчез. Просто стены раздвинулись, потолок поднялся, и вместо тупика появился проход. Узкий, тёмный, скользкий. Уходящий вглубь. В город. В память. В пустоту.

Эйнар смотрел ей вслед, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Он принял выбор. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Идём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — За ней. В глубину. К Эрику. К новому трону. К концу — или началу. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он поднял меч.

— Никакой, — ответила Лис, и она сжала в руке обсидиановый нож.

Они шагнули в темноту. За тенью. За надеждой. За памятью. Которая умирает, но не хочет сдаваться.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 41

ГЛАВА 42. ЛИРА ВЕДЁТ ОТРЯД

Короткий путь, но опасный (обвалы, хищники)

Часть первая. Выбор

I

Лира проснулась от того, что кто-то тронул её за плечо. Не грубо — осторожно, как трогают спящего, когда знают, что он может проснуться с криком. Она не закричала. Только открыла левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках, — и посмотрела на Ирис.

Та сидела на корточках рядом, её лицо было бледным, почти прозрачным в сером предрассветном свете, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая, наконец-то, начала возвращаться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться.

— Ты нужна мне, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не здесь — там. Впереди. Раненые не дойдут. Трое уже едва стоят, один при смерти. Если мы пойдём обычной дорогой — через северные осыпи, к перевалам, — нам понадобится четверо суток. Четверо суток, Лира. Твоя повязка на плече продержится ещё день, не больше. У Гуннара скверна поднялась выше колена — через два дня он начнёт забывать своё имя. У Сверри рана гноится, и у меня нет лекарств. Четверо суток — это смертный приговор.

Лира села. Её ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Она не спала третью ночь подряд — не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей снился трон. Не тот, который взорвался, — новый. Чёрный, маслянистый, пульсирующий. На нём кто-то сидел. Не Эрик — другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Она смотрела на Лиру из темноты, и в её взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая.

— Я знаю другой путь, — сказала Лира, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным.

Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — мелькнуло что-то живое. Не надежда — вопрос.

— Какой?

Лира закрыла глаза. Вспомнила. Не всё — достаточно. Бьорн. Его голос. Его руки — грубые, сильные, с мозолями на ладонях. Как он вёл её по этой тропе много лет назад, когда она была ещё девчонкой и боялась темноты. «Запомни это место, — сказал он тогда, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Если когда-нибудь понадобится уйти быстро — не ищи дорог, ищи щелей. Здесь, в Ущелье, есть старые рудокопные тропы. Они опасные — обвалы, хищники, — но короткие. Я покажу тебе один раз. Запомни».

Она запомнила.

— На юго-востоке, — сказала Лира, открывая глаза. — От нашего лагеря — три часа быстрым шагом до входа. Тропа идёт через скальные навесы, старый рудокопный мост и сухие русла. Она сокращает путь на двое суток. Если мы выступим сейчас — послезавтра утром будем у перевалов.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую осторожность.

— Бьорн водил меня здесь. Когда я была ребёнком. Он сказал: «Запомни». Я запомнила.

Ирис смотрела на неё долго, изучающе. Потом медленно покачала головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Бьорн мёртв, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Ты помнишь его, но он не может провести нас. Ты говоришь, что помнишь тропу, но ты была там ребёнком. Ты говоришь, что она короткая, но опасная. Ты говоришь, что мы спасём раненых, но ты не знаешь, что нас ждёт. Почему я должна тебе верить?

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Правда.

— Потому что если мы пойдём обычной дорогой — они умрут, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Все четверо. Я знаю. Ты знаешь. Мы не дотащим их. А если мы пойдём моей тропой — они могут выжить. Не обязательно выживут, но могут. Это шанс. Небольшой. Хрупкий. Почти невидимый. Но шанс. Ты готова рискнуть?

Ирис смотрела на неё. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Ирис медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и её голос был твёрдым, почти стальным. — Веди. Но помни: если ошибёшься — отвечаешь не перед Эйнаром. Передо мной. А я не прощаю ошибок, которые стоят жизней.

— Я не ошибусь, — ответила Лира, и она поднялась.

Ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Но она стояла. Она стояла. Это было главным.

II

Лагерь проснулся через четверть часа. Люди выходили из палаток, из-за камней, из-за повозок, и их лица были бледными, усталыми, почти прозрачными в сером предрассветном свете. Они не знали, что случилось. Они боялись. Они ждали. Они надеялись. Но надежды было мало. Слишком мало.

Ирис собрала отряд. Двенадцать «Волков» — те, кто мог ещё держать оружие, кто не боялся темноты, кто не спрашивал, зачем они идут. Трое тяжелораненых — Гуннар, Сверри и молодой парень по имени Эрленд, которого скверна поднялась выше пояса. И один при смерти — старый воин по имени Олаф, тот самый, который учил Эйнара держать меч в Тракте много лет назад. Его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он не спал — он ждал. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы идём другим путём, — сказала Ирис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Лира знает короткую тропу. Через скальные навесы, старый мост и сухие русла. Двое суток — и мы у перевалов.

— А если она ошибётся? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Если она ошибётся — мы умрём, — ответила Ирис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но если мы пойдём обычной дорогой — мы умрём тоже. Только медленнее. И хуже. Потому что наши раненые будут умирать у нас на руках, а мы не сможем им помочь. Я выбираю быструю смерть. Или быструю победу. Какая разница?

— Никакой, — ответил тот же «Волк», и он поднял копьё.

Отряд выступил через час.

III

Лира шла первой. Её шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — она не опиралась на посох, не смотрела под ноги, не оглядывалась. Её левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала тропу. Ту самую, которую показал ей Бьорн много лет назад. Ту, которую она помнила. Не всю — достаточно.

За ней шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, потому что если она остановится — отряд остановится. А если отряд остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

За Ирис шли «Волки» с носилками. Гуннар, Сверри и Эрленд лежали на них, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Замыкал колонну Олаф. Он не лежал на носилках — он шёл. Его ноги дрожали, спина болела, голова кружилась, но он шёл. Потому что если он остановится — он умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

— Долго ещё? — спросил он, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья.

— Час, — ответила Лира, не оборачиваясь. — Или два. Или три. Какая разница?

— Никакой, — ответил Олаф, и он ускорил шаг.

Тропа, которую выбрала Лира, была старой, почти забытой — она вилась между камнями, поднималась на осыпи, спускалась в сухие русла ручьёв, и местами её было почти не видно. Но Лира вела уверенно, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал землю, стены, горизонт. Она искала приметы. Те самые, которые Бьорн показывал ей много лет назад. «Смотри на камни, — говорил он. — Если камень лежит ровно — по нему ходили. Если камень повёрнут — его не трогали. Иди по ровным».

Лира шла по ровным.

Часть вторая. Каменное дыхание

IV

Они вышли к расселине через два часа. Солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

Расселина была узкой, почти вертикальной, заваленной камнями. Вход в неё был похож на пасть спящего зверя — тёмный, маслянистый, почти живой. Но в этой тьме, в этой глубине, в этом ожидании, не было пустоты. Был камень. Только камень. И тишина.

— Здесь, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Тропа начинается за этой расселиной. Дальше — скальные навесы, старый мост и сухие русла. Бьорн говорил, что это самое опасное место на всём пути. Не потому, что там трудно идти. Потому, что там легко упасть. А если упадёшь — никто не найдёт. Даже память.

Ирис подошла к расселине, посмотрела вверх. Стены уходили в небо — серое, низкое, равнодушное. Камни торчали из них, как зубы, как клыки, как память. Она не видела дна — только темноту. Абсолютную, всепоглощающую, без границ, без оттенков, без дна.

— Идём, — сказала Ирис, и её голос был твёрдым, почти стальным. — Быстро. Молча. Не оглядываться. И не смотреть вниз.

Отряд втянулся в расселину. Люди шли по одному, прижимаясь к стенам, и их шаги были тихими, почти бесшумными. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только хруст гравия под сапогами. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Лира шла первой. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала движение. Искала трещины. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

V

Первый обвал случился через полчаса.

Лира услышала его за секунду до того, как камни посыпались сверху. Это был не грохот — шёпот. Тонкий, сухой, почти невесомый. Шёпот камней, которые теряют опору. Она слышала его во сне. Она помнила его с детства. Бьорн учил её слушать камень. «Камень не молчит, — говорил он. — Он говорит. Только очень тихо. Если научишься слышать — никогда не попадёшь под обвал».

Она научилась.

— Назад! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — К стене! Жмитесь к стене! Щиты вверх!

Отряд замер. Люди прижались к скале, подняли щиты. Сверху, с высоты тридцати, сорока, пятидесяти футов, посыпались камни. Не большие — мелкие, но острые, как осколки, как слёзы, как память. Они ударяли в щиты, в шлемы, в плечи. Кто-то вскрикнул — не от боли, от страха. Кто-то застонал — камень попал в руку, сломал палец. Кто-то промолчал — камень попал в голову, и он упал, и его лицо — бледное, веснушчатое, почти детское — скрылось в пыли.

Ирис бросилась к нему, перевернула на спину, проверила пульс. Пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Но был.

— Жив! — крикнула она, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Жив, идиот! Не вздумай умирать!

Обвал кончился так же внезапно, как и начался. Камни перестали падать. Пыль осела. Тишина стала плотной, как смола. Лира поднялась, стряхнула с коленей налипшую пыль. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

— Потери? — спросила она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Один ранен, — ответила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Молодой «Волк» по имени Эрленд. Камень попал в голову. Сотрясение. Будет жить. Остальные целы.

— Хорошо, — сказала Лира, и она повернулась к расселине. — Идём дальше. Быстро. Обвал мог привлечь внимание.

— Внимание чего? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Того, кто живёт в этих камнях, — ответила Лира, и она шагнула вперёд.

VI

Они вышли из расселины через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную полку, которая вилась по склону скалы. Слева — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. Справа — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Лис — та самая, разведчица, которая осталась с Эйнаром, — была в отряде Ирис. Эйнар отправил её с ними, сказав: «Ты нужна Ирис. Твои глаза видят то, чего не видят другие. Ты будешь её правой рукой». Лис не спорила. Она взяла свой обсидиановый нож, короткий, широкий, с чёрной рукоятью, и пошла. Теперь она шла сразу за Лирой, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть.

— Лис, — сказала Лира, не оборачиваясь, — ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Следы. На влажной глине. Не людей — зверей. Когти. Длинные, глубокие. Свежие. Им не больше четырёх часов.

— Хищники? — спросила Ирис, и её голос дрогнул.

— Хищники, — ответила Лис, и она опустилась на корточки, провела пальцами по следу. Пальцы были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. — Но не тени. Живые. Искалеченные скверной, но живые. Голодные. Злые. Опасные.

— Сколько их? — спросила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Следы старые. Часть стёрта обвалом. Но те, что остались, ведут вглубь. Туда, куда мы идём. Они ждут. Они знают, что мы идём. Они голодны.

Лира молчала. Смотрела на тропу впереди. Она сужалась всё больше, превращаясь в каменную полку шириной не больше трёх шагов, с одной стороны — стена, с другой — обрыв. И на этой полке, на разной высоте, лежали камни. Не те, что упали сверху случайно, и не те, что выветрились из скалы за тысячи лет. Они лежали слишком ровно, слишком правильно, слишком аккуратно, как будто их кто-то положил сюда, как будто их кто-то ждал. Чёрные, маслянистые, почти живые.

— Идём, — сказала Лира, и она шагнула вперёд. — Быстро. Молча. Не оглядываться. Если звери нападут — бейте в глаза. Они боятся света. И не смотрите им в глаза — они крадут память.

Часть третья. Хищники

VII

Запах скверны Лис учуяла за минуту до того, как звери бросились из бокового хода. Он был сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но не мёртвым, не выветрившимся — живым. Свежим. Горячим. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась.

— Стоять! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Они здесь! Слева! Щиты вверх!

Первая тварь вылетела из расщелины, как чёрная молния. Она была не похожа на тех хищников, которых они встречали раньше. Не волк, не ящерица, не медведь — нечто среднее, спрессованное из нескольких зверей, искалеченных скверной, но не ставших пустотой. Шерсть — чёрная, маслянистая, почти живая — пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. Глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Как у двойника. Как у тени. Как у пустоты.

Она бросилась на Лиру.

Лира не отступила. Она стояла, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала с земли у трона. Маленький, острый, почти игрушечный. Но она знала: такой осколок может убить не тело — память. Она не била в тело. Она била в тень.

Осколок вошёл в серую, маслянистую плоть тени, как нож в масло, и тварь замерла. Её пустые глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — расширились. В них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. А потом она рассыпалась. Не в кровь — в пыль. Серую, маслянистую, почти живую. Пыль осела на сапоги Лиры, на её руки, на её лицо. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

— Вторая! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Справа! Берегись!

Вторая тварь вылетела из другой расщелины, бросилась на «Волков», которые несли носилки с Гуннаром. Они успели опустить носилки, поднять копья. Копья вошли в тело твари, но она не остановилась — она рванулась вперёд, и копья сломались, как спички, как кости, как память.

— Клинками! — крикнула Лис, и она бросилась на тварь с ножом. — Бейте в глаза! Не в тело — в глаза!

Она ударила. Нож вошёл в правый глаз твари, и та замерла. Её тело задрожало, забилось в конвульсиях, а потом рассыпалось — не в пыль, в осколки. Стеклянные, чёрные, маслянистые осколки брызнули во все стороны, и каждый осколок превратился в новую тварь. Меньше, чем первая. Быстрее. Злее. Голоднее.

— Не рубите! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Не рубите, идиоты! Только отбивайтесь! Не дайте им коснуться! Они размножаются от ударов! Как двойники! Как тени! Как пустота!

«Волки» сомкнули строй. Щиты — к щитам, копья — вперёд. Твари накатывали волнами, но строй держался. Каждый раз, когда кто-то из «Волков» падал, его место занимал другой. Каждый раз, когда кто-то из тварей подходил слишком близко, его встречали копья. Они держались. Они держались, потому что если они не удержатся — умрут все. А умирать они не хотели.

