Александр Витальиев
Измена дракону. Жена, которую опозорили

Глава 1. Слух на рынке

Корзинка оттягивала плечо, пока я шла мимо рыбных рядов, и я впервые за утро порадовалась, что она тяжёлая. Тяжесть давала повод не смотреть по сторонам. Я считала связки сушёного чабреца, перебирала пальцами стебли, чувствовала, как смола липнет к подушечкам, и не слышала, как меня нагоняет шёпот.

Первый шёпот я поймала у прилавка с крупами.

Женщина в сером платке наклонилась к соседке, и та кивнула так быстро, будто проглотила горячее. Я узнала движение: так кивают на чужую беду, когда хотят показать, что знают больше других. Соседка скользнула по мне взглядом — не по лицу, по руке, по корзинке — и отвернулась с тем слишком ровным лицом, каким отворачиваются от чужих грехов, чтобы не подавать вида.

Я замедлила шаг. Не остановилась — останавливаться нельзя, это сразу читается как слабость, — но дала голосу себя догнать.

— Слышала, она и с управляющим, и с конюшим, — сказала торговка зерном, и голос её был такой же сладкий, как её мёд. — Двойная измена. Дракон её выгнал, а она теперь к отцу возвращается с поджатым хвостом.

— А я слышала — наоборот, — отозвалась вторая, пониже. — Это она у нас. Дракон её бросил, а она не смогла уйти тихо.

— Не смогла она. Красивая слишком. Такие всегда путаются.

Кто-то из-за прилавка кашлянул — то ли предупреждая, то ли смеясь, — и я почувствовала, как корзинка снова тянет плечо. Я переложила её в другую руку и сделала вид, что пересчитываю зелья. Сушёный зверобой, шалфей, три пучка мяты, вощёная бумага с порошком коры. Моя корзинка. Моя работа. Единственное, что у меня осталось без оговорок, без подписей, без чужих глаз.

Я прошла мимо. Не замедлила, не ускорила. На прилавке с иголками бабка в чёрной шали уставилась на меня так, словно я была той самой двойной изменой, которую ей принесли на блюдечке, и я кивнула ей — коротко, как чужой, — и отвернулась.

У ворот в переулок, где пахло хлебом и навозом, я остановилась. Просто потому, что у меня дрогнули пальцы. Зверобой хрустнул в кулаке, я разжала руку и увидела, что стебли помялись, а смола осталась на ладони тёмными пятнами.

— Леди Вейл?

Голос был знакомый. Я подняла голову, и увидела Хальда, управляющего дома Морра, — высокого, серого, с таким лицом, будто он пришёл снимать мерку для гроба. Он стоял у чужой кареты без герба, и кучер за его спиной смотрел в сторону.

— Леди Вейл, — повторил он, и это прозвучало не как имя, а как обвинение. — Совет дома Морр просит вас задержаться. У меня письмо для вас. Лично.

Он не подал его сразу. Подождал, пока к нему подойдут две торговки, чтобы видели. Те подошли, конечно. Здесь всегда кто-нибудь подходит, когда нужно посмотреть, как падает женщина.

— Читайте, — сказал Хальд, и протянул мне сложенный лист, запечатанный серым воском без оттиска. — Совет ждёт ответа до вечера. Совету важно знать, готовы ли вы исполнить условия.

Я взяла письмо. Воск был тёплый, и я почувствовала это раньше, чем подумала, что он не должен быть тёплым. На обратной стороне листа стояла маленькая метка: переплетённые крылья. Не герб Морра. Домовая печать совета. Они писали не как муж жене. Они писали как судьи.

— Я прочту, — сказала я, и голос мой звучал ровно, как у женщины, у которой всё в порядке. — Передайте совету, что я прочту.

Хальд кивнул. Он не ушёл сразу. Постоял, оглядел меня так, словно прикидывал, во что я теперь буду одета, когда меня привезут обратно, и только потом сел в карету.

Я осталась стоять. Письмо жгло пальцы. Торговки за моей спиной шептались так громко, что я слышала каждое слово.

— Это она и есть, — сказала первая. — Та самая.

— А что в письме-то?

— Конечно, возвращают. Куда ей теперь.

Я развернула лист прямо у них на глазах, потому что не дать им зрелища — значит признать, что мне есть что скрывать. Воск хрустнул. Я прочла первую строку, и у меня свело живот.

«Условия возвращения в дом Морр…»

Я сложила письмо обратно. Аккуратно, по сгибам, как складывают чужие долги.

— Леди? — окликнула меня торговка зерном, и в голосе её было столько меда, что меня затошнило. — Вам помочь донести?

Я посмотрела на неё. Она была почти моего возраста, только жизнью старше, и в её глазах не было злости — было любопытство и привычка смотреть, как другие падают.

— Нет, — сказала я. — Спасибо.

Я перехватила корзинку и пошла прочь. Туда, где меня ждал отец, у которого мне теперь нечего есть, и сестра, у которой из-за меня тает защита, и письмо в руке, в котором написано, что за мной приедут. Не как за женой. Как за вещью, которую возвращают владельцу.

Ворота переулка скрипнули за спиной, и я не оглянулась.

Я остановилась у стены дома, в двух шагах от переулка, и просто постояла, чтобы меня не качало. В горле стоял вкус меди, будто я долго дышала сквозь зубы. Корзинка с травами оттягивала руку, и я впервые подумала, что зря не оставила её на рынке — кому она теперь нужна, моя корзинка, если меня саму возвращают по описи. Дверь дома была приоткрыта. Я успела сделать шаг, когда из-за угла вынырнула соседка, та самая Марта, что приносила нам пироги, когда мать ещё не закрылась от людей. Она увидела меня и замерла, и в её лице я прочла то, что сегодня читала уже у каждой встречной: жадное, стыдное, быстрое узнавание.

— Элиса, — сказала она. Не «добрый день», не «что с тобой». Имя. Как обвинение.

— Марта, — ответила я и пошла мимо.

— Это правда, что тебя?..

Она не договорила. Ей не нужно было. Я остановилась, потому что остановиться — это всё, что у меня оставалось, чтобы не сделать хуже. Я повернула голову. Марта стояла, перехватив собственный передник, и смотрела на меня так, будто я должна была дать ей зрелище, раз уж не дала его на рынке.

— Что именно ты слышала, Марта? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим, ровным, с той вежливой сталью, которой меня учили в доме Морра. Я не знала, что умею так. — Что я привела мужчину в его постель? Что я изменяла ему с собственным управляющим? Что я родила не от него? Что именно сегодня ходит по лавкам?

Она отступила. Не от страха, от неловкости. Передник она мяла так, что белели костяшки.

— Люди говорят… — начала она.

— Люди, — повторила я, — говорят много. Я повернулась к двери и тут увидела, что в проёме стоит Тесс. Сестра смотрела на меня из глубины коридора, и на её лице было то самое выражение, которое я ненавидела больше всего: она пыталась выглядеть взрослой и у неё не получалось. Она была босиком, в старом платье, с учебником травника, зажатым у груди, и у неё дрожали губы. Я поняла, что она слышала, как я разговаривала с Мартой. Я поняла, что Марта ей всё расскажет. Я поняла, что отец уже знает, потому что Хальд не стал бы при мне молчать, и что сейчас он сидит за столом и делает вид, что считает деньги, которых у нас нет.

— Иди в дом, — сказала я Тесс.

Она не двинулась.

— Элиса, — сказала она, и голос у неё был такой, каким бывает голос, когда человек боится расплакаться, но ещё больше боится показать, что не плачет, — ты ведь не…

— Я сказала, иди в дом.

Она ушла. Марта за моей спиной всё ещё мяла передник. Я стояла на пороге своего собственного дома, и у меня было странное чувство, что я не могу войти, потому что войти — это значит признать, что я вернулась, а не уехала. Корзинка с травами оттягивала руку, и я переложила её в другую, чтобы левая, та, что держала письмо, онемела сильнее. Письмо я не выпустила. Я перешагнула порог и закрыла дверь, и закрыла её тихо, чтобы сестра не вздрогнула, и чтобы Марта не услышала, что я тороплюсь, потому что я не торопилась. Я шла через коридор, и под ногами у меня скрипел тот самый пол, на котором я училась ходить в юбках до пола, и я считала шаги, чтобы не думать. На кухне отец действительно сидел за столом. Передо мной стояла чашка остывшего чая, и её запах был таким домашним, что я остановилась в дверях и не могла войти.

— Дай, — сказала я и протянула руку за письмом. — Я прочту вслух.

— Я прочёл, — ответил он, не поднимая глаз.

— Я тоже прочту.

Он посмотрел на меня. У него было лицо человека, у которого отняли всё, что у него было, кроме этого стула и этой чашки, и он пытался не показать, что отняли ещё и это. Я села напротив и развернула лист. «Условия возвращения в дом Морр». «Фиктивный год». «Печать». «Совет оставляет за собой право…». Я дочитала до конца, и во рту стало сухо. Я посмотрела на отца. Он смотрел на меня.

— Они не оставят Тесс, — сказала я, и это прозвучало как вопрос, хотя я не спрашивала.

— Они уже не оставляют, — ответил он тихо. — С сегодняшнего утра.

Я сложила письмо. Аккуратно, по сгибам, как складывают чужие долги. Чашка чая между нами остыла окончательно, и от неё пахло тем, чем пахнет дом, в котором ты вырос, и мне стало так больно, что я позволила себе секунду закрыть глаза, а потом открыла их и посмотрела на дверь, за которой стояла Тесс и не решалась войти.

Я вышла из-за стола раньше, чем отец успел встать, и пошла по коридору к чёрному ходу, потому что к парадному теперь нельзя. Через кухню и через двор к калитке, мимо служб, где меня ещё помнили в лицо и уже отводили глаза. Корзинка с зельями стояла у двери, куда я поставила её утром, и я взяла её, и она была холодная, и я не стала проверять, что внутри, потому что знала — внутри всё на месте, и это было почему-то обиднее всего. Марта смотрела, как я застёгиваю плащ, и я видела, что она считает пуговицы вместе со мной, и я не выдержала и сказала ей, что вернусь к ужину, и она кивнула, и я поняла, что она мне не верит, и что она права.

Город встретил меня раньше, чем я дошла до рынка. Сначала запах — дым, навоз, мокрая рыба, и где-то между этими слоями что-то сладкое, что продавали на углу, и я когда-то любила это есть, а теперь не могла вспомнить название. Потом голоса. Две торговки у прилавка с тканями говорили негромко, но я услышала, и они знали, что я услышу, потому что одна из них подняла глаза и не отвела их, и это было хуже, чем если бы она отвернулась.

— Вейловская, — сказала она, и слово у неё получилось мягкое, как будто она гладила кошку, которая царапается. — Говорят, она уезжала. К нему. В дом Морра. А он, стало быть, не один её там ждал.

— А кто второй-то? — спросила другая, и голос у неё был такой, каким спрашивают о цене, а не о человеке.

— Из Тарна невеста. Слыхала? Свадьба в этом месяце, как пить дать. А эта, стало быть, подменяла, пока настоящая в дороге была.

Я поставила корзинку на прилавок, потому что у меня отказали пальцы, и продавец ткани, которого я знала с детства, посмотрел на меня, и я увидела у него в глазах что-то, что было не сочувствием, а расчётом. Он прикидывал, при мне ли скажут остальное, или подождут, пока я отойду. Они не стали ждать.

— Срам-то какой, — сказала первая, уже тише, но всё ещё так, чтобы я слышала. — Дракон её, стало быть, выгнал. А теперь обратно зовёт, да на цепь. На печать.

— На печать, — повторила вторая, и у неё получилось «на пе-чать», по слогам, как будто она разжёвывала для тех, кто стоял сзади. — Говорят, как войдёт в дом, так и не выйдет, пока не подпишет. А как подпишет, так и сгинет. Он же её при людях, говорят, у крыльца оставил, а сам к Тарну уехал, и она стояла, стояла, да и вернулась в юбке своей старой, без шубы.

Я подняла корзинку. Руки у меня были белые, и я это видела, и я знала, что это от злости, а не от холода, и что злость эта мне сейчас не поможет. Я пошла мимо них, и они замолчали ровно на два шага, а потом заговорили снова, и я не обернулась, потому что оборачиваться было нельзя. Это я уже знала. Это мне объяснили ещё в первый день, когда я вышла из дому в первый раз, и я тогда не поняла, а теперь поняла: оборачиваться — это давать им следующую сцену.