VIII

Третья тварь была самой большой. Она вышла из глубины тоннеля, когда отряд уже почти отбил атаку. Она была выше человека, с длинной, тонкой шеей и пустыми глазами, которые пульсировали в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. Она смотрела на Лиру, и в её взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И голод.

— Лира, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Отойди. Это не твоя. Это моя.

Она шагнула вперёд. Её нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который она носила с Терновой Гривы, — блеснул в сером свете. Она не боялась. Не могла. Слишком много ран, слишком много крови, слишком много потерь. Она устала бояться. Она хотела только одного — защитить.

— Ирис, нет! — крикнула Лира, но было поздно.

Тварь бросилась на Ирис. Ирис ушла вниз, пропустила удар над головой, и рубанула тварь по ногам. Клинок вошёл в серую плоть, как нож в масло, и тварь закричала. Её крик был не человеческим — стеклянным. Тонким, болезненным, почти невыносимым. Она упала на колени, её глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — расширились, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

Ирис добила её ударом в глаз.

Тварь рассыпалась. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода залила пол, поднялась до щиколоток, до колен, до пояса. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впитывалась в кожу, в память, в имя.

— Назад! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Назад, к стене! Вода не должна коснуться ран!

«Волки» отступили к стене. Вода стояла у их ног, но не поднималась выше. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

IX

Потери были: один убитый — молодой «Волк» по имени Хальвдан, тот самый, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Его тело лежало у стены, лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна добралась до сердца. Он не кричал. Не стонал. Не молился. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Трое тяжело ранены — Гуннар, Сверри и молодой парень по имени Эрленд. Скверна проникла глубоко, в кровь, в память, в имя. Ирис обработала их раны, влила в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Двое легко ранены — царапины, ушибы, чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

Ирис стояла у стены, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Лиру, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не усталость — вопрос.

— Ты знала, что они нападут? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Знала, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Бьорн говорил. Он сказал: «В этих тоннелях живут звери. Не тени — живые. Они не нападают, если не чувствуют страха. Если ты боишься — ты умрёшь. Если не боишься — они пройдут мимо». Я не боялась. И мы выжили.

— Не все, — сказала Ирис, и она посмотрела на тело Хальвдана.

— Не все, — согласилась Лира, и она опустилась на корточки рядом с телом. — Но мы не могли спасти всех. Никогда не могли. Мы можем только помнить. Я буду помнить его имя. Хальвдан, сын Эйрика. Тот, кто пел у костра. Я помню. Клянусь.

Она поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Посмотрела на тропу впереди. Она сужалась всё больше, превращаясь в каменную полку, которая вела к старому рудокопному мосту.

— Идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Хальвдан умер. Остальные живы. Мы не можем ждать. Нужно идти дальше. Пока звери не вернулись. Пока скверна не поднялась выше. Пока мы ещё можем.

Часть четвёртая. Мост над пропастью

X

Мост оказался старым. Очень старым. Старше, чем Корвус. Старше, чем Чёрный Пик. Старше, чем пустота, которую они знали. Его строили ещё в те времена, когда Домены не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с отражениями. Две каменные опоры — одна на этом берегу, другая на том, — держали толстые, скрученные из сотен прядей канаты. Канаты были чёрными, маслянистыми, пропитанными чем-то, что не было смолой. Настил — из старых, почерневших досок, — местами провалился, местами торчал щепой, и сквозь щели виднелась пропасть. Чёрная, маслянистая, неподвижная.

Пропасть не имела дна. Только тьма. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

— Мост, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Он держится на честном слове. Или не держится — но стоит. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лира, и она подошла к краю, посмотрела вниз. — Бьорн говорил: «Ходить по одному, не останавливаясь. Если почувствуешь скрип — беги. Если доска прогибается — не наступай. Если канат дрожит — жди». Я пойду первой. Лис — за мной. Ирис — в центре, с ранеными. Остальные — замыкают.

— А если мост рухнет? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Тогда мы упадём, — ответила Лира, и она шагнула на мост.

XI

Доска под её ногой не скрипнула — она застонала. Тонко, болезненно, почти по-человечески. Лира замерла на мгновение, прислушалась. Тишина. Только ветер в ущелье. Только вибрация канатов. Только её собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Она сделала второй шаг. Третий. Четвёртый. Мост раскачивался под её ногами, но она не останавливалась. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел только вперёд. На противоположный берег. На цель. На надежду.

Лис пошла за ней. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся её сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

За Лис пошла Ирис. За Ирис — «Волки» с носилками. За ними — остальные. Мост скрипел, канаты вибрировали, доски прогибались, но никто не останавливался. Они шли, потому что если они остановятся — мост рухнет. А если мост рухнет — они умрут. А умирать они не хотели. Не здесь. Не сейчас. Не в этой пропасти.

На середине моста Лира почувствовала взгляд.

Он был не сверху, не снизу, не спереди, не сзади. Он был везде. В камнях, в канатах, в досках, в воздухе. Кто-то смотрел на неё. Кто-то, кто был в этой пропасти задолго до того, как первые люди пришли в эти горы. Кто-то, кто ждал. У кого было время. Вечность.

Она не обернулась. Не посмотрела вниз. Не остановилась. Она помнила, что говорил Бьорн. «Если почувствуешь взгляд — не ищи его. Смотри вперёд. Тот, кто смотрит, питается твоим страхом. Если ты не боишься — он не тронет».

Она не боялась.

Она сделала шаг. Второй. Третий. Мост под её ногами заскрипел громче, канаты задрожали сильнее, но она не останавливалась. Она шла. Потому что если она остановится — за ней остановятся другие. А остановиться сейчас означало смерть. Не её — всех.

XII

Последняя доска перед противоположным берегом проломилась под ногой Лиры.

Она не успела вскрикнуть — только почувствовала, как земля уходит из-под ног, как канат обжигает ладони, как тело повисает над пропастью. Пальцы правой руки — тонкие, бледные, с длинными ногтями — вцепились в канат, и она повисла. Канат скрипел, вибрировал, но держал.

— Лира! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду!

Она бросилась к краю обрыва, упала на живот, протянула руку. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — сжали запястье Лиры. Она потянула.

— Держись, идиотка! — крикнула Ирис, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным. — Не смей умирать! Ты нужна нам живой!

Лира не ответила. Не могла. Она смотрела вниз, в пропасть, в пустоту. Там, в темноте, в глубине, в ожидании, кто-то был. Не тень, не двойник, не пустота. Кто-то живой. Кто-то, кто смотрел на неё из тьмы и улыбался. У неё не было лица. Только глаза. Светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками.

Она закрыла свои глаза. Пальцы сжались на запястье Ирис. Рывок — и она на твёрдой земле.

Мост за её спиной рухнул. Доски, канаты, опоры — всё обрушилось в пропасть. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Пропасть взметнулась вверх, как фонтан, как гейзер, как смерть. Она накрыла обрывки моста с головой, утянула в глубину, в тьму, в пустоту. А потом затихла. Стала снова чёрной, маслянистой, неподвижной.

— Жива, — прошептала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я жива, Ирис. Не умерла. Не исчезла. Не стала пылью. Жива.

Ирис обняла её. Крепко. Почти до боли. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — вцепились в спину Лиры, и она чувствовала, как та дрожит. Мелко, нервно, в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя.

— Ты идиотка, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ругательство. — Ты могла умереть. Ты могла исчезнуть. Ты могла стать пылью. Зачем ты полезла на этот мост первой? Зачем не подождала?

— Потому что я должна была проверить, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если бы я послала кого-то другого — он мог бы упасть. А упасть я не могла. Я — ведущая. Моё дело — проверять. Даже если это опасно. Даже если это смертельно. Даже если я умру. Я проверю. Клянусь.

Она поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Посмотрела на тропу впереди. Она уходила вверх, в скалы, в темноту. И в этой темноте, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся сердце Бьорна. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло.

— Идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Нам нужно найти место для привала. Скоро стемнеет. А в темноте хищники опаснее. Нужно успеть.

Часть пятая. Ночной привал

XIII

Они нашли место для привала через час. Это была небольшая, круглая пещера с низким потолком и сухим, каменным полом. Внутри было темно, но сухо — ни воды, ни плесени, ни запаха гнили. Ирис проверила стены — нет трещин, нет обвалов, нет следов зверей. Можно было остановиться.

— Привал до рассвета, — сказала Ирис, и её голос был усталым, но твёрдым. — Раненых перевязать, накормить, напоить. Костры не разжигать — дыма нечем вытягивать. Жмёмся друг к другу, спим в доспехах. Часовые — Лис, Орм и Сверри. Сменяемся через три часа.

«Волки» расселись по стенам, кто-то достал сухари, кто-то фляги с водой. Ирис обработала раны Гуннара, Сверри и Эрленда. Скверна не пошла дальше — отвары помогли. Но она не ушла. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Лира стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела в темноту. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал тропу, по которой они пришли. Она искала движение. Искала погоню. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Ирис подошла к ней, села рядом. Молча. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Ты и правда помнишь дорогу? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который она боялась услышать ответ. — Или ведёшь нас наощупь?

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Правда.

— Я помню не тропы, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню страх Бьорна. Он боялся этого места. И когда брат боялся — он был внимательнее всех. Он замечал каждую трещину, каждый камень, каждую тень. Он говорил: «Страх не враг. Страх — учитель. Если ты боишься — ты смотришь внимательнее. А если смотришь внимательнее — видишь то, что другие не видят». Я боюсь, Ирис. Я очень боюсь. Но я смотрю внимательнее всех. Я вижу то, что не видят другие. И я вижу, что мы идём правильно.

Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие.

— А ты? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты боишься?

Лира молчала. Долго. Так долго, что Ирис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Лира медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Боюсь, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я боюсь не смерти. Я боюсь забыть. Я уже забыла лицо Бьорна. Я помню только его имя. И то, что я его любила. Я боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как его зовут. Я боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла Лиру за руку — холодную, дрожащую, но живую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала её руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира не сдалась. От того, что она помнила. От того, что она — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

XIV

Лира заснула через час. Не сама — провалилась в темноту, как в пропасть, как в пустоту, как в память. Ей снился Бьорн.

Он стоял на мосту. Не на том, старом, рудокопном, который рухнул у неё под ногами. На новом. Чёрном, маслянистом, пульсирующем. Мост висел над пропастью, и в пропасти, в этой глубине, в этом ожидании, пульсировал свет. Холодный, голубоватый, почти живой. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти.

Бьорн не оборачивался. Он стоял спиной к ней, и его плащ — серый, потрёпанный, с волчьей головой на нашивке — не колыхался на ветру. Он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением.

— Бьорн, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва.

Он не ответил. Не двинулся. Не исчез. Он просто стоял, и его тень — чёрная, маслянистая, почти живая — лежала на мосту, не двигаясь, не дрожа, не боясь.

— Ты ведёшь их туда, где я не смогу тебя защитить, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Это правильно.

— Правильно? — переспросила Лира, и её голос дрогнул. — Ты умер, Бьорн. Ты не можешь защитить меня. Ты даже не можешь обернуться. Как это может быть правильно?

— Ты ведёшь их не от меня, — ответил Бьорн, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Ты ведёшь их к себе. К той, кем ты стала. К Волчице. Я не могу тебя защитить, потому что ты уже не нуждаешься в защите. Ты — защита. Для них. Для всех, кто идёт за тобой. Не бойся, сестрёнка. Ты не одна. Я там, где ты идёшь. Не за спиной — впереди. Просто иди.

Он шагнул в пропасть. Не упал — ушёл. Как в воду, как в туман, как в память, которая умирает, но не хочет исчезать. Мост под его ногами рассыпался в пыль. Чёрную, маслянистую, почти живую. Пыль осела на сапоги Лиры, на её руки, на её лицо. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

Лира проснулась с сухими глазами, но твёрдой уверенностью. Она не ошиблась. Она вела их правильно. Она не сдалась. Она не сдастся.

Часть шестая. Последний рывок

XV

Они выступили до рассвета. Небо на востоке начало светлеть той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Звёзды ещё не погасли, но они были бледными, почти мёртвыми, и в их свете — холодном, далёком, чужом — Лира видела только тени.

Тропа стала шире, но стены — выше, камни — чернее, воздух — тяжелее. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

— Мы близко, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я чувствую. За следующим поворотом — выход. Или не выход — развилка. Или не развилка — тупик. Какая разница?

Лира не ответила. Она шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал тропу, стены, горизонт. Она искала выход. Искала спасение. Искала надежду.

XVI

Тупик оказался ложным. Стена, которая казалась глухой, была не стеной — завалом. Камни лежали ровно, слишком ровно, слишком правильно, слишком аккуратно, как будто их кто-то положил сюда, как будто их кто-то ждал. Чёрные, маслянистые, почти живые.

— Завал, — сказал Рагнар (тот, который остался с Эйнаром, не тот, который ушёл в тоннели). — Свежий. Не обвал — рукотворный. Кто-то не хотел, чтобы мы прошли дальше.

— Кто? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Эрик, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или его тень. Они не хотели, чтобы мы нашли их. Они боятся. Или не боятся — но прячутся. Какая разница?

— Никакой, — ответил Рагнар, и он упёрся в завал плечом. — Разбираем. Быстро. У нас нет времени.

Камни были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Они впитывали тепло пальцев, не отдавая ничего взамен. Пальцы рук — живые, сильные, с длинными пальцами, сбитыми костяшками — скребли камень, отбрасывали его в стороны, и камни падали на землю с глухим, сухим стуком, который в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе казался громом, выстрелом, криком.

Через час завал был разобран. За ним открывался проход. Узкий, тёмный, скользкий. Уходящий вниз. В город. В память. В пустоту.

XVII

Лира стояла у входа в проход, сжимая в правой руке обсидиановый осколок. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел в темноту. Там, в этой глубине, в этом ожидании, она видела не пустоту — путь. Длинный, извилистый, опасный. Но путь.

— Мы идём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не все. Не все дойдут. Но мы идём. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Она шагнула в темноту. Ирис — за ней. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тьма сомкнулась над отрядом, отрезая путь назад.

Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла. Потому что если она остановится — Лира остановится. А если Лира остановится — они умрут все. А умирать она им не позволяла.

Лира шла первой. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ей казалось, что она слышит не только своё дыхание — она слышит, как бьётся сердце Бьорна. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло.

— Мы не сдаёмся, — прошептала она, и ветер унёс её слова в темноту. — Мы ещё не дошли.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 42

ГЛАВА 43. НАПАДЕНИЕ ГАРПИЙ

Часть первая. Узкая горловина

I

Тишина в расселине была не той, к которой отряд привык за дни, проведённые в Ущелье Чёрного Ворона. Это была не тишина ожидания, не тяжёлая, маслянистая пустота, которая давила на уши в Тронном зале и заставляла сердца биться ровнее, чем следовало. Эта тишина была живой. Слишком живой. В ней слышалось дыхание камней, которые остывали после долгого, холодного дня, и шорох осыпающейся где-то далеко, в глубине скал, пыли, и собственное сердце — не как угроза, а как приглашение. Тишина словно говорила: «Вы живы. Пока живы. Идёмте дальше, я покажу вам, что бывает с живыми».

Лира не спала. Она сидела у входа в пещеру, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — смотрел в серую, предрассветную муть. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как они разбили лагерь. Может быть, час. Может быть, три. Её тело болело — не мышцы, не кости, а то место, где раньше была память о брате. Там теперь зияла дыра, но из этой дыры больше не тянуло холодом. Тянуло усталостью. Той самой, которую она чувствовала после каждого боя, после каждой потери, после каждой платы. Тянуло тем, что она всё ещё не дошла. Не спасла. Не предупредила.

Ирис спала в глубине пещеры, обнимая свою сумку с бинтами, которых почти не осталось. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она кашляла во сне — сухо, рвано, почти нечеловечески, и каждый её кашель отдавался в груди Лиры тупой, ноющей болью. Дым Тоомаса забился в лёгкие Ирис намертво, и она не могла откашляться даже в беспамятстве.

Лис не спала. Разведчики не спят перед выходом на открытое пространство. Она стояла у противоположной стены, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал выход из расселины. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Лезвие не блестело — оно впитывало свет, превращало его в пустоту, в ожидание, в страх. Лис не смотрела на лезвие. Она смотрела на тропу, которая начиналась за расселиной.

Тропа была широкой. Слишком широкой для этого места. Каменная полка, нависавшая над пропастью, тянулась вдоль скалы на сотню шагов, не меньше, и нигде не было ни выступа, ни расщелины, ни камня, за которым можно было бы укрыться. С одной стороны — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. С другой — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. А сверху — небо. Серое, низкое, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени.

— Плохое место, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Лира не ответила. Она смотрела на тропу, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Бьорн говорил... Бьорн говорил... Бьорн говорил...» — она повторяла это про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не ошибиться. Чтобы не умереть.

II

Бьорн говорил об этом месте за день до того, как они впервые вышли на старые рудокопные тропы. Лире тогда было тринадцать, и она боялась темноты. Не той, стеклянной, маслянистой, которая живёт в зеркалах, — обычной, детской, когда кажется, что в углу комнаты кто-то стоит и смотрит. Бьорн зажёг свечу, поставил её между ними и сказал:

— Завтра мы пойдём через Ущелье. Коротким путём. Я покажу тебе место, которое нужно запомнить. Не тропу — страх. Там, на открытой полке, никто не прячется. Ни от кого. Ни от чего. Ты будешь видна, как муха на белой скатерти. А сверху — скалы. В скалах — гнёзда.

— Гнёзда? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Чьи?

— Их, — ответил Бьорн, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — стало серьёзным. — Я не знаю, как они называются. Гарпиями? Летучими собаками? Каменными палачами? Имена не важны. Важно то, что они слепые. Они не видят — они чувствуют тепло. И звук. Если ты замрёшь и перестанешь дышать — они пролетят мимо. Если побежишь — услышат шаги. Если закричишь — услышат голос. Они охотятся на тех, кто боится. Не бойся — они не тронут.

— А если я всё равно буду бояться? — спросила Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом.

Бьорн смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Тогда ты умрёшь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или не умрёшь — но станешь другой. Той, кто не боится, потому что ей всё равно. Хочешь стать такой?

Она не ответила тогда. Не знала. Теперь, спустя много лет, она знала ответ. Она стала другой. Не потому, что ей стало всё равно — потому, что она научилась бояться правильно. Не убегать от страха, а использовать его. «Страх — учитель», — говорил Бьорн. «Если ты боишься — ты смотришь внимательнее. А если смотришь внимательнее — видишь то, что другие не видят».

Лира видела. Она видела следы на скалах над тропой. Длинные, глубокие царапины, которые оставляли не когти зверя, лезущего снизу, — следы чего-то, что хваталось за камень сверху, с отвесных стен. Царапины были свежими — не вчерашними, сегодняшними. Кто-то ждал их наверху. Или не ждал — но был. Какая разница?

— Лис, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкнул в сером свете. — Царапины. На высоте двадцати футов. И выше. Они идут вдоль всей полки. Не звериные — другие. Кто-то хватается за камень когтями, висит, ждёт. Потом хватается снова. Перебирается вдоль стены. Следит за тропой.

— Сколько их? — спросила Ирис. Она вышла из пещеры бесшумно, как тень, как призрак, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Но она не жаловалась. Она смотрела на царапины, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Не знаю, — ответила Лис, и она покачала головой. — Следы старые. Часть стёрта ветром. Но те, что остались, ведут в обе стороны. Они окружают нас. Мы в центре. Они — по краям. Если мы пойдём вперёд — они пойдут за нами. Если вернёмся — они пойдут за нами. Они не пропустят. Они голодны.

Часть вторая. Гнёзда на скалах

III

Лира приказала выступать через четверть часа. Не потому, что была готова — потому, что ждать было нечего. Чем дольше они стояли у входа в расселину, тем больше времени у тех, кто ждал наверху, было, чтобы собраться с силами, проверить когти, размять крылья.

— Построение — колонна по два, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Носилки в центре. Щиты над головами — не для защиты от стрел, от ударов сверху. Идём быстро, но не бежим. Если кто-то упадёт — не поднимаем. Продолжаем движение. Раненых тащим на себе. Если твари нападут — бьём в суставы задних лап. Крылья не трогаем. Крылья — это шум. Кровь из крыльев падает на нас. Она привлекает остальных.

— Откуда ты знаешь? — спросил кто-то из «Волков», и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку.

— Бьорн, — ответила Лира, и она шагнула на полку.

Первые двадцать шагов прошли в тишине. Только шаги. Только дыхание. Только скрип носилок. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Лира шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, небо. Она искала движение. Искала тени. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Лис шла второй. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел вверх, на гребни скал, на чёрные, маслянистые трещины, из которых могло вылететь что угодно. Она не боялась. Разведчики не боятся того, что видят. Они боятся того, чего не видят. А она не видела ничего. Только царапины. Только камни. Только тишину.

За Лис шла Ирис. За Ирис — «Волки» с носилками. За ними — остальные. Трое тяжелораненых — Гуннар, Сверри и Эрленд — лежали на носилках, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

На пятидесятом шаге Лис подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Запах, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Сладковатый. Приторный. Почти тошнотворный. Запах пустоты. Но не мёртвый, не выветрившийся — живой. Свежий. Горячий. Как будто пустота только что выдохнула, только что открыла глаза, только что проснулась. Они здесь. Наверху. Я чую их.

Лира подняла голову. На высоте двадцати футов, в расщелине, которую она не заметила с земли, что-то шевельнулось. Тень. Серая, маслянистая, почти живая. Она не пряталась — она ждала. И в этом ожидании, в этом молчании, в этом страхе, было что-то, от чего даже Лира, которая видела слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить, почувствовала холод. Не телом — тем местом, где раньше была память о брате. Где теперь была пустота.

IV

Первая гарпия вылетела из расщелины, когда отряд прошёл две трети полки.

Лира услышала её за секунду до того, как тень упала на камни. Это был не рык, не вой, не крик — треск. Сухой, резкий, почти механический, как треск раскалывающегося стекла, когда трещина идёт от края до края и стекло рассыпается в пыль. Но в этом треске, в этом скрежете, в этом ожидании, было что-то живое. Человеческое. Почти разумное.

— Стоять! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Щиты вверх! Не смотреть вверх! Смотреть на меня!

Гарпия упала на них, как камень, как смерть, как забвение. Она была размером с крупного волка, но сложение её было иным — помесь ящерицы и летучей мыши, спрессованная скверной в нечто, что не могло существовать в природе, но существовало, потому что пустота не знает слова «нельзя». Кожа была серой, чешуйчатой, блестящей, как старая рогожа, пропитанная маслом. Вместо передних лап — кожистые перепончатые крылья с когтистым суставом на сгибе. Задние лапы — длинные, тонкие, с неестественно длинными пальцами, которые заканчивались когтями, похожими на обсидиановые осколки. Голова была плоской, без глаз — глазницы затянуты серой, маслянистой плёнкой, под которой угадывалось движение. Но пасть была огромной. Полной игл. Иглы были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми.

Гарпия не била в центр отряда — она била в край. Туда, где шли «Волки» с носилками. Её задние лапы вцепились в плечи молодого парня по имени Хальвдан — того самого, который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. Когти вошли в плоть, как нож в масло, и Хальвдан закричал. Не от боли — от того, что его поднимали в воздух.

— Бей! — крикнула Лис, и она метнула нож. Нож вошёл в сустав задней лапы гарпии, и тварь замерла на секунду. Её пасть раскрылась, и из неё вырвался не крик — треск. Сухой, резкий, почти невыносимый. Когти разжались, и Хальвдан упал. Он упал на камни, и его лицо — бледное, веснушчатое, почти детское — ударилось о каменную полку. Позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Он не закричал. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Гарпия не улетела. Она упала рядом с ним, ломая крыло, и её тело забилось в конвульсиях, царапая камни когтями, оставляя длинные, глубокие полосы, которые светились в сером свете, как трещины на старом, зажившем стекле. Ирис подбежала к Хальвдану, опустилась на колени, проверила пульс. Пульса не было. Только холод. Только пустота. Только память.

— Он мёртв, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор.

— Оставьте его, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он не догонит. Тащите раненых. Идём дальше.

Часть третья. Бой на грани

V

Вторая гарпия вылетела через несколько секунд. Третья — через десять. Потом они посыпались сверху, как дождь, как град, как смерть. Их были десятки. Серые, маслянистые, слепые. Они вылетали из расщелин, из трещин, из теней, и их крылья шумели не как крылья птиц — как старая, сухая кожа, которую рвут на куски, как память, которую вырезают из имени, как имя, которое стирают из памяти.

— Сомкнуть строй! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Носилки в центр! Щиты над головами! Бейте в суставы задних лап! Не в крылья — в суставы!

«Волки» сомкнули строй. Щиты поднялись над головами, и гарпии ударялись о них, как о стену, как о камень, как о память. Их когти скрежетали по металлу и дереву, оставляя глубокие царапины, но щиты держались. Копья «Волков» вылетали из-под щитов, целя в суставы задних лап, и когда копья попадали в цель, гарпии падали, ломая крылья, и их тела бились в агонии на камнях, мешая атаке своих же.

Лис работала ножом. Она не рубила — она колола. Коротко, резко, экономно. Каждый удар — в сустав. Каждый удар — имя. Она не знала имён гарпий, но она знала, что это — не тени. Это — живые, искалеченные скверной, но живые. И она не жалела их. Жалость — это память. А память — это смерть. Она не хотела умирать. Не здесь. Не сейчас. Не от когтей слепой твари.

Ирис стояла в центре, прикрывая раненых. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она отбивалась ножом от гарпии, которая пыталась вырвать Эрленда из носилок. Нож вошёл в сустав задней лапы, и тварь замерла. Ирис добила её ударом в голову — в глазницу, затянутую серой плёнкой. Нож вошёл в плоть, как нож в масло, и гарпия рассыпалась. Не в пыль — в воду. Чёрную, маслянистую, пульсирующую. Вода залила пол, поднялась до щиколоток, до колен, до пояса. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впитывалась в кожу, в память, в имя.

— Назад! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Назад, к стене! Вода не должна коснуться ран!

Отряд отступил к стене. Вода стояла у их ног, но не поднималась выше. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

VI

Кульминация случилась, когда из самой высокой расщелины, на высоте пятидесяти футов, вылетела гарпия вдвое крупнее остальных. Её кожа была почти чёрной, и на груди, прямо под плоской головой, зиял старый, заживший шрам. Длинный, глубокий, похожий на след от обсидианового клинка. Кто-то уже встречался с ней раньше. Кто-то из отряда Корвуса. Кто-то, кто не смог её убить. Кто-то, кто заплатил своей памятью, своей рукой, своим именем.

Вожак не кричала — она молчала. Она падала с неба, как камень, как смерть, как забвение, и её тень — чёрная, маслянистая, почти живая — накрыла отряд. Она била не в центр — в Лиру. В ту, кто командовала. В ту, кто вела. В ту, кто не боялась.

— Лира! — крикнула Ирис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Уходи! Пригнись! Она целится в тебя!

Лира не ушла. Не пригнулась. Не зажмурилась. Она стояла, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел на падающую тень. Она не боялась. Не могла. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

Она упала на спину. Не от страха — по расчёту. Её тело упало на камни, и в тот же миг когти вожака пронеслись над её лицом, царапая воздух, оставляя в нём серые, маслянистые полосы, похожие на трещины на старом, зажившем стекле. Лира ударила снизу вверх — обсидиановым осколком, тем самым, который подобрала у трона. Осколок вошёл в сустав правой задней лапы вожака, и тварь закричала. Её крик был нечеловеческим — стеклянным. Тонким, болезненным, почти невыносимым. Она упала рядом, ломая крыло, и её тело забилось в агонии на камнях, царапая пол когтями, оставляя длинные, глубокие полосы, которые светились в сером свете, как трещины на старом, зажившем стекле.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Бей! В глаз! В правую глазницу! Она не видит, но чувствует! Бей!