У фонтана я остановилась. Не потому, что хотела пить, а потому что у меня подкосились ноги, и я не хотела, чтобы это видели. Я поставила корзинку на каменный край и стала перебирать склянки, которые и так были в порядке, и у одной крышка чуть отошла, и я подвинула её пальцем, и пальцы у меня были чужие, и я подумала, что надо бы купить мяты, потому что мяты у меня в этом доме теперь не водилось, а потом подумала, что у меня вообще теперь ничего не водилось, кроме этой корзинки, и что улыбаться мне сейчас нельзя, а я почему-то чуть не улыбнулась, и от этого мне стало так тошно, что я перестала трогать склянки.

— Элиса.

Я не обернулась сразу. Голос я узнала, и от этого стало хуже, потому что я надеялась, что не узнаю. Я надеялась, что он в доме, что он занят советом, что он там, где ему и положено быть — напротив письма, которое пришло утром, и где он читает его так же, как читал мой отец, ровным голосом, в котором ничего нет, кроме условий. Но он стоял в трёх шагах, и плащ на нём был мокрый, и значит, он шёл через нижний город, а не ехал, и значит, он пришёл пешком, и значит, он хотел, чтобы я его увидела, или хотел, чтобы я не увидела, и я не знала, что хуже.

Он смотрел на мою корзинку. Не на меня. На корзинку. Я перехватила её ближе к себе, и движение это вышло злым, и я не стала его прятать.

— Не сейчас, — сказала я.

Он не двинулся. У него было лицо, которое я когда-то знала наизусть, а теперь видела впервые, потому что на нём было что-то новое, чего раньше не было, и это новое было страшнее, чем то, что было. Он чуть наклонил голову, и капля с волос упала ему на воротник, и он не стёр её, и я подумала, что он её не заметил, и от этого стало больно, и от этого я разозлилась.

— Письмо ты получила, — сказал он, и это был не вопрос.

— Получила, — ответила я. — И отец прочёл. И сестра слышала. И Марта, наверное, тоже, если ты спрашиваешь.

— Я не спрашиваю.

— Тогда зачем ты здесь?

Он помолчал. Я видела, как у него двигаются желваки, и я знала, что это значит, и я знала, что это не значит ничего хорошего, и я всё равно смотрела. Потом он сделал шаг, не ко мне, а к прилавку рядом, и положил на каменный край что-то маленькое, и я не сразу поняла, что это ключ, и не сразу поняла, от чего он. Железо было тёмное, старое, и я его узнала. Ключ от травяной комнаты в доме Морра. От комнаты, куда меня не пускали, когда я была женой. От комнаты, где пахло сухой мятой и старой бумагой, и где я однажды нашла свой забытый платок, и решила, что его выбросили, и не плакала.

— Это не ответ, — сказала я, и голос у меня сел. — Это ключ. От комнаты.

— От твоей комнаты, — поправил он, и слово «твоей» у него прозвучало отдельно, как будто он его отрезал.

— У меня нет твоей комнаты. У меня есть корзинка и письмо.

Он не убрал ключ. Он не настаивал. Он стоял, и плащ с него тек на камни, и я видела, как мокнет ворот его рубашки, и мне хотелось сказать ему, что он простудится, и я не сказала, и это было правильно, и от правильности мне было так плохо, что я перехватила корзинку в другую руку, чтобы он не видел, как у меня дрогнули пальцы.

— Я подпишу, — сказала я, и сама удивилась, что сказала это вслух, и ещё больше удивилась, что голос у меня не дрогнул. — Не ради тебя. Ради Тесс.

Он кивнул. Коротко, как будто я сказала то, что он и ждал, и от этого кивка мне захотелось ударить его ключом по руке, но я не ударила, а взяла ключ с камня, и он был тёплый, хотя должен был быть холодный, и я не стала об этом думать. Я положила его в карман, под подкладку, где у меня лежали две сухие травинки и медная монета, и я почувствовала его сквозь ткань — тяжёлый, неудобный, живой.

Я пошла дальше, не оглядываясь, и слышала, как за мной, через два шага, пошёл он, и не оборачивалась, и шла, и считала шаги, чтобы не думать, и не думала, и это было ложью, и обе мы это знали.

Я дошла до переулка, где пахло рыбой и мокрым деревом, и остановилась, потому что ноги перестали меня слушаться. Корзинка оттягивала руку, ключ жег бедро сквозь подкладку, и я прислонилась к стене лавки, чтобы меня не качало. Камень под лопатками был холодный, и эта холодность была честнее, чем все, что он мне сказал за последний год.

Дождь перестал, но капало с козырька, и капля попала мне за ворот, и я вздрогнула, и это было так глупо, что я почти рассмеялась. Почти. Смеяться было нельзя, потому что из-за угла вывернула торговка зельями, та самая, с опухшим лицом и голосом, который был слышно через три ряда, и она меня увидела.

— Вейл, — сказала она, и имя у нее прозвучало как ругательство, хотя она его так не думала, она его произносила, как произносят чужую болезнь, осторожно и с любопытством. — Слышала, к Морру возвращаешься?

Я не ответила. Я перехватила корзинку и пошла дальше, и она пошла рядом, и я не могла ее стряхнуть, потому что она была со мной одного роста и шагала в ногу, и от этого было особенно стыдно.

— Говорят, на рынке вчера видели, как он тебе ключ нес. — Она наклонилась ко мне, и от нее пахло мятой и чем-то кислым, и я не отстранилась, потому что отстраниться означало бы признать, что мне есть что прятать. — Говорят, сама пришла. Сама в дом попросилась.

— Я ничего не просила, — сказала я, и голос у меня был ровный, и это было моей маленькой победой, которую никто не увидел. — Мне предложили.

— Предложили, — повторила она, и в голосе у нее было то самое, что я ненавидела больше всего, не злость, не жалость, а удовольствие от чужой беды, тихое и сытое. — Ну да. Конечно. Предложили. А Инара Соль, стало быть, сама ушла?

Имя упало на меня, как монета в колодец, и я услышала, как оно булькнуло и ушло на дно. Инара. Инара Соль. Женщина, которую я никогда не видела в лицо, о которой я знала только, что она пахнет розовой водой и что у нее маленькие руки, потому что я нашла ее перчатку в его карете, и я ее не выбросила, и это было моим позором, о котором не знал никто.

— Она к нему в дом переехала, пока меня не было, — сказала торговка, и в голосе у нее появилась нежность, которая была хуже злости. — На рынке говорят, у них уже браслет парный. И что ты теперь, стало быть, по договору, как вещь при возврате.

— Я целительница, — сказала я, и это было правдой, и это было не то, что она спрашивала, и она это знала, и я это знала, и обе мы сделали вид, что этого разговора не было.

Я ушла. Она осталась стоять, и я не оборачивалась, но я слышала, как она вздохнула и пошла к своей лавке, и скрипнула дверь, и стало тихо, и в этой тишине я поняла две вещи. Первая — что меня уже сосчитали, и сумма была не в мою пользу. Вторая — что ключ в кармане стал теплее, и это было невозможно, и я не стала об этом думать.

Я свернула к дому сестры. Тесса ждала меня у окна, и я видела через стекло, как она прижала ладонь к раме, и ладонь у нее была маленькая, и я вспомнила, какая она была в пять лет, когда я впервые дала ей лечить порез, и как она сказала тогда: «я боюсь крови», и я сказала: «бойся, но лечи», и она вылечила, и мы обе об этом забыли, и теперь это было единственное, что я могла ей оставить, если договор меня сожрет.

Я поднялась на крыльцо. Дверь была не заперта. Внутри пахло хлебом и чем-то горелым, и это означало, что Тесса пыталась печь, и у нее не получилось, и она не выбросила, и я любила ее за это так сильно, что у меня свело горло. Я вошла, не постучав. Она стояла у стола, и руки у нее были в муке, и глаза у нее были сухие, и это было хуже, чем если бы она плакала.

— Ты подписала? — спросила она.

— Нет еще.

— Он принес?

— Принес.

Она кивнула, и в этом кивке было все, что она не сказала, и все, что я должна была ей сказать, и все, что я не могла сказать, потому что слова были бы ложью. Я поставила корзинку на стол. Я достала ключ из кармана и положила рядом с хлебом, и он был теплый, и она посмотрела на него, и у нее дрогнули губы, и она сказала:

— Он отдал тебе ключ.

— Отдал, — сказала я. — Не мне. Отдал.

Она наклонилась и взяла его двумя пальцами, и я увидела, как у нее побелели костяшки, и я знала, что она чувствует то же, что я, что ключ живой, что от него пахнет чужим домом, и что этот дом теперь будет моим, и что мы обе будем в нем чужими.

— Ты могла не возвращаться, — сказала она, и голос у нее сел.

— Могла, — сказала я. — Но тогда бы тебя не было в родовой книге. А так ты будешь.

Она заплакала. Тихо, как будто стыдилась, и я обняла ее, и мука осталась у меня на щеке, и это было правильно, и от этой правильности мне было так плохо, что я на секунду закрыла глаза и увидела его лицо, и на этом лице не было ни торжества, ни злости, только усталость, и я подумала, что, может быть, он тоже не хотел, чтобы я возвращалась, и тут же отогнала эту мысль, потому что она была опаснее ключа, и ключ хотя бы можно было положить обратно на камень.

Глава 2. Условия поверенного

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда я перебирала сушёную мяту и сортировала листья по запаху. Горький — на отвар для сна, сладковатый — для питья после еды, жесткий — выбросить. На столе рядом стояла недопитая кружка, и пар от неё поднимался медленно, словно тоже ждал, к кому я повернусь.

Я не ждала гостей. Тем более — поверенного. Но в Вейле давно не ждут того, что приходит само.

Поверенный вошёл без доклада, как входят в собственную приёмную. Дородный, с гладко зачёсанными волосами, в сером кафтане с гербом Морра на груди — не на запястье, как у слуг, а на груди, чтобы я прочитала раньше, чем он откроет рот. За ним — два стражника, которые остались у порога, но не потому, что не доверяли мне, а потому, что я была дочерью дома, который ещё стоял на ногах, но уже не мог выставить своих. Слух разнёсся раньше, чем я успела надеть чистый фартук: я слышала его вчера на рынке, в голосах женщин, которые торговались за рыбу и за мою честь одновременно. Двойная измена — моя и его. Сначала я якобы увела у Инары Соль жениха, потом сама же согрешила с кем-то из слуг. История была длинной, как дорога в столицу, и заканчивалась в одном и том же месте — на моём имени, размазанном по грязи.

— Леди Вейл, — сказал поверенный. Голос мягкий, как сливочное масло на тёстых пирожках. — Совет дома Морр прислал вам письмо. Лично. С нарочным.

Он положил на стол свиток, запечатанный чёрным воском, и не убрал руки. Ждал, пока я прочитаю адрес на обложке — «Элисе Вейл, в девичестве Тарн, ныне без титула» — и сделаю вид, что не заметила последних двух слов. Я заметила. Я их запомнила.

Свиток я не развернула сразу. Сначала — посмотрела ему в глаза, чтобы он понял: я знаю, зачем он пришёл, и я не та дура, какой меня рисуют в городских очередях.

— Дайте мне минуту.

— Минута не входит в условия договора, — ответил он и улыбнулся. Не моргнул. Я посчитала. Семь ударов сердца, пока он улыбался, и ни одного моргания. — Совет просил передать: у вас есть ровно столько времени, сколько требуется, чтобы прочитать и ответить. Ни минутой больше.

Я разломила печать. Воск хрустнул сухо, и запахло полынью — почему-то у Морра все печати пахли полынью, будто они заранее знали, что мне предстоит нервничать.

Письмо было коротким, на хорошей бумаге, почерком, который я знала. Почерк Рейнара я бы узнала и через три года, и через три стены. Только здесь писал не он. Тут писал писец совета, а Рейнар поставил внизу подпись, и подпись была твёрдой, с нажимом, как будто он давил на перо, чтобы не давить на слова. «Фиктивный год под общей кровлей, общим именем, общей спальней». Ниже — отдельной строкой, будто приписка, но не его рукой: «В обмен — защита рода над вашей сестрой Лирой Вейл сохраняется в полном объёме, земли Тарн остаются под нашим контролем и не отходят под опеку совета». Дальше — список условий, написанных так, чтобы каждое из них звучало как милость, а читалось как приказ. Моя подпись. Моя печать. Моё тело под его кровом. Моя сестра — под его защитой, пока я играю роль жены, которую мне только что вернули на порог.