Ирис бросилась к вожаку, упала на колени, и её нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который она носила с Терновой Гривы, — вошёл в правую глазницу гарпии, затянутую серой плёнкой. Нож вошёл в плоть, как нож в масло, и тварь замерла. Её тело перестало биться. Когти разжались. Крылья обмякли. Она умерла. Или не умерла — исчезла. Или не исчезла — стала пылью. Какая разница?

— Она мертва, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Вожак мертва. Остальные... смотри!

Остальные гарпии замерли. Они висели в воздухе, хлопая крыльями, и их серые, маслянистые головы поворачивались в разные стороны, как будто они искали ту, которая командовала. Они не нападали. Они ждали. У них было время. Вечность.

— Не двигаться, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Они слепые. Они не видят — они чувствуют тепло и звук. Если мы замрём и перестанем дышать — они пролетят мимо. Если побежим — услышат шаги. Если закричим — услышат голос. Ждите. Не дышите. Не думайте. Просто ждите.

Отряд замер. Люди прижались к стене, закрыли рты и носы руками, задержали дыхание. Их сердца бились, как молоты, но они не двигались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Гарпии висели в воздухе минуту. Две. Пять. Потом одна из них, самая маленькая, развернулась и улетела в расщелину. За ней — вторая. Третья. Десятая. Они улетали не все сразу, а по одной, как будто прощались с тем местом, где умер их вожак. Их крылья шумели, как старая, сухая кожа, как память, которую вырезают из имени, как имя, которое стирают из памяти.

Когда последняя гарпия скрылась в расщелине, Лис выдохнула.

— Ушли, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ушли. Мы живы. Не все — но мы живы. Этого достаточно.

Часть четвёртая. Цена выживания

VII

Потери были: двое убитых. Хальвдан, молодой «Волк», который вчера чистил доспехи у костра и напевал старую, северную песню о возвращении домой. И Гуннар, тяжелораненый, которого твари вырвали из носилок, когда отряд сомкнул строй. Его тело нашли у стены, в луже чёрной, маслянистой воды. Лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали не голубые жилки — чёрные, маслянистые, живые. Скверна добралась до сердца. Он не кричал. Не стонал. Не молился. Он просто умер. Или не умер — исчез. Или не исчез — стал пылью. Какая разница?

Трое тяжело ранены — Сверри, Эрленд и молодой парень по имени Орм, которого когти гарпии задели по лицу, оставив глубокие, чёрные царапины, похожие на трещины на старом, зажившем стекле. Ирис обработала их раны, влила в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Двое легко ранены — царапины, ушибы, чёрные, маслянистые пятна на ногах, на руках, на лицах. Ирис смазала их мазью, и мазь шипела, соприкасаясь с чёрной кожей, и пятна уменьшались, но не исчезали.

Сверри был в худшем состоянии. Гарпия задела его крылом, когда он лежал на носилках, и его рана вскрылась. Кровь — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по его груди, смешиваясь с чёрной, маслянистой водой, которая стояла на полу. Скверна поднималась быстро — выше живота, выше груди, к шее. Ирис наложила жгут, влила в рот отвар, но отвар не помогал. Сверри смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты.

— Ирис, — сказал Сверри, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я... я не помню, как меня зовут. Я помню только, что я — «Волк». И то, что я не сдаюсь. Этого достаточно?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Сверри умирал. От того, что она не могла его спасти. От того, что его память умирала у неё на руках.

— Достаточно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ложь. — Ты — Сверри. Ты — сын Олафа. Ты — тот, кто не сдаётся. Я помню. Я буду помнить. Клянусь.

Он закрыл глаза. И затих. Не умер — заснул. Или не заснул — провалился в пустоту. Какая разница?

VIII

Лира стояла у края полки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела на тела Хальвдана и Гуннара. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале, когда она поняла, что память о брате умирает, а она ничего не может с этим сделать. Она смотрела на тела, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Хальвдан. Гуннар. Хальвдан. Гуннар». Она повторяла их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы они не исчезли.

— Мы не можем их похоронить, — сказала Лис, подходя к ней. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был усталым. Такая же усталость, как у Лиры. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание. — Мы не можем их похоронить, Лира. Камни слишком твёрдые. Времени слишком мало. Мы должны идти дальше.

— Я знаю, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я должна запомнить. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — ведущая. Моё дело — помнить. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. Хальвдан, сын Эйрика. Гуннар, сын Бьорна. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Она шагнула вперёд, к тропе, к выходу из полки, к темноте, которая ждала. Ирис двинулась за ней. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тела Хальвдана и Гуннара остались лежать на камнях, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не исчезли. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Часть пятая. После боя

IX

Они вышли из узкой полки через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную площадку, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Ирис обработала раны Эрленда и Орма. Эрленд был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Орм сидел у стены, его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Сверри был в худшем состоянии. Его рана вскрылась, и Ирис пришлось вырезать осколки раздробленного щита, которые застряли в мышцах. Она работала молча, без анестезии, без помощи — только её тонкие, бледные пальцы, только обсидиановый скальпель, только кровь, которая текла по рукам и капала на серый, маслянистый камень. Сверри не кричал. Только сжимал зубы и смотрел в небо пустыми, светлыми глазами.

— Ты будешь жить, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приказ. — Я не дам тебе умереть. Клянусь.

Сверри не ответил. Не мог. Он только кивнул — один раз, коротко, едва заметно, — и закрыл глаза. Не от боли — от облегчения. Ирис наложила повязку — чистую, белую, пропитанную мазью из сушёных трав, которых оставалось на донышке мешка. Повязка была белой, но она знала: через час она станет серой от пыли, через два — чёрной от грязи, через три — такой же, как всё вокруг. Пепельной. Мёртвой. Пустой.

X

Лира стояла у входа на площадку, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела на юго-восток, туда, где за скалами, за горами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у неё, может быть, уже не было. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале.

Лис подошла к ней, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в ту же сторону, на юго-восток, на перевалы, на надежду.

— Мы дойдём, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Мы дойдём, Лира. Не все — но мы дойдём. Хальвдан и Гуннар умерли не зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Лис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Мы помним. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

Она повернулась к отряду. Люди сидели у стены, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Лиры. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но они не жаловались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы выступаем через час, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не завтра — сегодня. Пока след свежий. Пока гарпии не вернулись. Пока мы ещё можем. Мы идём к перевалам. К союзникам. К дому. Мы не сдаёмся. Клянётесь?

— Клянусь, — сказала Лис, и её единственный глаз сверкнул.

— Клянусь, — сказал Рагнар, и он поднял меч.

— Клянусь, — сказала Ирис, и она сжала руку Лиры крепче.

— Клянусь, — сказали остальные «Волки», и их голоса слились в один, как память, как имя, как надежда.

XI

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Лира стояла у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ей на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось плеча Лиры, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Лире стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответила Лира, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Хальвдана. Не вспомню, как звали Гуннара. Не вспомню, как звали брата. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла Лиру за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала её руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира не сдалась. От того, что она помнила. От того, что она — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Лира не ответила. Только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XII

На вершине скалы, в той стороне, откуда они пришли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Не гарпия. Не тень. Кто-то другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Она смотрела на лагерь, на Лиру, на её спящую фигуру, сжатую у догорающего костра, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая. Тень Корвуса улыбалась.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — вызов.

— Иди сюда, — сказала она, и её голос был громким, почти стальным. — Иди, тень. Я жду. Я всегда жду.

Тень не ответила. Не двинулась. Не исчезла. Она просто стояла, и её корона из трещин пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. А потом — она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XIII

Лира не спала до рассвета. Сидела, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала у трона, — и смотрела на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у неё, может быть, уже не было. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале.

Ирис спала рядом, положив голову ей на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала её. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Лира знала, что впереди — ещё бои. Ещё потери. Ещё имена, которые нужно будет запомнить. Она знала, что не все дойдут. Знала, что её память умирает каждый день, каждый час, каждую минуту. Но она знала и другое: она — Волчица. Волчицы не сдаются. Волчицы помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волчицы помнят. Это — её имя. Её плата. Её надежда.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому.

Война не кончена. Но этот бой — выигран.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 43

ГЛАВА 44. ПАДЕНИЕ РАГНАРА

Часть первая. Тропа, которая не прощает

I

Эйнар проснулся от того, что левая культя болела. Не привычной, тупой ноющей болью, которая стала почти частью его — как дыхание, как биение сердца, как тяжесть памяти. Боль была другой: острой, пульсирующей, почти живой. Она просыпалась вместе с ним, как зверь, который сворачивается клубком в его плече, и теперь, когда он открыл глаза и увидел серое, предрассветное небо, этот зверь натянул свои мышцы, готовясь к новому дню.

Он сел на лежанке, глядя на угли догорающего костра. Лагерь разбили на узкой, каменной площадке, вжатой в склон скалы, как муху в стену. Со всех сторон их окружал камень: серый, шершавый, влажный. Справа — обрыв, который уходил в утреннюю дымку, и дна не было видно. Слева — стена, такая же серая и влажная, с чёрными, маслянистыми прожилками, которые сочились из трещин, как гной из старой раны. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этих стенах, ждала, слушала, запоминала.

Правая рука, перевязанная чистой, но уже посеревшей тканью, лежала на стальном мече. Меч был чужим — Рагнар отдал его Эйнару перед тем, как они разделились. «Мой меч убил сотню врагов, — сказал тогда Рагнар, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. — Он умеет убивать. А твой обсидиан умеет только помнить. Возьми». Эйнар взял. Не потому, что верил в сталь. Потому, что верил в Рагнара.

Он провёл пальцем по лезвию — машинально, в сотый раз, — проверяя, не осталось ли на нём пыли. Пыли не было. Только холод. Только пустота. Только ожидание. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя, обнажённая, замотанная в несколько слоёв грубой, пропитанной чем-то чёрным и маслянистым ткани, пульсировала. Впервые за несколько дней. Ирис сменила повязку вчера вечером, перед тем как они разбили лагерь. Мазь кончилась, и она просто пропитала ткань водой из последней фляги, чтобы смыть грязь и засохшую кровь. «Я не знаю, что с ней, — сказала она тогда, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Она не болела несколько дней. Я думала, скверна ушла. А теперь она вернулась. Или не вернулась — но она здесь. Ждёт. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память».

Эйнар не ответил ей тогда. Не ответил и сейчас. Он смотрел на свою культю, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Ты не отдал её, — говорил ему чей-то голос. Голос, который он слышал в Тронном зале, когда двойник исчезал в зеркале. Голос лорда Эрика. Или не Эрика — его тени. Или не тени — пустоты. Какая разница? — Ты не отдал её Хозяину зеркал. Ты отдал надежду. А боль осталась. Боль не уходит, Пророк. Она ждёт. У неё есть время. Вечность».

Эйнар закрыл глаза. Открыл. Встал. Ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадёт — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял.

II

Лис стояла у края площадки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в серую, предрассветную муку, туда, где тропа уходила в скалы. Она не спала. Разведчики не спят перед выходом на открытое пространство. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть. Она знала это. Она помнила это. Она жила с этим.

Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Лезвие не блестело — оно впитывало свет, превращало его в пустоту, в ожидание, в страх. Лис не смотрела на лезвие. Она смотрела на тропу.

Тропа была узкой. Слишком узкой для этого места. Каменная полка, нависавшая над пропастью, тянулась вдоль скалы на сотню шагов, не меньше, и нигде не было ни выступа, ни расщелины, ни камня, за которым можно было бы укрыться. С одной стороны — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. С другой — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. А сверху — небо. Серое, низкое, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени.

— Плохое место, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар подошёл к ней, остановился рядом. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала. Он смотрел на тропу, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Он принял то, что эта тропа может стать его могилой. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы пройдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Лис смотрела на него, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Она не улыбнулась — разведчики не улыбаются перед выходом. Она только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

III

Ирис сидела у носилок, проверяя повязки на раненых. Их было трое: Сверри, Эрленд и Орм. Сверри был в худшем состоянии — его рана вскрылась во время боя с гарпиями, и скверна поднялась выше груди, к шее. Он был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Эрленд лежал рядом, его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Орм был в лучшем состоянии. Молодой «Волк» с пепельными волосами и веснушками на лице. Гарпия задела его когтями по плечу, оставив глубокие, чёрные царапины, которые Ирис обработала мазью и замотала бинтами. Он сидел у стены, сжимая в правой руке копьё, и его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не спал. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

— Ирис, — сказал Орм, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Мы дойдём? Мы правда дойдём до перевалов?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но она не могла позволить ему видеть эту усталость. Она должна была быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Дойдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Орм. Не все — но мы дойдём. Ты дойдёшь. Я обещаю.

Орм смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятала. Не стыдился. Он плакал от того, что она сказала правду. Правду, которую он знал, но боялся признать.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она поднялась. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

IV

Рагнар стоял у края площадки, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

Правая рука сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Меч был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые он не мог заточить, потому что у него не было точильного камня. Но он держал его. Он держал его, потому что если он выпустит меч — он выпустит себя. А выпускать себя он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

— Рагнар, — сказал Эйнар, подходя к нему. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты готов?

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Готов, — ответил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я всегда готов, Пустой. Ты знаешь. Я никогда не был не готов.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Рагнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Я знаю, — сказал Эйнар, и он положил руку на здоровое плечо Рагнара. — Я знаю, Рагнар. Ты — брат. Мы идём вместе. Всегда вместе. Клянусь.

Рагнар не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

V

Отряд выступил через полчаса. Солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

Эйнар шёл первым. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — он не опирался на посох, не смотрел под ноги, не оглядывался. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала — в такт сердцу, в такт ветру, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

За ним шла Лис. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Эйнар заметил это, но не сказал ничего. Не хотел пугать остальных. Тени — это не враги, сказал он себе. Тени — это память. Память о тех, кто ушёл. Память о тех, кто не вернулся. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

За Лис шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, потому что если она остановится — отряд остановится. А если отряд остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

За Ирис шли «Волки» с носилками. Сверри, Эрленд и Орм лежали на них, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Рагнар замыкал колонну. Его правая рука сжимала меч, левая висела плетью. Он шёл медленно, тяжело, но не останавливался. Не мог. Если он остановится — за ним остановятся другие. А остановиться сейчас означало смерть. Не его — всех.

---

Часть вторая. Камень, который дышит

VI

Тропа сузилась через час. Сначала она была шириной в три шага, потом в два, потом в один. Эйнар остановился, поднял руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сколько до конца?

Лис подошла к краю тропы, посмотрела вперёд. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал тропу. Она была узкой, извилистой, с осыпающимися краями. Местами она была шириной не больше плеча, и идти можно было только боком, прижимаясь спиной к холодной, шершавой скале.

— Час, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Может быть, два. Тропа обрушилась в трёх местах. Придётся перелезать. Носилки не пройдут. Раненых придётся нести на руках. Остальных — по одному.

Эйнар смотрел на тропу, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я пойду первым. Лис — за мной. Ирис — с ранеными в центре. Рагнар — замыкает. Носилки оставляем здесь. Раненых несём на руках. По одному. Если кто-то упадёт — не поднимаем. Продолжаем движение. Мы не можем ждать. Мы не можем останавливаться. Мы не можем бояться. Идём.

VII

Они двинулись дальше. Тропа сужалась, стены сходились, и воздух становился тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, сыростью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

Эйнар шёл первым, его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

Лис шла за ним. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые становились всё длиннее, всё чернее, всё маслянистее.

Ирис шла в центре, держа за руку Орма. Молодой «Волк» шёл, опираясь на неё, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он не жаловался. Не просил помощи. Он шёл, потому что если он остановится — Ирис остановится. А если Ирис остановится — отряд остановится. А остановиться сейчас означало смерть.

— Орм, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как лекарство. — Ты молодец. Ты идёшь. Не останавливайся. Не думай о боли. Думай о том, что будет после. О том, как ты снова возьмёшь в руки копьё. Как ты снова будешь сражаться. Как ты снова будешь жить. Не как память — как человек. Ты заслуживаешь этого. Мы все заслуживаем.

Орм не ответил. Не мог. Он только смотрел вперёд, на спину Эйнара, на его правую руку, которая лежала на рукояти меча, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была надежда. Тонкая, хрупкая, почти невидимая, как трещина в Первом Зеркале, но она была. Которая держала его. Которая не давала ему упасть.

VIII

Рагнар замыкал колонну. Его шаги были тяжёлыми, медленными, почти ломающими, но он не останавливался. Его левая рука висела плетью, пальцы не двигались, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на спину Лис, на её чёрный, потрёпанный плащ, на волчью голову на нашивке. Он шёл, потому что если он остановится — умрут те, кто идёт за ним. А умирать он им не позволял.

Он не заметил, как камень под его ногой осыпался. Не услышал, как гравий посыпался в пропасть. Не почувствовал, как его нога скользнула по краю тропы. Он просто шагнул — и земля ушла из-под него.

— Рагнар! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду!

Она бросилась к нему, но было поздно. Рагнар падал. Он чувствовал, как воздух свистит в ушах, как уходит земля из-под ног, как его левая рука — беспомощная, мёртвая — не может ухватиться за выступ на стене. Он падал в пустоту, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Я умру. Я умру здесь. Я не увижу перевалов. Я не увижу союзников. Я не увижу дома. Я умру».

IX

Корень был чёрным, маслянистым, почти живым. Он торчал из скалы в двух-трёх метрах от тропы, изогнутый, как коготь, как клык, как память. Рагнар не увидел его — он почувствовал. Его правая рука, сжимавшая меч, вытянулась вперёд, и пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — вцепились в корень. Кожа лопнула, кровь потекла по запястью, но он держал. Он держал, потому что если он отпустит — он умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от руки пустоты.

Он повис над пропастью, его ноги болтались в воздухе, и он слышал только звон в ушах и собственное дыхание. Грудь горела, сердце колотилось где-то в горле, и каждая мышца его тела кричала от напряжения. Но он держал. Он держал, потому что если он отпустит — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял.

— Рагнар! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду! Я достану тебя!

Он лёг на живот на самый край тропы, свесившись вниз, и протянул правую руку. До Рагнара не хватало — полметра, не больше, но этих полметра хватило, чтобы разделить жизнь и смерть. Эйнар смотрел на Рагнара, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не страх — ярость. Ярость на пустоту, которая пыталась забрать его друга. Ярость на корень, который мог сломаться в любой момент. Ярость на себя, который не мог достать.

— Держись, идиот! — крикнул Эйнар, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Не смей умирать! Ты нужен мне живым! Ты нужен нам всем! Держись!

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Он не хотел умирать. Он хотел жить. Он хотел помнить. Он хотел сражаться. Он хотел видеть, как этот чёртов трон разлетается на осколки. Он хотел видеть, как Эйнар улыбается. Он не видел его улыбку много дней. С тех пор, как он отдал надежду. Он хотел вернуть её. Не для него — для себя. Для всех, кто верил. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Я... — начал Рагнар, но его голос сорвался. Корень под его рукой скрипнул, и он почувствовал, как земля, в которую он врос, начала осыпаться. Он не мог больше держать. Его пальцы разжимались. Он падал.

X

Эйнар не думал. Не считал. Не вспоминал. Его тело знало, что делать, быстрее, чем разум. Он не протягивал правую руку — он протянул левую культю. Сломанный протез, который Тоомас сковал много месяцев назад, который сорвался на мосту через Чёрную реку, который он не носил несколько дней, был привязан к его культе остатками ремней. Криво. Неудобно. Почти бесполезно для боя. Но обсидиан оставался обсидианом. Чёрным, маслянистым, почти живым. Он протянул его вниз, и его пальцы — которых не было — сжали воздух. Но протез был твёрдым. Он был там. И он мог держать.

— Хватайся! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — За протез! За ремни! Хватайся, я вытащу тебя!

Рагнар смотрел на него с непониманием. Протез был сломан. Ремни порваны. Обсидиановые пластины треснули. Как это могло держать его? Но в глазах Эйнара была не надежда — была уверенность. И Рагнар, повинуясь инстинкту, протянул правую руку и вцепился в протез. Пальцы встретили обсидиан — холодный, маслянистый, почти живой. Они сжались на сломанных ремнях, и Рагнар почувствовал, как его тело перестало падать.

Эйнар тянул. Он тянул изо всех сил, используя весь свой вес и силу. Его культя болела — впервые за неделю — острой, мучительной болью, и из-под ткани начала проступать голубоватый свет. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы. Он тянул не рукой — всем телом, спиной, даже зубами. Позади него Лис и Орм схватились за его сапоги, помогая держать его на тропе. Слышен был хруст — это рассыпался корень, который держал Рагнара, но он уже был на полметра ближе. Ещё секунда — и Рагнар, вместе с Эйнаром, откатился обратно на твёрдую землю.

XI

Они лежали на камнях, тяжело дыша. Эйнар — на животе, его лицо и голова лежали на сгибе правой руки. Культя пульсировала болью, и из-под ткани текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Он не чувствовал боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — облегчение. Он спас его. Он спас Рагнара.

Рагнар лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо. Его правая рука была разодрана в кровь — корень врезался в ладонь, оставляя глубокие, рваные раны. Но он был жив. Он был жив, потому что его правая рука держала протез, а протез держал Эйнар. Он смотрел на свои пальцы — они дрожали, но они были. Они были живы. Он не умер. Он выжил.

— Ты идиот, — сказал Рагнар, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Ты мог умереть. Ты мог сорваться вместе со мной. Ты мог исчезнуть. Ты мог стать пылью. Зачем ты полез? Зачем ты рисковал? Зачем ты не бросил меня?

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Правда. Та самая, которую он нёс с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты.

— Потому что ты — мой брат, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Эйнар. Зеркальный Пророк. И я не сдаюсь.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что Эйнар не бросил его. От того, что он был жив. От того, что он — не ошибка, не исключение, не то, чего не должно было быть.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, Пустой. Я... я не ожидал. Я думал, ты убьёшь меня. Я думал, ты обрадуешься. Я думал, ты — такой же, как я. Но ты — другой. Ты — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Ты помнишь. Ты — надежда. Не для меня — для них. Для Лиры. Для Ирис. Для Лис. Для всех, кто ждёт. Для всех, кто надеется. Для всех, кто не сдаётся. Ты — надежда, Эйнар. Не теряй её.

— Не потеряю, — ответил Эйнар, и он поднялся. Ноги дрожали, спина болела, культя пульсировала. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадёт — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял. — Мы идём дальше. Сейчас. Пока мы живы. Пока мы помним. Пока мы не сдаёмся. Идём.

---

Часть третья. После падения

XII

Ирис подбежала к Рагнару, опустилась на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на его руки, на глубокие, рваные раны, которые оставил корень, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Твоя рука, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Она разодрана. Кровь не останавливается. Скверна может проникнуть через раны. Дай я перевяжу.

Рагнар смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль — принятие. Он знал, что его рука может быть потеряна. Он знал, что скверна может подняться выше. Он знал, что он может стать пустотой. Но он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

— Перевяжи, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Но не останавливайся. Мы должны идти. Мы не можем ждать. Мы не можем останавливаться. Мы не можем бояться. Идём.

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Хорошо, — сказала она, и она достала из сумки бинты — последние, которые оставались на донышке мешка. — Я перевяжу. И мы пойдём. Вместе. Все вместе. Мы не сдаёмся. Клянусь.

XIII

Лис подошла к Эйнару, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел на тропу впереди. Она не спрашивала, что случилось. Она видела. Она знала. Она помнила. Разведчики не спрашивают — они смотрят. И они помнят.

— Тропа сужается, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Впереди — обвал. Камни лежат ровно, слишком ровно, как будто их кто-то положил. Или не положил — но они там. Какая разница? Мы не можем пройти с носилками. Раненых придётся нести на руках. Орм — самый лёгкий. Я возьму его. Сверри — тяжёлый. Его понесёшь ты, Пустой. Или Рагнар. Или кто-то из «Волков». Но мы должны пройти. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что она сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы идём. Я возьму Сверри. Лис — Орма. Рагнар — Эрленда. Остальные — прикрывают. Мы не останавливаемся. Мы не ждём. Мы не боимся. Идём.

XIV

Отряд двинулся дальше. Эйнар нёс Сверри на плечах, его тело было безжизненным, как мешок, и его лицо — бледное, почти белое, с чёрными, маслянистыми жилками под кожей — было неподвижным. Он не стонал. Не жаловался. Он просто был. Как память. Как имя. Как пустота.

Эйнар шёл первым, его шаги были тяжёлыми, медленными, почти ломающими, но он не останавливался. Его культя пульсировала — в такт сердцу, в такт ветру, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Он не чувствовал усталости. Не мог. Надежды нет, усталости — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

Лис шла за ним, неся Орма. Молодой «Волк» был лёгким, почти невесомым, и его дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Он не спал — он ждал. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Рагнар шёл последним, неся Эрленда. Его правая рука была перевязана, но он не чувствовал боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

XV

Тропа расширилась через час. Каменная полка превратилась в широкую, ровную площадку, и на ней, на сером, маслянистом камне, они разбили привал. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

Эйнар сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы он чувствовал. Он не смотрел на неё. Не хотел знать, что там, под повязкой. Боялся, что увидит не культю — пустоту.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Сверри. Не вспомню, как звали Эрленда. Не вспомню, как звали Орма. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала них. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XVI

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у края площадки, глядя в темноту. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Он смотрел на свои руки. На правую — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. На левую культю — обнажённую, замотанную в грубую ткань, пропитанную мазью, которой больше не было. Он знал: через несколько часов повязка пропитается потом и грязью. Через день — чёрной, маслянистой влагой. Через два — скверна поднимется выше плеча. А через три — он начнёт забывать имена. Сначала чужие, потом свои. Он не знал, сколько у него осталось времени. Может быть, неделя. Может быть, три дня. Может быть, завтрашний день станет последним, когда он ещё помнит, зачем пришёл в это ущелье.

— Ты не спишь, — сказал Рагнар. Он стоял в трёх шагах, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Не сплю, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не могу. Слишком много шума.

— Шума? — переспросил Рагнар, и он подошёл ближе, остановился рядом. — Здесь нет шума. Только ветер. Только тишина. Ты слышишь что-то, чего не слышу я?

— Я слышу имена, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свои руки. — Тех, кого мы потеряли. Хальвдана. Гуннара. Орма. Тех, кто умер, чтобы мы могли жить. Я не хочу забывать их. Я не хочу, чтобы они исчезали. Я хочу, чтобы они помнили. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. И этого достаточно.

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что Эйнар не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Ты — хороший командир, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Не лучший — но хороший. Ты не боишься умереть. Ты боишься забыть. Это правильно. Это — единственное, что отличает нас от пустоты. Память. Не меч. Не сталь. Не имя. Память. Ты помнишь. И этого достаточно.

XVII

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому. Война не кончена. Но этот бой — выигран.

---

Часть четвёртая. Цена выживания

XVIII

Потери были: один убитый — Орм, молодой «Волк», который шёл с ними до самого конца. Его тело так и не нашли — оно упало слишком глубоко, в ту самую пропасть, которую они пересекали. Ирис сказала, что он умер мгновенно — не от скверны, не от ран, от падения. Это было почти милосердием. Почти. Но не совсем.

Трое тяжело ранены — Сверри, Эрленд и Рагнар. Сверри был без сознания, его рана вскрылась, и скверна поднялась выше груди, к шее. Ирис обработала её, влила в рот последний отвар из сушёных трав, но он не помогал. Сверри смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль — принятие. Он знал, что умирает. Он знал, что его память умирает вместе с ним. Он знал, что он станет пустотой. Но он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

— Ирис, — сказал Сверри, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я... я не помню, как меня зовут. Я помню только, что я — «Волк». И то, что я не сдаюсь. Этого достаточно?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Сверри умирал. От того, что она не могла его спасти. От того, что его память умирала у неё на руках.

— Достаточно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ложь. — Ты — Сверри. Ты — сын Олафа. Ты — тот, кто не сдаётся. Я помню. Я буду помнить. Клянусь.

Он закрыл глаза. И затих. Не умер — заснул. Или не заснул — провалился в пустоту. Какая разница?