— Если я откажусь? — спросила я. Голос сел раньше, чем я успела набрать воздуха, и я повторила, чтобы не было слышно трещины: — Если я откажусь подписать?

Поверенный перестал улыбаться. Не потому что разозлился — потому что перешёл к деловой части лица, на которой не было ничего человеческого.

— Совет дома Морр снимает с себя обязательства по защите рода Вейл в лице вашей сестры. Лира Вейл, пятнадцати лет, остаётся одна в поместье без приданого и без мужчины в роду. Земли, заложенные под её содержание, уходят под опеку кредиторов. Дом Вейл вычёркивается из родовой книги. Всё, что осталось от вашей семьи, — это ваше имя в позоре, её — в нищете. Срок — до захода солнца. После — мы выезжаем за сестрой лично. Совет выражает соболезнования, — добавил он, и я услышала, как за дверью один из стражников хмыкнул, — но закон выше сочувствия.

Я посмотрела на письмо. На подпись Рейнара, жирную, как синяк. На кружку, где остывал мой чай. На мяту, которая пахла сладко, хотя я не давала ей повода.

— Подождите за дверью.

— Леди, — он кивнул на стражников, — здесь мужчины дома Морра. Они не выйдут. Они за этим.

Я знала, зачем. Они были не для охраны. Они были для того, чтобы я не сожгла письмо, не порвала, не убежала через задний двор в одном платье, как будто я та женщина, которой меня рисовали на рынке. Они были, чтобы я поняла: вариантов нет. Есть только подпись или Лира.

Я встала, подошла к окну. По улице шла женщина с корзиной белья, и я на секунду увидела в её руках чужую простыню — чужую жизнь, чужой дом. Подумала: если я подпишу, у Лиры будет своя комната, и своя постель, и своя кружка чая, которую никто не выпьет за неё. Если не подпишу — у неё будет улица и слух о сестре, которая предпочла гордость младшей крови.

Я вернулась к столу, взяла перо. Оно было чужим, не моим, и я это почувствовала по весу — слишком лёгкое, слишком послушное в пальцах. Я поднесла его к бумаге, и рука не дрожала. Этому я научилась давно — не дрожать в чужих руках.

Внизу письма, под подписью Рейнара, оставалась пустая строка. Для меня. Я поставила точку в начале имени и не закончила. Посмотрела на поверенного. Он ждал.

— Если я подпишу, — сказала я, — сестру увидят мои глаза, а не ваши. До заката. Иначе бумага сгорит в камине вместе с вашим кафтаном.

Поверенный не вздрогнул. Только чуть опустил подбородок — так, как опускают его люди, привыкшие к тому, что их слушают.

— Леди Вейл, ваше условие будет передано. До заката, — он сложил письмо обратно в папку, и движение его рук было таким ровным, словно он каждый день складывал чужие судьбы. — Но вы понимаете, что до заката дом Морра ждать не будет. Договор подписывается сегодня, иначе совет считает вашу сестру добровольно вышедшей из-под опеки.

Я почувствовала, как кожа под браслетом стала горячей. Печать. Она всегда отвечала на ложь — раньше я думала, что это выдумки старых женщин, потом перестала думать и стала чувствовать. Сейчас она горела ровно, как маленькая печка, и от неё по запястью шёл сухой жар, будто кто-то держал у вены тлеющую бумагу.

— Выйдите, — повторила я.

Он посмотрел на стражников. Они не шевельнулись. Тогда он посмотрел на меня, и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на человеческое. Не жалость. Узнавание. Он знал, как выглядит женщина, у которой забирают выбор, и знал, что она всё равно подпишет.

Когда дверь закрылась, я села. Не в кресло — на пол, у стены, потому что ноги перестали меня держать, а кресло стояло слишком далеко. Юбка набралась пыли, я заметила это и не поправила. Пыль была честнее меня.

В голове шёл счёт. Не месяцы — дни. Сколько дней Лира прожила без защиты рода, пока письмо шло от совета до моего порога. Сколько дней ей осталось, если я сейчас встану и скажу нет. Сколько дней мне осталось, если скажу да.

Я подняла рукав. Печать лежала на запястье, тонкая, как старый шрам, и под ней медленно проворачивался рисунок — две змеи, сплетённые хвостами. Когда-то я смотрела на неё и видела обещание. Теперь — крючок.

За стеной заговорили. Сначала тихо, потом громче, и я узнала голос — не поверенного. Другой. Ниже, ровнее, без пауз на вежливость. Рейнар. Он что-то отвечал стражникам, и я не слышала слов, только тон, и по тону поняла: он торгуется. Не за меня. За условия.

Значит, он здесь.

Я встала. Юбку отряхнула, волосы поправила, посмотрела в маленькое зеркало у двери — то, которое раньше висело в комнате для гостей, а теперь висело здесь, как напоминание, что я гостья в собственном доме. В зеркале была женщина, которую я почти не узнавала. Не потому что постарела. Потому что перестала себе нравиться.

Я открыла дверь.

Рейнар стоял у перил, спиной ко мне, и говорил с поверенным так, как говорят с человеком, которого собираются уволить после обеда. Поверенный кивал. Стража стояла навытяжку.

— Лорд Морр, — сказала я.

Он обернулся. Лицо у него было такое, какое я любила раньше — жёсткое, красивое, без лишних слов. И такое, какое ненавидела теперь — жёсткое, красивое, без лишних слов. Та же маска. Я не знала, носить её мне или снять.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила я.

— Слышал, — ответил он. — Сестру увидят твои глаза. До заката.

— Не так, — сказала я. — Условие было моё. Повтори его.

Поверенный поднял глаза от бумаг. Стражники переглянулись. Рейнар посмотрел на меня так, как смотрят на дверь, в которую не стучат дважды.

— Условие леди Вейл, — сказал он ровно, и каждое слово звучало так, будто он его вырезал, — сестра остаётся под её присмотром до заката. Не моим. Не совета. Её. После подписи — личная встреча без свидетелей дома Морра.

Я выдохнула. Медленно. Так, чтобы он не увидел, что я задерживала дыхание.

— Хорошо, — сказала я.

Поверенный протянул мне перо. Тоже, что было на столе, лёгкое, послушное. Рейнар не двинулся. Он смотрел, как я беру его, как подношу к бумаге, как ставлю первую букву. И я почувствовала его взгляд на запястье — там, где печать стала горячей. Он тоже это видел. И ничего не сказал.

Я подписала. Имя вышло ровным, без наклона, без дрожи. Подпись легла под его подпись, и между ними осталась пустая строка, как трещина в стене.

— Готово, — сказала я.

Рейнар кивнул поверенному, и поверенный ушёл, не прощаясь. Стражники остались. Я посмотрела на Рейнара. Он смотрел на мою руку, и я впервые подумала, что он, может быть, не знает, что делать с женщиной, которая только что подписала свою жизнь и не заплакала.

— Леди Вейл.

Ключница Дара не спрашивала. Она констатировала. Её голос был тонким, аккуратным, как сгиб письма, и пахнул лавандой, которую сушили на чердаке. Она стояла в дверях моей новой спальни — той самой, где я когда-то просыпалась с его рукой на животе, — и смотрела на моё запястье.

Печать светилась. Я опустила рукав. Поздно.

— Брачный знак отзывается на хозяйку дома, — сказала Дара. — Вам принесут отдельный ужин. Лорд Морр просил передать, что не будет ужинать сегодня с вами. — Она сделала паузу ровно такой длины, чтобы я поняла, о чём эта пауза. — В кабинете.

Я кивнула. Дара не ушла. Она смотрела на мою руку, потом — на моё лицо, потом — снова на руку.

— Если печать горит ночью, — сказала она, и голос её стал суше, — служанка услышит. Дом большой. Стены тонкие.

Я знала, что это не забота. Это отчёт, который она отнесёт управляющему Хальду ещё до рассвета. Хальд доложит совету. Совет — Рейнару. Круг замкнётся к утру, и я снова буду залогом, только теперь у залога будет температура.

— Спасибо, Дара, — сказала я. Голос вышел ровным. Слишком ровным. Она это услышала. Ушла, не оглядываясь.

Комната была моя и не моя. Те же гобелены с оленями, которых я сама вышивала три зимы назад. Тот же комод, где я хранила сушёную мяту от тошноты. Только мяту заменили на пакетики с чужим почерком: «для леди Вейл, по рецепту дома Тарн». Я сняла пакетик, понюхала. Полынь, зверобой, что-то горькое, незнакомое. Не моё.

Я села на кровать. Подушка пахла им. Я знала этот запах раньше — кедр, немного дыма, что-то тёплое, что не имело названия, пока я не перестала его чувствовать. Теперь я снова чувствовала, и это было хуже всего.

Я должна была спуститься к сестре. Договор давал мне право — до заката, без свидетелей дома Морра, под мою ответственность. Я это выторговала сама, и Рейнар повторил мои слова так, будто они были его. Может, для него так и было. Может, для него всё, что я говорю вслух, через минуту становится его приказом.

Я встала, подошла к зеркалу. Поправила волосы — жест, который я ненавидела в женщинах, которые ждут мужчин. Я ждала не его. Я ждала, пока мои руки перестанут пахнуть чужими чернилами. Они пахли.

В дверь постучали. Не как служанка — коротко, два раза, с паузой. Так стучат люди, которые имеют право стучать.

— Открыто, — сказала я.

Вошёл Рейнар. Без стражи. Без поверенного. Один. Я не ожидала, что он придёт сам — думала, пришлёт кого-то, кто передаст, что «лорд Морр ждёт вас внизу». Он не стал ждать. Он вошёл и остановился у двери, и мы смотрели друг на друга через всю комнату, где когда-то засыпали в одной кровати, не договариваясь, кто к кому повернётся спиной.

— Я привёз сестру, — сказал он. — Она внизу. С Бринн. Можешь спуститься.

Я не двинулась.

— Ты сказал — без свидетелей дома Морра, — сказала я.

— Бринн не свидетель. Бринн — стены.

Это было почти нежно. Почти. Я сжала пальцы на браслете — старом, медном, который носила ещё до свадьбы. Он заметил. Он всегда замечал, когда я сжимала браслет.

— Зачем ты здесь? — спросила я. — Прислал бы записку.

Он не ответил. Он смотрел на моё запястье, где под рукавом пульсировала печать, и я видела, как он это видит — как свет пробивается сквозь ткань, розовый, тёплый, живой. Его лицо не изменилось. Только скулы стали жёстче.

— Потому что записку ты бы сожгла, — сказал он наконец.

— Ты прав, — сказала я. — Сожгла бы.

Он сделал шаг. Один. Остановился. Мы стояли в двух шагах друг от друга, и я чувствовала его тепло, и это было невыносимо, потому что я не хотела его чувствовать. Я хотела ненавидеть ровно, без этого тёплого комка под рёбрами, который появлялся каждый раз, когда он говорил со мной так, как сейчас — тихо, без приказа, без маски.

— Спустись к сестре, — сказал он. — Она спрашивает про тебя каждые полчаса. Я слышал.

— Ты подслушиваешь мою сестру?

— Я её отец, пока ты моя жена. — Он остановился. — Пока действует договор.

Фиктивный. Год. Я кивнула, и он не двинулся, и я поняла, что он ждёт, пока я пройду мимо него к двери. Что он не уступит дорогу. Что это его дом, и его кровать, и его воздух, и я могу быть в нём только с его разрешения, даже если договор говорит другое.

Я подошла ближе, чем нужно. Так, чтобы он отступил или дотронулся. Он не отступил. Он вдохнул — я увидела, как дрогнули его ноздри, — и я подумала, что он сейчас положит руку мне на локоть, проведёт к двери, как тогда, когда мы только поженились и он ещё помнил, что я могу упасть с лестницы в его дурацких туфлях.

Он не положил. Я прошла мимо. Близко. Так близко, что мой рукав скользнул по его руке, и печать на моём запястье вспыхнула так, что я почувствовала жар через ткань.

Он это видел. И я это видела.

— До заката, — сказала я, не оборачиваясь. — Она будет со мной до заката.

— Я знаю, — сказал он.

Я спустилась к сестре. На лестнице пахло кедром и чужими духами, и я старалась не думать о том, как он смотрел на моё запястье, и о том, как моё тело отозвалось раньше, чем я успела решить, отзываться ли ему вообще.

Сестра ждала в кухне, маленькая, бледная, в чужом платье. Она увидела меня и не улыбнулась. Она посмотрела на моё запястье, где под рукавом тлела печать, и сказала:

— Ты в порядке?