XIX

Эйнар стоял у края площадки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрел на тела. На те, что лежали у стены. На те, что упали в пропасть. На те, что умирали у него на глазах. Он не плакал. Не мог. Слёзы высохли ещё в Тронном зале. Он смотрел на них, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Хальвдан. Гуннар. Орм. Сверри. Хальвдан. Гуннар. Орм. Сверри». Он повторял их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы они не исчезли.

— Мы не можем их похоронить, — сказала Лис, подходя к нему. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был усталым. Такая же усталость, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Мы не можем их похоронить, Эйнар. Камни слишком твёрдые. Времени слишком мало. Мы должны идти дальше.

— Я знаю, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я должен запомнить. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — командир. Моё дело — помнить. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. Хальвдан, сын Эйрика. Гуннар, сын Бьорна. Орм, сын Олафа. Сверри, сын Олафа. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Он шагнул вперёд, к тропе, к выходу из площадки, к темноте, которая ждала. Ирис двинулась за ним. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тела остались лежать на камнях, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не исчезли. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

XX

Они вышли из узкой полки через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную дорогу, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Рагнар шёл рядом с Эйнаром, его правая рука была перевязана, но он не жаловался. Не мог. Жаловаться было некому. И незачем. Он смотрел на тропу впереди, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Мы дойдём, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы дойдём, Пустой. Не все — но мы дойдём. Орм и Сверри умерли не зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что Рагнар сказал правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Рагнар. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Мы помним. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

Он повернулся к отряду. Люди стояли у стены, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но они не жаловались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы выступаем через час, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не завтра — сегодня. Пока след свежий. Пока мы ещё можем. Мы идём к перевалам. К союзникам. К дому. Мы не сдаёмся. Клянётесь?

— Клянусь, — сказала Лис, и её единственный глаз сверкнул.

— Клянусь, — сказал Рагнар, и он поднял меч.

— Клянусь, — сказала Ирис, и она сжала руку Эйнара крепче.

— Клянусь, — сказали остальные «Волки», и их голоса слились в один, как память, как имя, как надежда.

XXI

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Эйнар стоял у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Хальвдана. Не вспомню, как звали Гуннара. Не вспомню, как звали Орма. Не вспомню, как звали Сверри. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XXII

На вершине скалы, в той стороне, откуда они пришли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Не гарпия. Не тень. Кто-то другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Она смотрела на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую у догорающего костра, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая. Тень Корвуса улыбалась.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — вызов.

— Иди сюда, — сказал он, и его голос был громким, почти стальным. — Иди, тень. Я жду. Я всегда жду.

Тень не ответила. Не двинулась. Не исчезла. Она просто стояла, и её корона из трещин пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. А потом — она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XXIII

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Но он не знал этого. Не хотел знать. Знал только, что он выжил. Что Рагнар выжил. Что они всё ещё идут. Этого достаточно.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому.

Война не кончена. Но этот бой — выигран.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 44

ГЛАВА 45. ПЕЩЕРА КОСТЕЙ

Ночёвка в пещере, где когда-то была резня. Лира рассказывает историю Ущелья.

---

Часть первая. Вход в убежище

I

Воздух перед входом в пещеру был не холодным — он был мёртвым. Не той стеклянной, маслянистой пустотой, которая давила на уши в Тронном зале и заставляла сердца биться ровнее, чем следовало. Мёртвым по-другому: застоявшимся, как вода в колодце, куда веками не бросали камней. Он не пах ничем — ни камнем, ни сыростью, ни даже той сладковатой, приторной гнилью, которая стала привычной в старых шахтах. В нём не было запаха. Только отсутствие. Как будто сама пещера выдохнула свой последний воздух много веков назад и с тех пор не вдыхала.

Эйнар остановился перед входом, и его левая культя, замотанная в грубую, пропитанную чёрной влагой ткань, дёрнулась. Не больно — предупредительно. Как будто внутри неё, в той пустоте, что осталась после того, как Хозяин зеркал забрал его надежду, кто-то шевельнулся и замер, прислушиваясь. Он не знал, что это было. Не знал, было ли это предупреждением или узнаванием. Он знал только, что пещера не была пустой. Она была полной. Полной того, что осталось после того, как всё живое ушло.

За ним, тяжело дыша, стоял отряд. Четырнадцать человек. Не считая троих раненых на носилках — Сверри, который уже не приходил в сознание, Эрленда, который бредил во сне, и Орма, который шёл сам, прижимая к груди сломанное копьё и глядя перед собой пустыми, светлыми глазами. Двенадцать «Волков» сжимали оружие так, что костяшки побелели, и их лица — бледные, почти прозрачные в сером вечернем свете — были обращены к входу. Они ждали. Не приказа — знака. Знака того, что можно остановиться.

— Мы не можем идти дальше, — сказала Лис. Её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которую она не показывала. — Солнце сядет через час. Дорога дальше идёт по открытому склону. В темноте нас достанут. Не тени — камни. Или падение. Или холод. Мы не дойдём до следующего укрытия.

— Мы должны, — сказал Рагнар. Его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. Но в этом голосе, в этой ровности, в этом спокойствии, была усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Пещера может быть ловушкой. Мы не знаем, что там. Мы не можем рисковать.

— Мы не можем рисковать, оставаясь снаружи, — ответила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. Она стояла у носилок, её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. — Если мы останемся снаружи, мы умрём от холода. Или от скверны. Или от того, что просто не сможем идти дальше. Я не знаю, что в пещере. Но я знаю, что снаружи — смерть. Выбирайте.

Эйнар не обернулся. Он стоял, глядя на чёрный, маслянистый провал, который зиял в скале, и его правая рука лежала на рукояти меча. Меч был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые он не мог заточить, потому что у него не было точильного камня. Но он держал его. Он держал его, потому что если он выпустит меч — он выпустит себя. А выпускать себя он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не перед этой пещерой.

Он шагнул вперёд. Один шаг. Земля под его ногой была твёрдой, но не каменной — как будто под слоем пыли лежало что-то, что когда-то было живым. Что-то, что помнило шаги. Что-то, что ждало.

— Я пойду первым, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Если я не вернусь через десять минут — уходите. Не ждите. Не ищите. Не надейтесь. Идите к перевалам. К союзникам. К дому.

— Ты вернёшься, — сказала Ирис, и это был не вопрос — утверждение. — Ты всегда возвращаешься. Даже когда не должен. Даже когда не можешь. Даже когда уже ушёл. Ты вернёшься, Эйнар. Я знаю.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И шагнул в темноту.

II

Внутри было темно. Не той тьмой, которая бывает в горах, когда солнце садится за гребни, и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. Другой. Плотной, почти осязаемой, как смола, как кровь, как память. Она давила на глаза, на уши, на кожу. Она не была пустой — она была полной. Полной того, что осталось после того, как всё живое ушло.

Эйнар шёл медленно, его правая рука была вытянута вперёд, касаясь стены. Стена была не гладкой — шершавой, с глубокими царапинами, которые оставляли не когти зверя, лезущего снизу, — следы чего-то, что хваталось за камень сверху, с отвесных стен. Царапины были старыми, почти стёртыми, но они были. Они были везде. На стенах, на полу, на потолке. Как будто кто-то пытался вырваться из этой пещеры, царапая камень, пока не сломал когти. Пока не сломал пальцы. Пока не сломал себя.

Он прошёл десять шагов. Двадцать. Тридцать. Пещера расширялась, превращаясь в зал — не большой, но высокий, с куполообразным потолком, который терялся в темноте. Воздух здесь был холодным, сухим, почти мёртвым, и в этой пустоте, в этом ожидании, в этой тишине, Эйнар услышал не звук — тишину. Абсолютную, всепоглощающую, без границ, без оттенков, без дна. Тишину, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Он остановился. Прислушался. Внутри не было ничего. Только тишина. Только его дыхание. Только биение его сердца, которое колотилось где-то в горле — ровно, спокойно, почти механически. Как у человека, который никогда не платил. Как у того, кто не носил в себе Стекло. Но он платил. Он носил. И сердце билось ровно только потому, что биться было почти нечем.

Он достал из кармана кремень и трут. Пальцы правой руки — живые, сильные, с длинными пальцами, сбитыми костяшками — дрожали, но он зажёг огонь. Маленький, тусклый, почти мёртвый. Но он был. Он освещал стены, пол, потолок.

И он увидел кости.

III

Они лежали везде. Не грудами — слоями. Как будто кто-то аккуратно, почти с любовью, уложил их на пол, на стены, на каменные выступы. Черепа, ребра, берцовые кости, позвонки. Некоторые были целыми, другие раздробленными, третьи — рассыпавшимися в пыль при малейшем прикосновении. Они были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми. Как будто скверна въелась в них много лет назад и не собиралась уходить.

Эйнар не отступил. Он смотрел на кости, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Узнавание. Он знал, что это за кости. Он знал, чьи они были. Он знал, почему они здесь.

Он опустился на корточки, протянул руку к ближайшему черепу. Пальцы коснулись серой, маслянистой поверхности, и он почувствовал не холод — память. Не свою — чужую. Тысячи голосов, миллионы, слитые в один. Они не пели, не шептали, не плакали. Они просто были. Как камни. Как пепел. Как имена, которые исчезают, но не хотят забываться.

— Я знаю, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я знаю, что вы здесь. Я знаю, что вы ждали. Я знаю, что вы не ушли. Вы остались, чтобы помнить. Или чтобы быть помнимыми. Я запомню вас. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я запомню. Клянусь.

Кости не ответили. Они не могли. Они были мёртвыми. Или не мёртвыми — но молчащими. Какая разница?

Он поднялся и пошёл обратно, к выходу, к отряду, к тем, кто ждал. Его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

IV

Он вышел из пещеры, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Но в этом тепле, в этом свете, в этом ожидании, не было ничего, кроме усталости. Та же, что у него. Та же глубокая. Та же тяжёлая.

— Там безопасно, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы можем заночевать внутри. Костры разжигать не будем — дыма нечем вытягивать. Но сухо. Тепло. И тихо. Идём.

Лис не спрашивала, что он там видел. Она знала. Разведчики знают, когда их командир видит что-то, что не хочет показывать. Она только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

Отряд втянулся в пещеру. «Волки» шли молча, их шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, каждый звук казался громом, выстрелом, криком. Носилки скрипели, раненые стонали, Ирис кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Но они шли. Они шли, потому что если они остановятся — они умрут. А умирать они не хотели. Не здесь. Не сейчас. Не в этой пещере.

Когда все вошли, Эйнар остановился у входа и посмотрел на восток. Там, за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

---

Часть вторая. Внутренний зал

V

Внутренний зал был не таким, как казался с входа. Он был больше. Гораздо больше. Куполообразный потолок поднимался на высоту пяти человеческих ростов, и в нём, в этой глубине, в этом ожидании, терялся свет. Стены были не гладкими — шершавыми, с глубокими царапинами, которые оставляли не когти зверя, лезущего снизу, — следы чего-то, что хваталось за камень сверху, с отвесных стен. Царапины были старыми, почти стёртыми, но они были. Они были везде. На стенах, на полу, на потолке. Как будто кто-то пытался вырваться из этой пещеры, царапая камень, пока не сломал когти. Пока не сломал пальцы. Пока не сломал себя.

Ирис обошла зал, проверяя стены. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она проверяла стены, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Здесь есть вода, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В дальней стене. Капает. Медленно. Тяжело. Как падают камни, как падают слёзы, как падает память, когда некому её держать. Вода чистая. Можно пить.

— Хорошо, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Наберите воды. Напоите раненых. Остальные — разбить лагерь. Костры не разжигать — дыма нечем вытягивать. Жмёмся друг к другу, спим в доспехах. Часовые — Лис, Рагнар и я. Сменяемся через три часа.

«Волки» расселись по стенам, кто-то достал сухари, кто-то фляги с водой. Ирис обработала раны Сверри, Эрленда и Орма. Скверна не пошла дальше — отвары помогли. Но она не ушла. Она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Лис стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал темноту снаружи. Она искала движение. Искала погоню. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Рагнар сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем. Правая рука сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Меч был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые он не мог заточить, потому что у него не было точильного камня. Но он держал его. Он держал его, потому что если он выпустит меч — он выпустит себя. А выпускать себя он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

VI

Эйнар стоял в центре зала, глядя на кости. Они были везде. На полу, на стенах, на каменных выступах. Некоторые были целыми, другие раздробленными, третьи — рассыпавшимися в пыль при малейшем прикосновении. Они были не белыми — серыми, маслянистыми, почти живыми. Как будто скверна въелась в них много лет назад и не собиралась уходить.

Он опустился на корточки, протянул руку к ближайшему черепу. Пальцы коснулись серой, маслянистой поверхности, и он почувствовал не холод — память. Не свою — чужую. Тысячи голосов, миллионы, слитые в один. Они не пели, не шептали, не плакали. Они просто были. Как камни. Как пепел. Как имена, которые исчезают, но не хотят забываться.

— Кто они? — спросил Рагнар. Он стоял в трёх шагах, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он смотрел на кости, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был не страх — вопрос. — Кто они, Пустой? Ты знаешь?

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Знание.

— Я не знаю имён, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я знаю, кто они. Они — первые. Те, кто жил здесь до Корвуса, до Стекла, до пустоты. Они нашли что-то в этих горах. Что-то, что не было камнем. Что-то, что было памятью. И они пришли сюда, чтобы умереть. Чтобы не выпустить это наружу. Они закрыли себя в этой пещере. И остались здесь. Навсегда.

— Как они умерли? — спросила Лис. Она подошла к нему, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел на кости, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, был не страх — уважение. — Они умерли от голода? От жажды? От скверны? Что их убило, Пустой?

Эйнар смотрел на кости, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что должен был сказать. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Они убили друг друга, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Они не могли уйти. Они не могли остаться. Они не могли быть вместе. Они не могли быть порознь. Голоса в их головах говорили им, что они должны сделать. И они сделали. Они перебили друг друга. А потом те, кто выжил, завалили вход. И умерли. От голода. От жажды. От того, что не могли больше слышать голоса. Они закрыли себя здесь. Чтобы голоса не вышли наружу. Чтобы никто больше не услышал их.

VII

Ирис слушала его, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он сказал правду. Правду, которую она знала, но боялась признать.

— Это ужасно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Они убили себя, чтобы спасти других. Они пожертвовали собой, чтобы никто не услышал голосов. Они... они были героями. Или не героями — но они были людьми. Людьми, которые не сдались. Людьми, которые не дали пустоте вырваться. Они заслуживают того, чтобы их помнили.

— Они будут помнимы, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я запомню их. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я запомню их. Клянусь.

Он поднялся, стряхнул с коленей налипшую пыль. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Она впиталась в кожу, в память, в имя. Он не стряхнул её — она сама стекла с его пальцев, как вода, как время, как забвение.

---

Часть третья. Рассказ старого ущелья

VIII

Лира сидела у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Её лицо было бледным, почти прозрачным в свете умирающих углей, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — смотрел на кости.

Ирис подошла к ней, села рядом. Молча. Долго. Так долго, что Лира начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Ты знаешь, что это за место? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который она боялась услышать ответ. — Ты знаешь, что здесь случилось? Ты помнишь?

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — память. Она вспоминала. Не всё — достаточно. Бьорн. Его голос. Его руки — грубые, сильные, с мозолями на ладонях. Как он вёл её по этой тропе много лет назад, когда она была ещё девчонкой и боялась темноты. «Запомни это место, — сказал он тогда, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Если когда-нибудь понадобится уйти быстро — не ищи дорог, ищи щелей. Здесь, в Ущелье, есть старые рудокопные тропы. Они опасные — обвалы, хищники, — но короткие. Я покажу тебе один раз. Запомни». Она запомнила.

— Я помню, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я помню, что говорил Бьорн. Он рассказывал мне об этом месте. О том, что случилось здесь. Он сказал: «Это — пещера костей. Здесь умерли те, кто не хотел, чтобы голоса вышли наружу. Они закрыли себя здесь. И остались. Навсегда».

IX

Она начала рассказывать. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. Она рассказывала не историю — она вспоминала. Вспоминала то, что Бьорн говорил ей много лет назад. Вспоминала то, что почти забыла. Вспоминала то, что теперь, глядя на эти кости, снова становилось живым.

— Это было до Корвуса, — сказала она, и её голос стал твёрже, почти стальным. — До Стекла. До пустоты. Здесь, в этих горах, жил народ. Они добывали руду. Они строили дома. Они растили детей. Они жили, как живут люди. А потом они нашли что-то. Что-то, что не было камнем. Это была жила. Не металла — памяти. Застывшей памяти. Они копнули слишком глубоко, и они наткнулись на неё. И она заговорила.

Ирис слушала, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не тревога — внимание. Она не перебивала. Она слушала.

— Сначала они думали, что это голоса богов, — продолжала Лира, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Они молились им. Они приносили жертвы. Они строили алтари. Но голоса не были богами. Они были тем, что осталось после того, как всё живое ушло. Они были памятью мёртвых. Они хотели не молитв — они хотели быть услышанными. Но люди не могли их слышать. Они могли только чувствовать. И это сводило их с ума.

X

Она замолчала. Тишина стала плотной, как смола. Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Понимание.

— Что случилось потом? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Лира смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не боль — память.

— Они не могли уйти, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Они не могли остаться. Они не могли быть вместе. Они не могли быть порознь. Голоса в их головах говорили им, что они должны сделать. И они сделали. Они перебили друг друга. А потом те, кто выжил, завалили вход. И умерли. От голода. От жажды. От того, что не могли больше слышать голоса. Они закрыли себя здесь. Чтобы голоса не вышли наружу. Чтобы никто больше не услышал их.

XI

Лис смотрела на неё, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — была не усталость — уважение. Она не перебивала. Она слушала.

— Это была не пустота, — сказала Лира, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как откровение. — Не та, которую мы знаем. Не та, которая живёт в зеркалах. Другая. Древняя. Та, что была здесь задолго до того, как люди пришли в эти горы. Та, что ждала. У неё было время. Вечность. И она всё ещё здесь. Не в этой пещере — в этом ущелье. В этих камнях. В этой памяти. Мы ходим по ней каждый день, каждый час, каждую минуту. Мы дышим ею. Мы не знаем этого, но мы чувствуем. И она ждёт. У неё есть время. Вечность.

XII

Ирис смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира сказала правду. Правду, которую она знала, но боялась признать.

— Это ужасно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Это ужасно, Лира. Что мы идём по этому месту. Что мы дышим этой памятью. Что мы не можем уйти. Что мы не можем остаться. Что мы не можем быть вместе. Что мы не можем быть порознь. Мы как они, Лира. Мы как те, кто умер здесь. Мы не можем уйти. Мы не можем остаться. Мы не можем быть вместе. Мы не можем быть порознь. Мы как они.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Ирис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы не они, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы не они, Ирис. Они сдались. Мы — нет. Они закрыли себя здесь. Мы — идём дальше. Они убили друг друга. Мы — спасаем друг друга. Они забыли, зачем они здесь. Мы — помним. Мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волки помнят. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

---

Часть четвёртая. Ночное спокойствие

XIII

Ночь опустилась на пещеру быстро, как опускается крышка гроба. Небо снаружи стало чёрным, маслянистым, без звёзд, без луны, без надежды. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании, было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали во сне.

Костры не разжигали — дыма нечем вытягивать. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

Ирис сидела у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Эйнара, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была не усталость — тревога.

— Эйнар, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты не спишь. Ты никогда не спишь. Ты должен отдохнуть. Ты не можешь идти дальше без отдыха. Ты нужен нам живым. Ты нужен нам всем. Спи, Эйнар. Я посторожу.

XIV

Он не ответил. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

— Я не могу спать, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Слишком много шума.

— Шума? — переспросила Ирис, и она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была тревога. Не страх — тревога. — Здесь нет шума. Только тишина. Только ветер. Только дыхание. Ты слышишь что-то, чего не слышу я?

— Я слышу их, — ответил он, и он посмотрел на свои руки. На правую — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. На левую культю — обнажённую, замотанную в грубую ткань. — Тех, кто лежит здесь. Их голоса. Они не говорят — они молчат. Но я слышу их молчание. Оно громче любого крика. Оно громче любой песни. Оно громче любой пустоты. Они хотят, чтобы их помнили. И я помню. Я помню всех. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я помню.

XV

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Тогда я посижу с тобой, — сказала она, и она села рядом, положила голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Но она сидела рядом. И её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

— Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как благодарность.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она сжала его руку крепче. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

XVI

В полночь, когда луна скрылась за облаками и стало темно, как в Нижнем Колодце, как в пустоте, как в конце всего, Лис стояла у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в темноту снаружи. Она не спала. Разведчики не спят, когда чувствуют опасность. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть. Она знала это. Она помнила это. Она жила с этим.

Она не знала, что заставило её обернуться. Может быть, звук. Может быть, движение. Может быть, чувство, что кто-то смотрит на неё. Она обернулась — и увидела тень. Она стояла в центре зала, у груды костей, и не двигалась. Чёрная, маслянистая, почти живая. Она не была человеком — она была тенью. Тенью, которая забыла, что она — тень. Тенью, которая ждала.

Лис не закричала. Не позвала на помощь. Не вытащила нож. Она замерла. Как учил Эйнар. Как учат разведчиков в первый же день. «Если ты не знаешь, что перед тобой — не двигайся. Если ты не знаешь, кто ты — не дыши. Если ты не знаешь, зачем ты здесь — не думай. Просто замри. Стань камнем. Стань тенью. Стань пустотой».

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Не думала. Только смотрела. И ждала.

Тень не двигалась. Она стояла у груды костей, и её руки — длинные, тонкие, бледные — были вытянуты вперёд, как будто она пыталась коснуться черепа, который лежал у её ног. Но она не касалась его. Она просто стояла. И ждала.

А потом она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XVII

Лис не рассказала никому о том, что видела. Она знала, что если она расскажет — они не смогут спать. А они должны были спать. Они должны были отдыхать. Они должны были идти дальше. Она не хотела быть той, кто лишит их отдыха. Она хотела быть той, кто защитит их. Даже если для этого нужно было молчать. Даже если для этого нужно было лгать. Даже если для этого нужно было умереть. Она будет молчать. Она будет лгать. Она будет умирать. Она — разведчица. Её дело — защищать. Даже ценой правды.

Она подошла к Эйнару, когда луна снова выглянула из-за облаков. Он сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и его глаза были закрыты. Он не спал — он отдыхал. Но когда она подошла, он открыл глаза. Посмотрел на неё. Его глаза — серые, усталых, с красными прожилками на белках — были живыми. Не пустыми. Не светлыми. Не с точечными зрачками. Живыми.

— Что-то случилось? — спросил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Ничего, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Просто проверяла. Всё тихо. Можно спать.

Он смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он, и он закрыл глаза. — Спи, Лис. Ты заслужила отдых.

Она не ответила. Только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

---

Часть пятая. Цена выживания

XVIII

Ночь прошла тихо. Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком... мёртво. Ни звуков, ни движений, ни теней. Только дыхание спящих. Только капли воды, падающие в дальней стене. Только тишина. Которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Утром, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла, отряд проснулся. Люди выходили из пещеры, их лица были бледными, почти прозрачными в сером свете, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

Ирис обработала раны Сверри, Эрленда и Орма. Сверри был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Эрленд бредил во сне, и его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Орм сидел у стены, его лицо было бледным, почти прозрачным, и он сжимал в правой руке сломанное копьё. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не спал. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

— Ирис, — сказал Орм, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Мы дойдём? Мы правда дойдём до перевалов?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но она не могла позволить ему видеть эту усталость. Она должна была быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Дойдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Орм. Не все — но мы дойдём. Ты дойдёшь. Я обещаю.

Орм смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что она сказала правду. Правду, которую он знал, но боялся признать.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она поднялась. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

XIX

Эйнар стоял у входа в пещеру, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрел на восток. Там, за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

Лис подошла к нему, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в ту же сторону, на восток, на перевалы, на надежду.

— Мы дойдём, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Мы дойдём, Эйнар. Не все — но мы дойдём. Те, кто умер здесь, не умерли зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что она сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волки помнят. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

XX

Отряд выступил через час. Солнце поднялось выше гор, но не принесло тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

Эйнар шёл первым. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — он не опирался на посох, не смотрел под ноги, не оглядывался. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя молчала. Она не пульсировала. Она была просто культёй. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Он не знал, что это значит. Не знал, хорошо это или плохо. Знал только, что они идут. Что они живы. Что они помнят. Этого достаточно.

За ним шла Лис. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые больше не прятались — они стояли открыто, чёрные, маслянистые, почти живые, и смотрели на проходящих мимо людей пустыми, светлыми глазами. Они не нападали. Не прятались. Просто смотрели.

— Они не трогают нас, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось удивление. — Они... боятся? Или не боятся — но не нападают. Какая разница?

— Они не нападают, потому что ты не боишься, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Они чувствуют страх. Они питаются страхом. Как пустота питается памятью. Ты не боишься — они не трогают. Мы не боимся — они не тронут. Или не не тронут — но попытаются. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лис, и она пошла дальше.

XXI

Они вышли из ущелья через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную дорогу, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Рагнар шёл рядом с Эйнаром, его правая рука сжимала меч, левая висела плетью. Он смотрел на тропу впереди, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Мы дойдём, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Мы дойдём, Пустой. Не все — но мы дойдём. Те, кто умер здесь, не умерли зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что Рагнар сказал правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Рагнар. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волки помнят. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

XXII

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Эйнар стоял у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали тех, кто лежит в этой пещере. Не вспомню, как звали Хальвдана. Не вспомню, как звали Гуннара. Не вспомню, как звали Орма. Не вспомню, как звали Сверри. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XXIII

На вершине скалы, в той стороне, откуда они пришли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Не гарпия. Не тень. Кто-то другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Она смотрела на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую у догорающего костра, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая. Тень Корвуса улыбалась.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — вызов.

— Иди сюда, — сказал он, и его голос был громким, почти стальным. — Иди, тень. Я жду. Я всегда жду.

Тень не ответила. Не двинулась. Не исчезла. Она просто стояла, и её корона из трещин пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. А потом — она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XXIV

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Но он не знал этого. Не хотел знать. Знал только, что он выжил. Что Лира выжила. Что они всё ещё идут. Этого достаточно.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому.

Война не кончена. Но этот бой — выигран.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 45

ГЛАВА 46. УТРЕННЯЯ АТАКА

Часть первая. Серый рассвет

I

Они вышли из Пещеры костей, когда солнце едва коснулось гребней гор. Не рассвет — скорее, обещание рассвета: бледная, болезненная желтизна на востоке, которая не грела, не освещала, не дарила надежды. Она просто была. Как напоминание о том, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Эйнар ушёл вперёд, к перевалам, с Лис и Рагнаром, а они — Лира, Ирис и остатки отряда «Волков» — брели по его следу, и каждый шаг давался с трудом, как будто ноги вязли в смоле, как будто сами камни не хотели отпускать их.

Лира шла первой. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — был прикован к тропе. Она не смотрела по сторонам. Не могла. Если она отведёт взгляд, если посмотрит на скалы, на небо, на бесконечную серую пустоту, которая окружала их со всех сторон, она может потерять дорогу. А потерять дорогу сейчас означало смерть. Не её — всех. Тех, кто шёл за ней. Тех, кто верил ей. Тех, кто надеялся на неё.

Она чувствовала их за спиной. Тяжёлое дыхание, скрип носилок, сдержанные стоны раненых. Сверри — тот, чьё имя она повторяла про себя, как заклинание, чтобы не забыть, — лежал на носилках без сознания, его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна поднималась выше груди, к шее. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память. Эрленд, молодой «Волк» с пепельными волосами и веснушками, которые теперь казались пятнами грязи на его бледном лице, бредил во сне. Он шептал что-то о доме, о матери, о тёплом хлебе, который она пекла по утрам. Орм шёл сам, прижимая к груди сломанное копьё, и его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — смотрели в никуда. Он не жаловался. Не просил помощи. Он просто шёл, потому что если он остановится — умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

Ирис замыкала колонну. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, и её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже от высушенных трав и мазей — были сжаты в кулаки. Она проверяла раненых на ходу, меняла повязки, вливала в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Она не думала о себе. Не могла. Если она начнёт думать о себе, о своей боли, о своём страхе, она перестанет быть той, кем должна быть. А должна она быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

II

Они шли уже час, когда Лира почувствовала, что что-то не так. Не звук — воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее, почти осязаемым. В нём появился новый запах — не камня, не сырости, не той сладковатой, приторной гнили, которая стала привычной в старых шахтах. Запах был другим. Металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

Она остановилась. Подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты чувствуешь?