Я села рядом. Положила руку на её ладонь. Печать нагрела её пальцы, и она вздрогнула, но не отдёрнула руку.

— Нет, — сказала я. — Но я здесь.

Сестра вцепилась в мою руку, и я почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Не от страха. От того, что она слышала, как я разговариваю с ним, и не хотела, чтобы я уходила обратно.

— Ты могла бы, — сказала она тихо. — Могла бы не подписывать.

Я не ответила. Потому что я уже подписала. Потому что чернила ещё не высохли, когда поверенный убрал книгу под мышку, и потому что она это знала.

Она отпустила мою руку и села ровнее, как её учили в приюте. Мне двадцать шесть, ей двадцать два. По бумаге мы взрослые женщины, по тому, как она сейчас сложила ладони на коленях, ей снова пятнадцать, и я снова та, которая решает.

— Что он тебе сказал? — спросила она.

— Что год.

— Год чего?

— Год рядом.

Она сглотнула. Я видела, как дёрнулось её горло, и мне захотелось её обнять, но я не двинулась. В этом доме обниматься нельзя. Здесь за каждым жестом следят, и каждое объятие запишут в книгу, как вес и сон.

— А если я уйду к тёте? — сказала она.

— У тёти нет защиты. У тёти даже крыши нет, она снимает комнату над прачечной. Если ты уйдёшь к ней, ты перестанешь быть Вейл по бумаге, и опека перейдёт к тому, у кого бумага. К тому, кто уже прислал сюда поверенного.

Она это знала. Она просто хотела услышать, что у неё есть выбор, хотя бы один, хотя бы в словах.

— Элиса, — сказала она, и голос у неё сел, как у меня, когда я злюсь. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня.

— Ты не из-за меня, — сказала я. — Я из-за тебя. Это разные вещи.

Она посмотрела на меня так, будто я её ударила, и я пожалела, что сказала это вслух. Не потому что неправда. Потому что в этом доме правда звучит как приказ, и я только что приказала ей молчать и быть благодарной.

Я встала. Ноги затекли от каменного пола, и я поняла, что не ела с утра. В животе было пусто и холодно, и я подумала, что он, наверное, уже знает. Что управляющий уже доложил, что я не вышла к завтраку и что сестра не притронулась к каше. Что моё тело снова стало отчётом, и что мой голод теперь его цифра в его книге.

Я подошла к плите. Угли ещё тлели. Я нашла горшок, налила воды, бросила две щепотки сухой мяты из своей корзинки. Корзинка стояла у двери, там же, где я её поставила, когда вошла. Её никто не тронул. Я подумала, что это тоже записано, что я не убрала свои травы в чужой шкаф.

Пока вода грелась, я услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, ровные, с паузой перед дверью. Он остановился. Я не обернулась. Сестра тоже не обернулась. Мы стояли спиной к двери, и обе знали, что он нас видит, и обе делали вид, что варим себе чай, как будто это наша кухня, как будто мы имеем на неё право.

Дверь не открылась. Он постоял, потом шаги ушли. Я выдохнула, и только тогда заметила, что руки у меня трясутся, и что мята в моей кружке пахнет не так, как дома, потому что вода здесь чужая.

Я налила сестре. Она взяла кружку двумя руками и отпила, морщась, как всегда, когда чай слишком горький. Я подождала, пока она поставит кружку, и сказала:

— Слушай меня. Сейчас ты поешь, потом ляжешь. Я договорюсь, чтобы тебя не трогали до утра. Завтра я поговорю с управляющим про одежду. Потом я поговорю с ним про деньги. Потом я поговорю с ним про ключи от ванной.

— С управляющим? — переспросила она.

— С тем, кто здесь решает, когда ты ешь, — сказала я. — Не с ним. С тем, кто ниже.

Я осталась на кухне, когда сестра уснула. Её дыхание в соседней комнате было неровным, как у человека, который притворяется, что спит, чтобы его не трогали. Я дала ей это. Сама я легла на узкую кухонную скамью у остывшей печи, подложила под голову сложенный фартук и долго смотрела в потолок, на котором темнело пятно от прежней протечки. Крыша здесь текла, и никто не чинил. Это я тоже запомнила.

Утром я встала раньше прислуги. Мне нужно было одно — увидеть свои травы и понять, что с ними сделали за то время, пока меня здесь не было. Я помнила, где стояли горшки, в каком порядке, какие окна открывала на ночь, чтобы восточная сторона дышала. Память тела сильнее памяти ума. Ноги сами нашли дверь в травяную комнату за кухней.

Дверь была не заперта. Это меня удивило больше, чем если бы она была заперта.

Внутри пахло сыростью и чужими руками. Горшки стояли на тех же местах, но земля в них была сухой, жёсткой по краям, и в двух кадках кто-то посадил декоративный плющ, который я никогда бы не посадила. Плющ забирал свет. Я выдернула его, не раздумывая, и земля посыпалась на каменный пол. Мне стало немного легче. Это было маленькое право, но моё.

Я открыла окно. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, и плющ на моей руке обжёг ладонь — сок был едкий, я это знала, но всё равно неаккуратно вытащила. Я сунула обожжённую руку под мышку и услышала шаги в коридоре.

Это была ключница. Не Дара, другая, моложе, с убранными под чепец волосами и ключами на поясе, которые звякали при каждом шаге, как маленький колокольчик. Она остановилась в дверях и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который зашёл не в свою комнату.

— Здесь не убирают, — сказала она. — Это не ваше крыло.

Я вынула руку из-под мышки. На ладони уже набухал белый пузырь.

— Это мои горшки, — ответила я. — Я их сажала.

Она не отвела взгляд.

— Лорд Морр приказал пересадить их под зимний режим. Плющ держал влагу.

Я не стала спорить про влагу. Я сказала другое.

— У меня обожжена рука. У вас в шкафу у дверей стоял флакон с обмыванием, я его оставляла. Дайте мне его, пожалуйста.

Она помедлила. Ключи на её поясе звякнули снова. Она прошла мимо меня к шкафу, открыла его, достала флакон. Я заметила, что флакон стоял не на той полке, где я его оставляла, и что пробка была другой — не моей, а простой деревянной. Кто-то открывал.

— Дайте, — повторила я.

Она подала флакон, не в руки, а на полку передо мной. Это была мелочь, но я почувствовала, как у меня сжалось горло. В этом доме вещи подавали на полку, а не в ладонь, и разница была не в воспитании, а в цене, которую мне здесь назначили.

Я взяла флакон сама. Промокнула ладонь. Обмывание было не моё — пахло иначе, чуть резче, с оттенком полыни, которую я никогда не клала. Значит, кто-то пользовался моими запасами, пока меня не было. Кто-то считал это своим правом.

Ключница всё ещё стояла в дверях.

— Лорд Морр будет завтракать в малой зале, — сказала она. — Вам подадут отдельно, если пожелаете.

Отдельно. Слово было выбрано точно. Не «в своей комнате», не «позже», а отдельно, как подают гостям, которых не хотят видеть, но обязаны кормить по закону гостеприимства.

— Я буду завтракать отдельно, — согласилась я. — В травяной комнате. Здесь есть стол и стул. Если их не убрали.

Она посмотрела на меня внимательно. В её взгляде не было ни злости, ни сочувствия. Была привычка исполнять.

— Стол есть, — сказала она. — Стул один. Прикажете принести второй?

— Прикажите, — сказала я.

Она кивнула и ушла. Ключи звякнули в последний раз и стихли.

Я осталась одна в травяной комнате, с обожжённой рукой и флаконом не своего обмывания. За окном кто-то из конюшни выводил лошадь, и она фыркала на утреннем холоде. Я подошла к плющу, который выдернула, и положила его в ведро. Потом передумала и повесила ведро за дверью — пусть видят, что я не прячу. Пусть видят, что я не извиняюсь.

Я села на подоконник и стала ждать стул.

Она кивнула. Она поняла. В этом доме не идут к лорду с мелочью, мелочь решают слуги, и если ты знаешь, к какому слуге идти, ты уже наполовину свободна.

Я села напротив неё. Между нами стояла кружка, от которой шёл пар, и я смотрела, как он оседает на каменный край. Я подумала о том, что он стоял за дверью и слушал, как я объясняю ей, как здесь жить. Я подумала о том, что он теперь знает, что я знаю, как здесь устроено. Я подумала о том, что ему, наверное, стало легче.

Мне не стало.

Глава 3. Договор в родовой книге

Экипаж остановился у парадного крыльца, и я успела подумать только одно: он не мог приехать сам. Ступени были мокрыми после утреннего дождя, кучер держал дверцу так, словно предлагал мне не выход, а сцену. Я вышла первой, как нас учили в детстве — первой выходит старшая, первой и падает.

Рейнар ждал у дверей, без мундира, в темном дорожном плаще, и от этого было хуже. Мундир я бы пережила. Мундир — это роль, функция, поверенный, совет, печать. Человек в плаще — это тот, кто когда-то снимал с меня серьги перед сном, и я до сих пор помню, как холодели мочки под его пальцами.

— Вейл, — сказал он вместо приветствия, и я услышала в этом обращении всю их семейную манеру: не по имени, не по титулу, по роду, как будто меня уже вычеркнули из собственного.

— Морр, — ответила я тем же и не улыбнулась.

Он не предложил мне руку. Я и не ждала, но заметила, как дрогнул его мизинец у бедра, словно он начал движение и остановил его на полпути. Это было новое — раньше он себе такие вещи не запрещал.

Внутри пахло дубовой политурой и холодной каменной пылью, как в доме, который слишком долго стоял без женщины. Слуги выстроились у стены — не поприветствовать, а засвидетельствовать. Управляющий Хальд стоял отдельно, с родовой книгой под мышкой, и смотрел на меня так, будто считал не меня, а мой вес в золоте.

— Садись, — сказал Рейнар и сам сел напротив, не за стол, а в кресло у камина, как будто мы были равны и оба устали. Я не села. Я ждала, пока он положит на стол бумаги, потому что именно за этим он приехал.

Он положил. Не один лист — три, и сверху положил собственную перчатку, словно боялся, что я не дотронусь до его кожи даже через бумагу.

— Год, — сказал он. — Фиктивный. Ты остаешься в доме, совет получает формальную печать, Тарн получают обещание, сестра получает защиту. Я получаю год тишины, чтобы разобраться с землями.

Я не смотрела на бумаги. Я смотрела на его руки. Они были те же — широкие, с бледной полосой под часами, где кожа никогда не видела солнца, — и эта полоса когда-то была моей любимой частью его тела. Теперь она казалась мне следом от чужого наручника.

— Уступка, — повторила я его слово, и оно у меня во рту стало горьким, как кора. — Ты называешь это уступкой.

— Я называю это ценой. — Он подвинул мне лист. — Здесь написано, что ты не обязана делить со мной постель, что твоя комната — твоя, что твоя лечебница остается за тобой, и что ни одна запись о тебе не уйдет в совет без твоей подписи.

Я услышала все, что он не сказал. Он не сказал «я не прикоснусь к тебе», потому что это была бы клятва, а он разучился клясться. Он не сказал «я тебя не люблю», потому что это было бы милосердие, а он никогда не был милосердным.

— А если я не подпишу? — спросила я, и он впервые за утро посмотрел мне в глаза.

— Тогда совет вычеркнет имя Вейл через месяц, и твоя сестра останется с опекуном, которого ей назначат Тарн. Ты знаешь, что они назначат.

Я знала. Я уже читала их письмо в подкладке своего платья, пока ехала сюда, и почерк там был такой же ровный, как у его писца.

— Где печать? — спросила я.

Он не ответил. Вместо этого закатал рукав и положил запястье на стол. Я увидела брачную печать, которая до сих пор числилась за мной, — темная, чуть светящаяся по краям, и она дрогнула под моим взглядом, как узнала. Я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня дрогнуло лицо, и села наконец, потому что ноги меня не держали.

— Подписывай, — сказал он тише. — Не ради меня. Ради неё.

Я взяла перо. Оно было его, и от него пахло его чернилами, и я подумала, что если я сейчас подпишу, я навсегда запомню этот запах как запах поражения. Но я подумала и о другом — что сестра сейчас сидит в своей комнате в доме Вейл и смотрит на собственное запястье, где никакой печати уже нет, и ждёт меня.

Я подписала.

Перо царапнуло по бумаге, и Хальд шагнул к столу, чтобы забрать лист в родовую книгу. Рейнар не двинулся. Только когда Хальд раскрыл книгу на странице с моим прежним именем и положил сверху новый лист, я увидела, что между записями осталась пустая строка — будто дом ждал, что я впишу туда что-нибудь сама.

Я не вписала. Я встала и пошла к двери, потому что в комнате стало слишком тесно от его дыхания и от того, как он смотрел на мою руку, которой я только что его предала.

Коридор к выходу из зала был уже пуст. Слуги успели забрать стулья, на стене осталась только тень от канделябра, и эта тень лежала на полу ровно так, как будто тут только что стояла толпа и разошлась по домам рассказывать, как именно Вейл продала себя обратно под печать.

Я несла свою корзинку с зельями, как несла её утром на рынок, и руки у меня были те же, и пальто было то же, и даже запах полыни из крышки пробивался сквозь шерсть, но всё остальное переменилось. Я шла по чужому дому, как залог. Я шла по дому, который когда‑то называла своим, и видела, как новые слуги отводят глаза.

Дара, ключница, попалась мне у поворота. Она была ровесницей моей матери и помнила меня девочкой, а теперь смотрела, как на вещь, которую несут мимо неё на новое место.

— Госпожа, — сказала она, и слово это прозвучало в её рту непривычно, как слишком тесная перчатка. — Вам в восточное крыло.

Я кивнула. Дара не ушла. Она стояла и смотрела на моё запястье, и я знала, что она видит.

— Печать тёплая, — сказала она негромко, почти про себя. — В нашем доме она так и не грела никого, кроме вас. Хозяйка уезжала, так печать гасла. Вернётесь — отогреется.

Я остановилась. Не потому что хотела ответить. А потому что у меня в груди стало слишком тесно от её слов, и я боялась, что голос дрогнет и выдаст то, чего я показывать не хотела. Я посмотрела на Дарy так, чтобы она поняла: это не для чужих ушей. Дара наконец отвела глаза, прошла мимо, и её юбка задела мою корзинку. Я перехватила корзинку поудобнее и пошла дальше.

У двери в восточное крыло меня ждал Хальд, управляющий. Он положил мне на ладонь ключ — медный, тяжёлый, с гербом Морра, который я когда‑то носила на поясе и сама отдала в день, когда меня выставляли из дома.

— Рейнар велел, — сказал он, и по тому, как он подчеркнул «велел», я поняла, что Рейнар этого не велел. Хальд сам решил, что мне нужен ключ от собственных покоев, и свалил это на хозяина, чтобы тот не выглядел человеком, который думает о жене. Я спрятала ключ в рукав. Холодный металл лёг рядом с тёплой печатью, и два разных жара столкнулись под кожей.

Комната была та же, что и в мой первый год здесь. Те же гобелены с оленями, тот же сундук у окна, та же узкая кровать под балдахином, на котором я сама когда‑то зашивала дыру. На столике у кровати стояла свежая свеча и кувшин с водой, и я поняла, что кто‑то здесь жил. Кто‑то, кого в эту комнату поселили вместо меня, когда меня уже не было.

Я подошла к столику и понюхала кувшин. Ничего чужого. Обычная вода, в которой плавает щепотка лимонной цедры — так любила я сама. Либо кто‑то помнил, либо кто‑то хорошо подготовился. Я не была уверена, что хуже.

Я села на кровать, поставила корзинку на колени и стала перебирать склянки. Корица. Мать‑и‑мачеха. Мята, которую я сорвала утром на рынке, когда ещё была только опозоренной, а не заложницей. Корица пахла праздником, который мне больше не принадлежал. Мать‑и‑мачеха пахла лечебницей, в которую меня больше не пустят без его разрешения. Мята пахла утром, когда я ещё верила, что вернусь только ради сестры.

В дверь постучали. Негромко, один раз, как стучат люди, привыкшие, что им не откроют.

— Войдите, — сказала я, потому что в этом доме я больше не имела права молчать за дверью.

Вошёл Рейнар. Без свиты, без Хальда, без советника, который час назад зачитывал мне пункты договора. В одной руке у него была моя прежняя шаль, в другой — записка. Я узнала свою шаль по вышитой ласточке на углу. Эту ласточку вышивала моя мать, когда ещё была жива и ещё верила, что меня выдают замуж по любви.

Он положил шаль на стул. Записку положил рядом.

— Твоя сестра, — сказал он. — Писала тебе. Я перехватил у ворот.

Я встала. Шагнула к стулу, взяла записку, развернула. Почерк Тарн, тот же ровный канцелярский почерк, что я видела утром в подкладке платья. «Защита рода над младшей Вейл приостановлена с сегодняшнего вечера до подтверждения нового опекуна». Дата — сегодня. Час — час назад.

Я подняла глаза на Рейнара. Он стоял у двери, как у двери, которую собирается закрыть.

— Ты знал, — сказала я. Не спросила. Он не кивнул, не покачал головой. Только чуть дрогнул кадык, и я поняла, что знал. Знал и всё равно привёз мне договор, в котором моя сестра — только строчка в графе «причина». Я посмотрела на его руку, которая всё ещё лежала на дверной ручке. На пальце, где когда‑то было наше кольцо, кожа была чуть светлее, как будто кольцо сняли недавно, а не год назад.

— Ты мог предупредить, — сказала я тише.

— Я думал, ты откажешься, — ответил он, и голос у него сел на полуслове, как будто ему не хватило воздуха договорить.

— Ты думал, — повторила я. — А я думала, что у меня есть хотя бы час.

Он не ответил. Он смотрел на мою корзинку, которая стояла на кровати, на склянки с мятой и корицей, и я видела, как его взгляд задержался на крышке, под которой ещё оставался запах утреннего рынка. Я подумала, что он сейчас скажет что‑нибудь про мой рынок, про мой позор, про то, что я смела идти туда с этой корзинкой, как будто я всё ещё Вейл, а не вещь, которую он только что подобрал у ворот.

Он не сказал.

Он кивнул — коротко, как кивают тем, кому должны и не могут отдать, — и вышел. Дверь за ним закрылась ровно, без стука, и в комнате стало так тихо, что я услышала, как потрескивает свеча на столе. Свеча, которую мне поставил кто‑то, кто помнил, что я люблю лимонную цедру в воде. Я села обратно на кровать, положила записку о сестре поверх своей корицы и стала ждать, пока успокоится сердце. Оно не успокаивалось. Печать на запястье грела так, будто я только что дотронулась до горячей плиты, и я впервые подумала, что дом меня действительно узнал, и от этой мысли мне стало хуже, чем от подписи.

Элиса Вейл

Глава 3

Утро у меня было неправильным. Я проснулась от того, что свеча догорела и в комнате стало серо, а не от петуха. Петухов в этом крыле не держали — держали бухгалтерию и тишину. Я села, нашарила на табурете свою корзинку и только тогда вспомнила, где я. Запястье грело. Не жгло, как ночью, а грело ровно, будто кто-то держал мою руку в своей и не отпускал. Я посмотрела на печать — тонкая линия, почти рисунок — и подумала, что если я сейчас приложу к ней его ладонь, она, наверное, запоёт. И от этой мысли мне стало так стыдно, что я замотала руку полоской ткани, оторванной от собственной нижней юбки.

Бринн пришла раньше, чем я успела заколоть волосы. Она вошла без стука, поставила на стол поднос с хлебом, сыром и маленьким кувшином, посмотрела на меня так, будто я была не я, а счёт, который ей надо свести.

— Поешьте, — сказала она. — Совет соберётся к десятому колоколу. Поверенный уже на месте. Он привёз бумаги.

Я кивнула. Она не ушла.

— Госпожа, — сказала она тише. — Печать. Я видела её ночью, когда страж менял свечи. Она светилась. Не как в первый год, когда вы только вышли за лорда, а… иначе. Как будто она вас не пускает назад, а вы её не отпускаете.

Я положила хлеб обратно на тарелку, потому что руки у меня стали холодные.

— Бринн.

— Я ничего не скажу совету, — ответила она за меня и наконец вышла.

К десятому колоколу я спустилась в зал с низким потолком, где когда-то подписывали мою свадьбу. Зал был один и тот же — каменные скамьи, длинный стол, родовая книга в кожаном переплёте, которую держал на цепи архивариус. Корвен. Он сидел на своём обычном месте, седой, с пером в руке, и даже не посмотрел на меня, потому что он смотрел на страницу, которую я должна была испортить своей подписью.

Рейнар уже стоял у стола. Не сидел. Стоял, потому что это была его скамья, его книга и его право звать меня сюда голосом, а не приглашением. На нём был тёмный кафтан без вышивки, волосы стянуты, и только серебряная цепь на шее — та самая, с которой он женился на мне — блестела, как будто он специально не снял её, чтобы я увидела.

Я остановилась напротив него, и расстояние между нами было ровно то, которое он сам когда-то выбрал, когда вёл меня к алтарю. Тогда он держал меня за локоть, а сейчас у него были руки пустые, и я не знала, что хуже.

— Ты пришла, — сказал он.

— У меня не было выбора, — ответила я и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. — Ты привёз договор, чтобы я его подписала. Я пришла его прочитать.

Он не шевельнулся. Только скула у него дёрнулась, и я впервые подумала, что он тоже не спал. Что он тоже видел эту свечу и слышал, как потрескивает огонь в коридоре, и думал не о землях Тарн, а о том, что через несколько часов я снова буду принадлежать его дому. Только не ему.

Корвен раскрыл книгу. Я подошла ближе, потому что мне нужно было видеть каждую букву, а не только итог. Рейнар шагнул в сторону, и я почувствовала, как он пахнет — хвоей и чужим вином, и это было так неправильно, что я задержала дыхание. Он тоже заметил. Он отвёл взгляд, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев на краю стола.

— Фиктивный год, — сказал он, не глядя на меня. — Одна спальня. Раздельный счёт дома. Ты не выходишь из замка без моего слова, я не вхожу в твою половину без твоего. Так записано.

— А если я захочу выйти? — спросила я.

— Тогда ты пишешь управляющему, и он докладывает мне, — ответил он. — Это не тюрьма, Элиса. Это дом.

— Это клетка, которую ты называешь домом, — сказала я. — Ты опять приказываешь мне, как будто я твоя вещь, а не человек, которого ты только что выкупил у собственного совета.

Он повернулся ко мне. Я не отступила, хотя хотела.

— Я не выкупал тебя, — сказал он тише. — Я подобрал тебя, потому что иначе твою сестру заберут в казну дома Вейл, и через год её имя вычеркнут из книг. Ты знаешь это.

— Я знаю, — ответила я. — Я знаю, что ты торгуешься моей сестрой, как будто она тоже вещь, и что ты делаешь это красиво, с печатью и подписью, и что ты даже не дал мне часа собрать вещи.

Он смотрел на мою руку. На ту, которую я замотала тканью. Я видела, как он смотрит, и знала, что он понимает, под какой тканью.

— Покажи, — сказал он.

— Нет.

— Элиса.

— Лорд Морр, — поправила я, и голос у меня сел, но я договорила. — В договоре написано «лорд». Вы сами написали. Я подчинюсь вашему дому, но не вашему голосу.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а усмехнулся, как усмехаются, когда проигрывают, но не признаются.

— Подпиши, — сказал он и подвинул ко мне перо.

Я взяла перо. Я обмакнула его в чернила. Я положила руку на страницу, и печать под тканью вдруг стала горячей, такой горячей, что я на секунду забыла, зачем я здесь. Рейнар смотрел на моё запястье, на ткань, под которой светилось, и я видела, как у него перехватило дыхание. Он не прикоснулся ко мне. Он только сделал шаг ближе, и этого шага было слишком много и слишком мало одновременно.

Я подписала. «Элиса Вейл». Не «жена лорда Морра», не «Элиса Морр», а Вейл, потому что это было единственное, что у меня осталось и что он не мог у меня отнять. Корвен закрыл книгу. Рейнар не сказал спасибо. Он только кивнул — коротко, как кивнул вчера у двери, — и вышел, и я осталась стоять с пером в руке и с тканью на запястье, под которой печать медленно остывала, как будто дом тоже выдохнул.

Я положила перо обратно на стол. Я посмотрела на Корвена. Он впервые поднял на меня глаза и чуть наклонил голову, и я не знала, было ли это уважением или прощанием.

Корвен стоял у стены и смотрел, как я убираю перо в чернильницу. Я делала это слишком медленно, я знала. Я делала это медленно, чтобы он успел уйти первым и не видел, как у меня трясутся пальцы. Он не уходил. Он ждал, и это было хуже, чем если бы он смотрел прямо.