Лис была в десяти шагах впереди. Она уже остановилась, когда Лира подняла руку. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был прикован к тропе впереди. Она смотрела не на камни — на следы. Следы на влажной земле, которые не были их. Следы, которые не могли быть звериными — слишком ровные, слишком глубокие, слишком человеческие. Следы сапог. Много сапог. И они были свежими. Очень свежими. Им не было и часа.

— Чувствую, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Следы. Свежие. Не наши. Идут с юга, пересекают нашу тропу. И уходят на север. К перевалам. Мы не одни здесь, Лира. Кто-то был здесь. Недавно. И кто-то шёл по нашему следу.

— Наёмники? — спросил Рагнар. Он стоял у стены, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, пальцы не двигались, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на следы, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, была не усталость — готовность. — Те, кто остался от лагеря? Те, кто сбежал, когда мы напали на них? Они могли собраться. Они могли пойти за нами. Они могли…

— Могли, — перебила его Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я не думаю, что они из того лагеря. Тот лагерь был слишком разбит. Слишком разорён. Они бежали в панике. Они не могли организовать погоню так быстро. Это кто-то другой. Кто-то, кто знал, что мы здесь. Кто-то, кто ждал.

— Эрик, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Он знает, где мы. Он знает, куда мы идём. Он послал их. Он хочет, чтобы мы не дошли до перевалов. Он хочет, чтобы мы умерли здесь. В этом ущелье. В этой пустоте.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Ирис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Тогда мы должны идти быстрее, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы должны догнать Эйнара. Мы должны предупредить его. Мы должны быть вместе. Потому что если мы разделимся — они убьют нас поодиночке. Мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки держатся вместе.

III

Они ускорили шаг. Тропа сужалась, стены сходились, и воздух становился тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, сыростью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом. Лира шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Она не заметила, как тропа расширилась. Как стены раздвинулись, превратившись в широкую, каменную площадку, окружённую скалами. Площадка была ровной, почти гладкой, как будто кто-то специально выровнял её для битвы. Как будто кто-то ждал их здесь. Как будто кто-то знал, что они придут.

Лира остановилась. Подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Следы. Они ведут на площадку. И обрываются. Как будто они просто исчезли. Как будто их не было. Как будто они растворились в воздухе.

— Они не растворились, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Они здесь. Они ждут. Они знают, что мы идём. Они готовы.

Лира смотрела на площадку, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Она приняла то, что это место станет их полем боя. Не смирилась — приняла. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы пройдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

---

Часть вторая. Тишина перед ударом

IV

Они вышли на площадку, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй. Но в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании, было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали.

Лира шла первой. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые больше не прятались — они стояли открыто, чёрные, маслянистые, почти живые, и смотрели на проходящих мимо людей пустыми, светлыми глазами. Они не нападали. Не прятались. Просто смотрели.

— Они не трогают нас, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось удивление. — Они... боятся? Или не боятся — но не нападают. Какая разница?

— Они не нападают, потому что ты не боишься, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Они чувствуют страх. Они питаются страхом. Как пустота питается памятью. Ты не боишься — они не трогают. Мы не боимся — они не тронут. Или не не тронут — но попытаются. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лис, и она пошла дальше.

Они прошли половину площадки, когда Лира услышала звук. Не шёпот камней, не дыхание теней. Щелчок. Металлический, резкий, почти неуловимый. Щелчок арбалетного замка.

Она не закричала. Не позвала на помощь. Не выхватила нож. Она замерла. Как учил её Бьорн. Как учил её Эйнар. Как учат всех, кто хочет выжить в этом мире. «Если ты не знаешь, что перед тобой — не двигайся. Если ты не знаешь, кто ты — не дыши. Если ты не знаешь, зачем ты здесь — не думай. Просто замри. Стань камнем. Стань тенью. Стань пустотой».

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Не думала. Только слушала. И ждала.

— Ложись! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Стрелы! Берегись!

Лира упала. Её тело ударилось о камни, и в тот же миг над ней, со свистом, как стая птиц, как стая теней, как стая пустоты, пролетели стрелы. Они вонзились в камни, в землю, в повозку, в ту самую повозку, где лежали раненые. Одна стрела задела плечо Рагнару — не глубоко, царапина. Другая — ногу одного из «Волков». Третья — прошла мимо всех, исчезла в темноте, как исчезает память, когда некому её помнить.

— Засада! — крикнул Рагнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Пригнуться! Щиты вверх! Не поднимать голов! Они стреляют сверху!

Лира подняла голову. На скалах, на высоте двадцати, тридцати, пятидесяти футов, стояли люди. Их были десятки. Они не носили доспехов — только тёмные, потрёпанные плащи, которые сливались с камнями. В руках они держали арбалеты, и их лица — бледные, почти белые, с глубокими тенями под глазами — смотрели на отряд с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Они не кричали. Не приказывали. Не требовали сдаться. Они просто стреляли. Стрела за стрелой. Метко. Беспощадно. Как наёмники, которые знают, что их жертвы обречены.

V

Лис укрылась за камнем, выхватывая обсидиановый нож. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал скалы, считая стрелков. Их было четырнадцать. Может быть, пятнадцать. Может быть, больше. Она не могла сосчитать точно — они двигались слишком быстро, перезаряжая арбалеты, меняя позиции, как стая волков, которая окружает добычу.

— Рагнар! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прикрой меня! Я должна добраться до правого склона! Если я сниму их с той стороны, мы сможем прорваться!

— Иди! — ответил Рагнар, и он шагнул вперёд, поднимая щит. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель. — Иди, Лис! Я задержу их!

Лис побежала. Её ноги несли её быстро, почти бесшумно, и в этой скорости, в этой ярости, в этой безнадёжности было что-то, от чего даже стрелки на скалах замерли на мгновение, не успев перезарядить арбалеты. Она добежала до правого склона, вскочила на выступ, и её нож блеснул в сером свете, как чёрная молния. Первый стрелок упал, его горло было перерезано, и кровь — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по камням, смешиваясь с серой, маслянистой пылью.

Второй стрелок. Третий. Четвёртый. Лис работала быстро, безжалостно, как машина, как тень, как память, которая не хочет умирать. Она не считала убитых. Не могла. Если начнёт считать — она сойдёт с ума. А сходить с ума она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не от счёта.

VI

Лира сражалась в центре площадки, прикрывая носилки с ранеными. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был прикован к скалам, к стрелкам, которые продолжали стрелять. Она не знала, сколько их осталось. Не знала, выживут ли они. Не знала, увидит ли завтрашний закат. Знала только, что она должна защищать. Тех, кто лежал на носилках. Тех, кто не мог защитить себя. Тех, кто верил ей.

Стрела пролетела мимо её лица, царапая щёку. Она не почувствовала боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Она уклонилась, пригнулась, и вторая стрела вонзилась в камень в том месте, где только что была её голова. Она не остановилась. Не замерла. Она продолжала двигаться, прикрывая раненых, отбивая стрелы обломком копья, который подобрала с земли.

— Орм! — крикнула она, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прикрой Сверри! Я не могу быть везде!

Орм кивнул. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и он сжимал в правой руке сломанное копьё. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не боялся. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить. Он шагнул вперёд, заслоняя носилки, и его копьё блеснуло в сером свете, отражая стрелу, которая летела прямо в грудь Сверри.

— Я прикрою, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я не дам ему умереть. Клянусь.

VII

Ирис была в центре схватки. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она работала. Перевязывала раненых, вливала в рты последние отвары, зажимала раны, из которых текла кровь. Она не смотрела на стрелки. Не смотрела на скалы. Она смотрела на своих. На тех, кто нуждался в ней. На тех, кто верил ей. На тех, кто не мог выжить без неё.

Она не заметила, как один из наёмников спустился со скалы. Он был высоким, широкоплечим, с бледным лицом и пустыми, светлыми глазами. В руке он держал меч — длинный, прямой, с узким долом посередине. Он не кричал. Не приказывал. Он просто шёл к ней. К носилкам. К Сверри, который лежал без сознания, и его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Сзади! Берегись!

Ирис обернулась. Наёмник был в двух шагах. Его меч был поднят для удара. Он целился не в неё — в Сверри. Он хотел добить раненого. Он хотел, чтобы они страдали. Он хотел, чтобы они знали, что их защита бесполезна.

---

Часть третья. Мгновение выбора

VIII

Ирис не думала. Не считала. Не вспоминала. Её тело знало, что делать, быстрее, чем разум. Она выхватила нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носила с Терновой Гривы. Нож был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые она не могла заточить, потому что у неё не было точильного камня. Но она держала его. Она держала его, потому что если она выпустит нож — она выпустит себя. А выпускать себя она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не перед этим наёмником.

Она бросилась вперёд. Не в сторону — навстречу. Её тело двигалось быстрее мысли, быстрее памяти, быстрее имени. Она ударила снизу вверх, целя в то место, где доспехи расходились. Там, где кожа была открыта. Там, где удар был смертельным.

Нож вошёл в тело наёмника, как нож в масло. Он не закричал. Не застонал. Не попытался защититься. Он просто замер. Его глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — расширились. В них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Он смотрел на Ирис, и в его взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего даже Ирис, которая видела слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить, почувствовала холод. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

Он упал. Его тело ударилось о камни, и из раны, из этой глубины, из этого ожидания, потекла кровь. Тёмная, густая, почти чёрная. Она смешивалась с серой, маслянистой пылью, превращаясь в нечто липкое, почти живое. Наёмник лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо, и его глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — были открыты. Он не дышал. Он был мёртв.

Ирис смотрела на него. На свои руки. На нож, который был зажат в её правой руке. Нож был красным. Кровь текла по лезвию, по рукояти, по её пальцам. Она не чувствовала её. Не чувствовала ничего. Только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не страх — осознание. Она только что убила человека. Не тень. Не двойника. Не пустоту. Человека. Живого. Тёплого. С именем, с лицом, с памятью.

Она убила его.

IX

Мир вокруг неё замер. Схватка продолжалась, но Ирис не слышала её. Не видела. Не чувствовала. Она стояла над телом наёмника, и её руки дрожали. Нож выпал из пальцев, звякнул о камень, и этот звук — тонкий, болезненный, почти невыносимый — вернул её в реальность.

Она опустилась на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на свои руки. На кровь. На лицо человека, которого она убила. Его глаза были открыты, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Она не знала, как его зовут. Не знала, был ли у него дом, семья, дети. Не знала, почему он оказался здесь, в этом ущелье, с этим мечом, с этой целью. Она знала только одно: она убила его. И это изменило её.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Ирис, ты жива? Ты ранена?

Ирис подняла голову. Лира стояла в трёх шагах, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был прикован к ней. В нём, в этой глубине, в этом ожидании, была тревога. Не страх — тревога. Она не знала, что случилось. Она видела только, что Ирис упала на колени. Что она не двигается. Что она смотрит на свои руки.

— Я... — начала Ирис, но её голос сорвался. Она не могла говорить. Не могла думать. Не могла дышать. Она смотрела на свои руки, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Я убила человека. Я убила человека. Я убила человека». Она повторяла их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы не сойти с ума.

X

Схватка затихала. Лис и Рагнар добивали последних наёмников на скалах. «Волки» сомкнули строй, отбивая последние атаки. На площадке лежали тела — и свои, и чужие. Кровь смешивалась с пылью, превращаясь в серую, маслянистую грязь. В воздухе пахло железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом воздухе, ждала, слушала, запоминала.

Лис спустилась со скалы, её лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — была усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание.

— Потери, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Один убитый — молодой «Волк» по имени Бьорн. Стрела попала в шею. Умер мгновенно. Трое легко ранены — царапины, ушибы. Двое тяжело ранены — Сверри и Эрленд. Скверна поднялась. Ирис... Ирис не в порядке.

Лира подошла к Ирис, опустилась на корточки рядом с ней. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она смотрела на Ирис, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — понимание. Она знала, что чувствует Ирис. Она сама прошла через это. Не так давно. Не в этом бою — в другом. Когда она впервые убила человека. Когда она поняла, что жизнь — это не только спасение. Что иногда она — это смерть.

— Ирис, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как лекарство. — Ирис, посмотри на меня. Ты слышишь меня?

Ирис подняла голову. Её глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — были пустыми. Не теми, стеклянными, маслянистыми, которые давили на уши в Тронном зале. Другими. Пустотой человека, который только что понял, что он способен на убийство. Который только что переступил черту. Который больше не сможет вернуться назад.

— Я убила его, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я убила его, Лира. Я не хотела. Я не знала, что делаю. Я просто хотела защитить Сверри. Я хотела, чтобы он не умер. А он... он умер. Я убила его. Я...

— Ты спасла Сверри, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты спасла Сверри, Ирис. Он жив. Он дышит. Он не умер. Ты сделала это. Ты защитила его. Ты сделала то, что должна была сделать.

— Но я убила человека, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Я убила человека, Лира. Я — лекарь. Я не должна была убивать. Я должна была лечить. Я...

— Ты — воин, — сказала Лира, и её голос стал твёрже, почти стальным. — Ты — воин, Ирис. Ты всегда была воином. С тех пор, как ты взяла в руки нож. С тех пор, как ты перевязала первую рану. С тех пор, как ты решила защищать. Ты не просто лекарь. Ты — защитница. Ты — «Волк». Волки убивают, когда нужно защищать. Ты сделала это. Ты защитила своего. Ты сделала то, что должна была сделать. Не вини себя. Не сдавайся. Мы нужны тебе живой. Ты нужна нам живой.