— Управляющий Хальд подаст вам список комнат, — сказал он наконец. — Левый коридор, дверь с бронзовой пластиной. Там сейчас готовят постель. Если вам нужно что-то из ваших вещей раньше, чем через час, скажите мне сразу.

Я не сразу поняла, что он со мной разговаривает как с человеком, у которого спрашивают, а не как с вещью, которую укладывают.

— У меня есть корзинка с травами, — сказала я. — Она осталась внизу, у поверенного. Я хочу её к себе.

Корвен чуть кивнул, будто я попросила не корзинку, а разрешение дышать.

— Я пришлю за ней.

— Я сама.

Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на ребёнка, который настаивает на своём, и я подумала, что он меня не уважает, а жалеет, и от этой жалости у меня сжались зубы. Но я не поправила его. Мне нужна была эта корзинка под рукой до того, как я войду в комнату, где мне предстояло спать под чужой крышей.

Я вышла из кабинета в коридор, и первое, что я почувствовала, был запах. Не цветочный, не восковой, а тяжёлый, каменный, как в подвале, где давно не открывали окна. Дом пахнул старым деревом и остывшим камином, и я не сразу поняла, что под этим слоем есть другой запах, тоньше, — сухая полынь, которую в шкафах перекладывают от моли. В нашем доме, в Вейле, так пахли сундуки с приданым.

Я остановилась. Я не хотела думать о приданом. Я не хотела, чтобы этот дом пах чем-то, что я узнаю.

Внизу, в приёмной, где меня встречал поверенный, было пусто. Стол уже убрали, кресло стояло на месте, но ковёр под ним был слегка сбит, и я поняла, что здесь только что стояли двое и разговаривали не для меня. Я подняла корзинку с пола, прижала к себе, и лоза, перевязанная бечевой, ткнула мне в бок. Я разжала руки. Снова сжала. Корзинка была тяжёлой, и я хотела, чтобы она была тяжёлой, потому что чужая тяжесть в руках легче, чем своя пустота.

На лестнице я услышала голоса. Два женских, один ниже, другой выше, и оба с той особой мягкостью, с которой говорят о ком-то, кто не должен слышать.

— Она теперь там.

— На год?

— На год, если не сбежит.

— А если сбежит?

— Тогда сестра.

Я стояла на площадке и не двигалась. Корзинка оттягивала руки, и я считала вдохи, чтобы голоса не дрогнули, если я отвечу. Я не ответила. Я поднялась выше, и голоса остались внизу, и я знала, что к утру об этом будет знать вся прачечная.

Дверь с бронзовой пластиной была приоткрыта. Внутри горел камин, и кто-то — Хальд, наверное, или та, с площадки, — уже положил на кровать ночную рубашку, новую, не мою, с чужой вышивкой на вороте. Я положила корзинку на стул, раскрыла её и достала свой ножик для трав, свой моток бечевы, свою жестяную коробочку с сушёной мятой. Я разложила всё это на столе так, как раскладывала дома, и дом здесь, чужой и каменный, на секунду показался мне не чужим.

Потом я увидела на подоконнике записку. Сложенный лист, без печати, без имени, просто лист. Я развернула. Почерк был сестрин, быстрый и сбивчивый, с наклоном вправо, как всегда, когда она торопилась и боялась не успеть.

«Они сказали, что защита над мной ещё стоит. Они сказали — два месяца. Если через два месяца ты не подпишешь, снимут. Я знаю, что ты уже подписала. Я знаю. Я не злюсь. Я боюсь. Ты не злись. Ты не злись, Элиса.»

Я сложила записку и спрятала в коробочку с мятой, под крышку. Мята пахла так сильно, что у меня защипало в носу, и я поняла, что плачу, только когда капля упала на жесть.

За дверью раздались шаги. Не Корвен, не Хальд, — тяжелее, медленнее, как у того, кто идёт не к двери, а мимо. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Я положила коробочку обратно в корзинку. Я села на кровать, на чужую рубашку с чужой вышивкой, и стала ждать, когда шаги пройдут. Они не проходили. Они остановились за дверью.

— Элиса.

Я не ответила.

— Я знаю, что ты там.

Я всё равно не ответила. Я смотрела на дверную ручку и ждала, что она повернётся. Она не повернулась. Он постоял ещё, и я слышала, как он дышит через дверь, и дыхание было такое же тяжёлое, как моё, и я не знала, что меня бесит больше — что он стоит, или что он стоит и не входит.

Глава 4. Спальня с печатью

Экипаж остановился у чёрного крыльца без факелов. Не потому, что слуг не хватало — потому, что меня не ждали как гостью. Двое стражей у ворот смотрели сквозь меня так, будто я часть поклажи, которую нужно внести в дом и не перепутать с чужой. Я вышла сама, не дожидаясь руки, и каблук тут же ушёл в мокрую плитку двора. Моросил мелкий дождь, холодный, пахнущий рекой и конюшней.

Корзинку с зельями я прижала к боку. Ту самую, с рынка, где утром торговки шёпотом пересказывали мне мою же историю — будто я её выдумала, чтобы оправдаться перед собственным позором. Теперь та же корзинка ехала со мной в дом, откуда меня выгнали. Смешно, если бы не так больно стиснутым горлом.

Дверь открыла женщина в сером платье и переднике с чужим гербом — не Морра, а старой ключницы. Лицо у неё было такое, будто она пересчитывала меня по пунктам: платье не новое, волосы собраны кое-как, под глазами тени, руки пахнут травами, а не благовониями. Она сделала книксен — неглубокую, скорее обозначение, что знает правила, чем что уважает меня.

— Госпожа Вейл, — сказала она. — Лорд Морр приказал отвести вас в восточное крыло. Ваши вещи уже там.

Мои вещи. У меня была корзинка, дорожный мешок и плащ, в котором я провела ночь в поверенной конторе. Этого хватило, чтобы стать «уже там». Я не ответила, и ключница это заметила. На её губах мелькнуло что-то — не злорадство, скорее привычка к женщинам, которых привозят в этот дом под условием.

— Брачная печать, — произнесла она чуть громче, когда я поднялась на крыльцо, — сегодня теплее, чем вчера. Дом это чувствует. Должна вас предупредить: лорд Морр интересуется, как вы спали, и я обязана отвечать правдиво. Это не моя прихоть, госпожа, это устав.

Я остановилась на пороге. Запах знакомого дерева ударил в нос — тот самый лак, которым Рейнар когда-то натирал дверные ручки, когда мы только поженились. Тогда он делал это сам, не доверяя слугам. Теперь дверь была чужая, и я к ней не прикасалась.

— Вы хотите сказать, — ответила я, не оборачиваясь, — что каждое утро будете докладывать мужу, сколько раз я ворочалась?

— Мужу, — повторила ключница ровно. — Так в договоре. Мне всё равно, как вы это называете.

Я шагнула внутрь. Парадный зал был пуст, и это оказалось хуже, чем если бы в нём стояли люди. Никто не вышел навстречу. Никто не приветствовал, не оскорбил, не посмотрел. Просто коридор, свечи в бронзовых канделябрах и мой собственный шаг, слишком громкий в тишине. Дом не узнавал меня — или делал вид, что не узнаёт. Камин в дальнем конце тлел, но едва грел. Свечи оплывали, будто им было лень гореть. Я дотронулась до дверного косяка мимоходом — холодный камень. Раньше этот дом обнимал меня под руку, когда я входила, а теперь стоял ровно, как чужой мужчина, и ждал, пока я сама к нему привыкну.

— Сюда, — сказала ключница.

Мы поднялись по правой лестнице. На стене висела та самая гравюра с драконом, что всегда висела на этом месте, только раньше я не замечала, как у него поднята бровь, будто он смотрит на меня с укором. Я сама выбирала эту гравюру. Рейнар тогда не спорил, он просто подвинул её влево на два пальца. Сейчас она висела ровно по центру, и от этого казалась чужой.

Спальня в восточном крыле была меньше той, нашей. Окно выходило во двор, а не в сад. Кровать застелена свежим бельём, но без кружев, без той дурацкой вышивки, которую я заказывала к свадьбе. На туалетном столике — гребень, кувшин с водой, тонкая свеча. И зеркало, в котором я увидела себя впервые за этот день: бледную, со стянутым ртом и слишком прямыми плечами, как будто я сама себя держу, чтобы не упасть.

Я поставила корзинку на пол рядом с кроватью. Травы пахли мятой и полынью, и этот запах был моим, а не его. Ключница осталась стоять у двери.

— Госпожа, — сказала она. — Печать на вашем запястье. Я обязана записать, как она вела себя при входе в дом. Это для совета, не для меня лично.

Я закатала рукав сама, не дожидаясь её руки. Печать лежала на внутренней стороне запястья, там, где раньше было родимое пятно. Тонкая линия, похожая на ожог, только блестящая, как капля старой смолы. Сейчас она действительно потеплела — не светилась, нет, я бы заметила, но кожа под ней горела, как будто туда положили монету, нагретую чужими пальцами. Я знала это ощущение. Я помнила его по первой брачной ночи, когда Рейнар впервые наклонился ко мне и я подумала, что у меня поднялась температура.

— Запишите, — сказала я. — Теплее, чем вчера. И заметно теплее, чем у двери.

Ключница кивнула коротко и вышла. Я слышала, как её шаги уходят по коридору — не торопливые, не жалостливые, просто рабочие. Замок на двери не щёлкнул. Не заперли. Это было хуже, чем если бы заперли. Замок означал бы, что меня держат. А так — меня просто оставили, и я должна была сама решить, уйти или остаться, и кто из этих двух хуже.

Я подошла к окну. Дождь усилился, по стеклу бежали дорожки, и в них отражалась моя собственная комната — кровать, корзинка, свеча, которая наконец взялась гореть ровно. Дом не обнял меня, нет. Но он и не вытолкнул. Он просто смотрел, как я стою, и ждал, что я сделаю сама. Это было невыносимо, и я сама не знала, чего хочу больше: чтобы он наконец признал меня своей, или чтобы я перестала этого хотеть.

Я опустила рукав обратно, прижала корзинку к себе обеими руками и осталась стоять у окна, пока свеча не оплыла на полпальца.

Стук в дверь раздался ровно тогда, когда я решила, что сегодня меня уже ничего не удивит. Я не ответила. По правилам дома — я уже знала эти правила, хотя никто мне их не объяснял — горничная входит только после ответа. Если молчишь, она ждёт. Если молчишь долго, она уходит и записывает. Я насчитала четыре удара сердца, потом шаги в коридоре, и голос — не горничной, а тот, от которого у меня всегда перехватывало горло, низкий, ровный, с ленивой хрипотцой на согласных.

— Открой, Элиса.

Я открыла. Рейнар стоял в дверях так, будто не пришёл, а приехал. На нём было тёмное, без вышивки, волосы мокрые от дождя, хотя от крыльца до двери его вели под навесом. Он мог бы обойтись сухим, если бы захотел, но он зачем-то шёл дождём. Я знала зачем. Он всегда так делал, когда приходил мириться, — пахнуть непогодой, чтобы казаться чуть-чуть жертвой.

Я не отступила.

— Что?

Он смотрел на меня, потом на мою руку, которую я машинально прижала к корзинке с зельями.

— Покажи.

Я знала, что он имеет в виду, и он знал, что я знаю. Я закатала рукав сама, молча, не потому что он попросил, а потому что мне надоело прятать. Печать лежала на запястье, тонкая, как старая трещина. Она не светилась, нет, я бы не стала показывать чужому мужчине то, что светится, но кожа под ней была розовой, тёплой, и я видела, как его зрачки дрогнули.

— Теплее, — сказал он. Не спросил.

— Теплее, — согласилась я. — И что?

Он не ответил. Он сделал шаг в комнату, и я не отодвинулась, потому что это была моя комната, даже если её выбрали не я, и я не собиралась жаться к стене. Он прошёл мимо меня, остановился у стола, провёл пальцем по моей корзинке. Звякнула склянка с подмаренником.

— Ты всё ещё носишь её с собой.

— Я целитель, Рейнар. Целители не оставляют работу в прихожей.

Он обернулся. Я впервые за вечер посмотрела ему в лицо прямо, не искоса, не из-под ресниц. Он был красив — я ненавидела, что замечаю это, но это было правдой. Скулы, линия рта, тёмные глаза, в которых я сейчас читала не то, что хотела. Не страсть, не злость. Расчёт. Он считал, чего я стою. Это было больнее, чем если бы он пришёл злиться.

— Совет думает, что я тебя сломал, — сказал он.

— А ты?

— Я думаю, что тебя нельзя сломать.

Это прозвучало почти как комплимент. Я прищурилась.

— Тогда зачем ты здесь в десять вечера, мокрый, в моей спальне, а не у Инары?

Имя упало между нами, как монета на каменный пол. Рейнар не дрогнул. Он сделал ещё шаг, и теперь он стоял слишком близко, я чувствовала запах дождя и его собственной кожи под ним, тёплый, знакомый, от которого у меня свело низ живота так не вовремя, что я возненавидела своё тело.

— Потому что ты моя жена, — сказал он. — По договору. И печать это подтверждает.

Я посмотрела на своё запястье. Линия под кожей пульсировала ровно, в такт моему сердцу, и я поняла, что она так же пульсирует в его руке, даже если он её прячет. Я знала это, потому что я целитель, а не потому что он мне сказал.

— По договору, — повторила я. — Хорошо. По договору я сплю одна. Ты можешь выйти.

Он не двинулся. Я подняла подбородок.

— Рейнар.

Его имя сорвалось с губ раньше, чем я успела его удержать, и я увидела, как что-то мелькнуло в его глазах — не торжество, нет, скорее усталое узнавание. Он услышал, как я его назвала. Я услышала тоже. Я не хотела называть его по имени. Я хотела сказать «лорд Морр», чтобы держать дистанцию, но рот меня не послушал.

— Я уйду, — сказал он наконец. — Но сначала ты кое-что подпишешь.

Он достал из-за спины сложенный лист, тонкий, как страница из родовой книги. Я не взяла. Он положил его на стол рядом с моей корзинкой, придавил склянкой с подмаренником, и я почувствовала, как у меня дёрнулось веко.

— Что это?

— Распоряжение на ключи от травяной комнаты. И на лечебницу. Совет выделил их тебе, как жене лорда.

Я смотрела на лист, не поднимая руки.

— Я могу и без распоряжения, — сказала я тихо. — Я могу приходить и лечить.

— Можешь, — согласился он. — Но без моей подписи каждая склянка, которую ты откроешь, будет записана на меня. А я не хочу, чтобы меня записали в должниках у Тарн.

Я подняла на него глаза. Он впервые за вечер выглядел усталым. Не властным, не расчётливым, а просто усталым, с тенью под скулой и складкой у рта, которой я раньше не замечала, а может, замечала, но забыла.

Я взяла перо. Подписала. Поставила рядом с его именем своё, тем же почерком, которым год назад расписывалась в родовой книге как его жена, только теперь рука не дрожала, и я не плакала, и он не целовал мне пальцы после.

Он взял лист, не складывая, посмотрел на наши две подписи рядом, и я увидела, как у него сжалась челюсть.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел.

Дверь за ним осталась открытой на ладонь. Я подошла, закрыла её сама, повернула ключ. В этот раз я заперла. Не потому что боялась, что войдёт, а потому что мне было важно, чтобы он знал: я выбираю закрывать.

Я вернулась к столу, открыла корзинку, достала маленький пузырёк с мазью от ожогов, той самой, которой когда-то лечила ему руку после охоты. Положила рядом с подсвечником. Не для него. Для себя. Чтобы, если ночью запястье будет гореть сильнее, я могла сама его успокоить, не спрашивая ни у кого разрешения.

Свеча оплыла ещё на полпальца. За стеной было тихо.

Экипаж не заехал через главные ворота. Меня довезли до чёрного хода, где пахло сырой шерстью и жаровней, и двое слуг в одинаковых серых куртках ждали, не глядя в лицо. Один взял корзинку, второй — мой узел с платьем и лекарской сумкой. Я сама пошла по двору, и каблуки стучали по камню так, что я слышала каждый шаг отдельно, и вместе с ним слышала, как где-то за углом, у конюшни, смолк смех. Дом не притворялся, что я здесь гостья. Дом показывал, что я здесь залог.

Печать на запястье дрогнула ещё у калитки. Не больно, не жаром, а так, как дрожит стрелка компаса, когда рядом магнит. Чем ближе к крыльцу, тем отчётливее. На каменной лестнице стало тепло, и я поймала себя на том, что сама растираю запястье, будто хочу согреть его быстрее, чем печать согреет меня. Это разозлило. Тело не должно меня выдавать.

Внутри ждала ключница. Невысокая, с короткой седой стрижкой, в платье с чужого плеча, чуть перешитом на её фигуру, с тяжёлым кольцом на указательном пальце и связкой ключей на поясе, которая не звякнула ни разу за весь разговор. Я поняла, что она так умеет.

— Лорд Морр распорядился отвести вас в восточное крыло, — сказала она. Голос ровный, без улыбки и без неприязни. — Через галерею, не через большой зал. Столовая для вас будет в малой. Если захотите есть вне часа, скажите на кухне, но я запишу.

— Запишете что?

— Когда поели и сколько. — Она посмотрела на меня без вызова, просто как на задачу. — Лорд Морр попросил.

Я выдержала её взгляд. Потом сказала:

— Мне всё равно, запишет он или нет. Есть я буду, когда захочу.

Ключница не моргнула.

— Это я и запишу.

Мы шли по галерее, и я считала двери, чтобы не считать шаги. Левое крыло, правое, снова левое. Под потолком висели старые фонари, в которых вместо свечей стояли маленькие матовые шары, и они загорались ровно тогда, когда мы проходили под ними. Я замедлила шаг, потом пошла снова, проверяя. Загорались. Гасли за спиной. Дом смотрел.

Ключница открыла дверь в конце коридора. Комната была больше той, в которой я жила до брака, но у́же той, в которой жила после. Высокая кровать под тёмным пологом, камин, в котором уже лежали дрова, но огонь не был разведён, письменный стол у окна, кресло, ширма, за которой виднелся край кувшина для умывания. На столе стоял подсвечник с одной свечой и плоская шкатулка из тёмного дерева.

— Брачная печать реагирует на дом, — сказала ключница, не оборачиваясь. Она говорила это так, как говорят «на улице дождь». — Лорд Морр просил передать, что в комнате стоит старая бумага от его бабки, она написана для первой ночи. Можете читать, можете не читать. Я не знаю, что там.

Я подошла ближе. Шкатулка была не заперта. Внутри лежал тонкий лист, исписанный ровным женским почерком, и я узнала руку — когда-то Орин, мать Рейнара, показывала мне свою подпись на свадебном благословении. «Не ищи тепла от мужа, — начинала она, — ищи от дома. Дом знает, зачем ты здесь».

Печать на запястье потеплела так, что я почувствовала её через рукав.

— Что она делает? — спросила ключница, всё ещё стоя спиной ко мне. — Печать. Я слышала, что они должны светиться ночью.

— Светятся, — сказала я. Голос вышел ровнее, чем я ждала.

— Значит, в доме вы не чужая, — сказала она. И впервые за весь вечер обернулась. Глаза у неё были серые, усталые и спокойные. — Я скажу лорду Морру, что печать активна. Мне нужно сказать.

— Скажите, — ответила я.

Она кивнула, вышла, закрыла дверь. Я слышала, как её шаги уходят по галерее, и как замок на двери не повернулся. Она могла запереть, но не стала. Это было не доверие, это была инструкция. Не запирай, но и не отпирай.

Я села на кровать. Матрас был жёстче, чем я любила, и подушка пахла лавандой, которую я не выбирала. Печать горела ровно, не больно, но настойчиво, и я знала, что она не уймётся, пока я не засну, а может, и во сне. Я расстегнула браслет на левом запястье, тот, за который сжимала пальцы на рынке и у поверенного, и положила его на шкатулку с письмом Орин. Браслет и письмо легли рядом, и я смотрела на них, пока свеча не оплыла ещё на палец.

В коридоре послышались шаги. Не ключница — тяжелее, медленнее, с той особенной паузой перед дверью, которую я помнила по старой жизни в этом доме. Рейнар стоял за дверью. Я не видела, я знала. Я знала, как он останавливается, когда поднимает руку, чтобы постучать, и передумывает. Я знала, как он дышит в такие секунды — ровно, через нос, словно считает до трёх.

Стука не было.

Я встала, подошла к двери, не открывая её, положила ладонь на дерево. С той стороны — тишина, и тень тепла, идущая сквозь щель у пола. Печать на запястье вспыхнула так, что я на мгновение перестала чувствовать холод каменного пола под босыми ногами.

Я убрала руку.

— Я знаю, что ты там, — сказала я тихо, чтобы слышно было только ему.

Тишина. Потом, чуть погодя, шаги назад по галерее. Уходил — медленно, как входил. Я прижала ладонь к груди, где под ребрами что-то сжалось, и не стала называть это. Не сейчас. Завтра запишут, что я не спала до двух, и ключница передаст это Рейнару, и он будет знать. Пусть знает. Я легла, не раздеваясь, накрылась пледом с чужой лавандой и долго смотрела, как тень от подсвечника ползёт по пологу над кроватью, пока не стала похожа на руку, которая тянется ко мне и не дотягивается.

Я проснулась от чужого взгляда. Не от звука, не от прикосновения — от ощущения, что меня считают. Свеча ещё догорала, и в её остатках комната казалась янтарной, узкой, похожей на шкатулку, в которую меня положили на хранение.

У кровати стояла женщина, которую я раньше видела только мельком — ключница Дара, маленькая, сухая, с тем выражением лица, какое бывает у людей, привыкших записывать чужой сон, как расход по хозяйству. В руках у неё был поднос — травяной чай, тонко нарезанный хлеб, мёд в маленьком горшке. Она поставила поднос на столик у окна и не ушла. Ждала.

Я села, не поправляя волосы. Сорочка моя была мятая, плед сполз на пол, и я знала, что это тоже запишут — в какую сторону, к стене или к двери, насколько сбита подушка. Я видела, как Дара скользнула взглядом по моим рукам. На левом запястье печать потемнела за ночь, как синяк, и теперь снова наливалась теплом. Ключница смотрела на неё ровно столько, чтобы я поняла — она видит.

— Лорд Морр не спрашивал, — сказала я первое, что пришло в голову, чтобы хоть что-то сказать первой.

Дара не моргнула. Улыбка у неё была профессиональная, тонкая, как у повитухи, которая принимает чужих детей и не задаёт вопросов об отце.

— Лорд Морр уехал на заседание совета с рассветом, — ответила она. — Он распорядился подать вам завтрак в комнату. Платяной шкаф — справа от двери, там уже приготовлено на два дня. Нижнее бельё — в верхнем ящике. Если вам нужно что-то ещё, напишите на листке и оставьте на подносе, я заберу после полудня.

— После полудня, — повторила я. — Значит, до полудня я не существую.

Дара впервые чуть дрогнула уголком рта. Не в улыбку — в тень улыбки, в ту её половину, которую не показывают гостям.

— Вы существуете, госпожа Вейл. Именно поэтому я здесь. Мне нужно записать, как вы спали.

Я почувствовала, как внутри что-то сухо щёлкнуло, как замок на шкатулке, в которую меня только что заперли. Я положила ладонь на одеяло, чтобы не сжать кулак, и посмотрела на ключницу прямо.

— Спала плохо, — сказала я. — Легла около двух. Поднималась один раз, к двери. Пила воду из кувшина. Этого хватит для отчёта?

— Хватит, — сказала Дара. — Но лорд Морр просил также записать, на каком боку вы лежите, и сколько раз меняли положение.

В комнате стало очень тихо. Свеча догорела, и в утреннем сером свете я разглядела на её лице то, чего не видела ночью, — усталость, привычную и давнюю, как у конюха, который чистит одну и ту же лошадь двадцать лет. Она не наслаждалась. Она делала свою работу. И это было хуже.

Я медленно повернула левое запястьо. Печать под моей кожей отозвалась мягким жаром, словно в ней проснулась маленькая птица. Дара смотрела на неё, не отрываясь, и я впервые увидела, как у неё чуть расширились зрачки. Не страх. Интерес. Она знала, что это значит.

— Хорошая печать, — сказала она тихо, почти про себя, и тут же спохватилась. — То есть… сильная. Дом её слышит.

— Дом меня слышит? — переспросила я.

— Дом слышит печать, — поправилась Дара, но было поздно. Она сказала лишнее, и я это запомнила, и она видела, что я запомнила. — Я пришлю горничую к восьми, — добавила она быстрее, чем нужно. — Чтобы помочь одеться. Лорд Морр вернётся к полудню и хочет видеть вас в малой столовой, а не в спальне. Это… распоряжение.

Она поклонилась — ровно настолько, насколько кланяются залогу, — и вышла, оставив дверь приоткрытой ровно на ладонь. Не настежь. Не закрыто. Чтобы я слышала, как она идёт по коридору, как её шаги ровные и размеренные, как она передаст каждое моё слово дальше по цепочке, в которой я была звеном, а не человеком.

Я встала, подошла к двери и закрыла её сама. Щелчок замка был громче, чем следовало. Потом я вернулась к кровати, посмотрела на шкаф с приготовленным бельём, на поднос с нетронутым завтраком, на своё отражение в тёмном зеркале. Женщина в зеркале выглядела как я, и от этого было хуже всего.

Я взяла чашку, отпила. Чай был сладкий, слишком сладкий, как всегда в этом доме. Печать на запястье грелась, словно отвечала на чужое внимание, и я впервые подумала, что от неё мне не избавиться, даже если я закрою дверь, уеду из дома, перестану дышать в его стенах. Она будет писать обо мне до тех пор, пока кто-то не перестанет её читать.

Я поставила чашку. Подумала о сестре, о цене, которую плачу за её имя. Подумала о том, что Дара теперь знает, на каком я боку, и о том, что к полудню это будет знать и он.

Внизу, в малой столовой, звякнула посуда — слуги накрывали к возвращению хозяина на два прибора. Ровно на два.

Глава 5. Утро под отчёт

Утро в доме Морра пахло чужим чаем и дымом.

Я проснулась от того, что кто-то двигался за дверью. Не стучал, не входил — просто двигался, и под дверью тянуло холодом, хотя камин горел. Печать на запястье отозвалась первой: тёплая, чуть тугая, как браслет, который надели во сне и забыли снять. Я прижала её к простыне и сосчитала вдохи. На третьем поняла, что в спальне слишком тихо для чужого дома. Здесь всегда должно быть слишком тихо.

За стеной, в малой столовой, управляющий Хальд говорил голосом, поставленным для отчётов. Не моих — его. Слова доходили не по одному, а слоями, как шум воды, и я перестала дышать, чтобы расслышать.

— Лорд Морр. Жена встала на рассвете. Умылась сама, прислугу к умывальне не звала. Кружку отвара взяла из своей корзинки, не из кухни. Спала, по словам ночной Дары, плохо: ворочалась, кровать мяла, к мужу не вставала. Съела на завтрак сухой хлеб и ломоть сыра, мяса не тронула, к вину не притронулась. Настроение — ровное, на вопросы отвечала коротко, глаза не поднимала. Ни разу не назвала дом своим.

Пауза. Я услышала, как Рейнар поставил чашку. Не допитую, с гулким, тяжёлым стуком, каким ставят, когда не слышат собственных рук.

— Это всё, Хальд?

— Всё, милорд. Дать распоряжение по белью и бане?

— Распоряжение по белью. Баню — к вечеру, когда я буду в кабинете. И смените ей кружку. Эта с трещиной.

Я села в кровати, и печать кольнула сильнее, будто дом проверял, на месте ли я. Он считал мои вдохи. Они оба считали. Хальд запишет, сколько раз я повернулась, и Дара повторит это Рейнару за ужином, а Рейнар сделает вид, что слушает доклад о запасах зерна, и я снова буду знать, что он знает, что я не спала.

Я натянула платье, застегнула крючки сама, потому что утреннюю служанку уже отпустили по его слову, и вышла в коридор. Хальд стоял у двери в столовую, сложив руки, как человек, который ждал именно меня.

— Леди Вейл, — он кивнул, и я заметила, как он произнёс фамилию — Вейл, не Морр, словно проверяя, вздрогну ли я. Я не вздрогнула. — Лорд Морр просил передать, что завтрак для вас будет подан отдельно, в ваших покоях.

— Я спущусь в столовую.

— Распоряжение было — отдельно.

— Распоряжение было, — повторила я, и в горле стало тесно от слова «было», как от собственной фамилии в его длинном, отточенном звуке. Я прошла мимо него и остановилась у двери в столовую, потому что не могла войти, не услышав ещё раз, как Рейнар пьёт чай.

За дверью было тихо. Потом он сказал — так, словно Хальд ещё стоял рядом:

— Она ела мало. Узнай, что ела её сестра, когда жила в нашем доме. Сравни.

Сравни. Я положила ладонь на ручку двери и почувствовала, как печать под рукавом становится горячей. Он сравнивал меня с моей сестрой, как будто Тесса была мерой, а я — ошибкой. Как будто мой сухой хлеб был не голодом, а показателем, который надо подогнать под чужую норму.

Я открыла дверь. Рейнар сидел во главе стола, чашка перед ним была полна, он не пил. Увидел меня — и не удивился, потому что, конечно, ждал. Хальд за моей спиной отступил на полшага, и я услышала, как он записывает в книжечку: «вышла в столовую, против распоряжения, время — час после рассвета».

— Доброе утро, — сказала я.

Он кивнул. Не встал.

— Тебе принесут завтрак.

— Я поем здесь.

— Здесь едят советники и гости.

— Я теперь и то и другое.

Он посмотрел на меня, и я впервые поймала в его лице то, что искала всё утро: не злость, не холод, а усталость от роли, которую он сам на себя надел. Он хотел, чтобы я села. Он не хотел, чтобы Хальд это записал.

Я села напротив, сама налила себе чаю из его чайника, и рука у меня не дрожала. Печать под платьем отозвалась коротким теплом, как будто дом решил, что я имею право сидеть на этом стуле, и теперь не собирался это право отбирать.

— Ты ела мало, — сказал Рейнар, глядя в чашку.

— Я поем, — ответила я и отломила хлеб. Хлеб был его, из его кухни, и это было первое, что я в этом доме сделала не из страха.

Хальд за моей спиной закрыл книжечку, и я услышала, как он уходит, и шаги его были слишком осторожны для человека, который только что переписал мою жизнь в строчку.

Ключница Дара принесла завтрак не мне. Она поставила поднос на стол перед Рейнаром, и я увидела, как он кивнул ей — коротко, без слов, как кивают своим. Хлеб, масло, тонко нарезанная ветчина, яйцо в форме, горячий чайник с двумя чашками. Дара убрала пустую тарелку, на которой, видимо, принесли ему первую, не тронутую порцию, и я поняла, что мой пустой желудок был замечен давно, и где-то в кухне уже решили, что я ем плохо. Рейнар подвинул ко мне тарелку с хлебом. Просто сдвинул по столу двумя пальцами, не глядя. Я взяла ломоть. Масло было солёное, настоящее, не то, что мне присылали с рыночным пайком. Печать под платьем снова отозвалась, и я подумала, что дом считает масло знаком примирения, а я считаю его ценой, которую мне выставили за ночь.

— Ты не ешь, — сказала я Рейнару, потому что тишина становилась хуже любой ссоры.

Он поднял чашку, отпил, поставил обратно. На краю чашки остался отпечаток его губ, и я поймала себя на том, что смотрю на этот отпечаток дольше, чем нужно.

— Съешь яйцо, — сказал он. — Хальд сказал, ты спала четыре часа.

Я замерла с хлебом у рта. Хальд считал мои часы сна. Хальд внёс это в книжечку. Где-то в кабинете совета, за закрытой дверью, уже знали, что я плохо сплю, и это знание превратило мою бессонницу в политический факт, в строчку, по которой будут решать, справляюсь я с ролью или нет.

— Хальд, — повторила я. — Тот самый, что вчера отсчитывал мои шаги до камина?

Рейнар не ответил. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то лишнее при посторонних, и я оглянулась. У двери стоял мальчик-подмастерье с кухни, с глиняным кувшином, и руки у него тряслись так, что вода плескалась через край. Он был из тех, кого в доме не замечают, пока не оступятся. Я посмотрела на него, и он тут же отвёл глаза, но не ушёл, потому что ему не велели.

— Поставь кувшин, — сказала я ему. — И ступай.

Он поставил кувшин на край стола, поклонился мне слишком низко, потому что я была госпожой, а потом так же низко Рейнару, и выскочил за дверь, и дверь скрипнула, и я поняла, что этот скрип тоже будет записан. Рейнар смотрел на закрывшуюся дверь, и я впервые увидела на его лице ту тень, которую видела в зеркале у себя: усталость от того, что каждое твоё движение в собственном доме становится чужим отчётом.

— Зачем ему знать, сколько я спала? — спросила я, и голос у меня был тише, чем хотелось.

— Он докладывает мне, — ответил Рейнар. — Не совету. Пока мне.

Это «пока» упало между нами, как монета на пол, и я услышала в нём обещание и угрозу одновременно. Пока — значит, скоро будет иначе. Пока — значит, мне дают срок привыкнуть, а потом срок кончится. Я отломила ещё хлеба, и масло осталось у меня на пальцах, и я не вытерла их сразу, и Рейнар проводил это движение взглядом, и я почувствовала его взгляд кожей, как тогда, ночью, когда он стоял у двери в мою спальню.

— Ешь, — повторил он, и я снова услышала в этом слове не заботу, а приказ, и снова не захотела подчиняться.

Я ела. Я ела медленно, потому что знала, что каждое моё движение вилки будет записано, и хотела, чтобы в этой записи было хоть одно, которое я делаю по своей воле, а не по его слову. Ветчина была копчёная, с можжевельником, и вкус у неё был чужой, дорогой, и я подумала о Лире, которая сейчас ест кашу на воде, если ей вообще дают кашу, и у меня перехватило горло, и я запила ветчину чаем, чтобы он не заметил. Он заметил. Он заметил, что я пью слишком быстро, и не сказал ничего, и от этого молчания мне стало хуже, чем от любого упрёка.

Когда я доела, на тарелке остался огрызок хлеба, кривой, с моими зубами на корке. Я подвинула тарелку к нему, не задумываясь, и рука моя замерла на полпути, потому что так в этом доме не делают, потому что огрызки с моими зубами не возвращают хозяину стола. Рейнар посмотрел на тарелку, потом на меня, и я не успела её забрать, как он взял этот огрызок и доел сам, и Дара у двери кашлянула, и я поняла, что она тоже это видела, и это тоже будет записано, и я не знала, радоваться мне или злиться, что хлеб, который я надкусила, теперь будет стоить мне ещё одной строчки в чужой книге.

Я встала. Стул скрипнул, и я услышала, как где-то в коридоре записали и этот скрип. Рейнар не встал, и я была ему за это благодарна, потому что если бы он встал при мне, при Даре, при Хальде, которого не было, но который всё равно был, это стало бы жестом, а жест в этом доме — это тоже запись.

— Я пойду в лечебницу, — сказала я. — Если мне можно.

Он кивнул, не поднимая глаз. Я вышла из столовой, и спина у меня горела, и я знала, что он смотрит мне вслед, и не обернулась, и не обернуться стоило мне больше, чем любого ответа, который я могла ему дать.

Я шла по коридору, и шаги мои отдавались в плитах чужим эхом. Лечебница была через два крыла, через внутренний двор, и я считала двери, чтобы не думать о хлебе, который он доел, и о том, как Дара при этом кашлянула. Счёт сбился на пяти, потому что в конце коридора стоял Хальд, и у него в руках была книга в кожаном переплёте, и я поняла, что иду прямо в неё.

Он поклонился ровно настолько, насколько было нужно, чтобы поклон считался поклоном, и не больше.

— Леди Вейл. Лорд Морр просил передать, что в лечебницу сегодня не нужно. Там ждут проверки из цеха.

Я остановилась. Утренний чай ещё стоял у меня в горле, горячий и обидный, и я сглотнула, чтобы голос не сел.

— Проверки, — повторила я. — С утра?

— Совет дома Тарн прислал ревизора, — сказал Хальд, и глаза его не мигнули, и я подумала, что он, наверное, никогда не мигает, когда говорит правду. — Лорд Морр распорядился, чтобы вы оставались в своих покоях до полудня.

В моих покоях. В моих. У меня не было покоев, у меня была спальня с печатью на запястье и стул у окна, на котором я не спала.

— А если я не останусь?

Хальд посмотрел в книгу, и я успела заметить, что страница там была не чистая, что на ней уже стояла дата, и чуть ниже — пустая строка, и пустая строка ждала меня.

— Это будет записано, — сказал он.

Я кивнула. Я не стала спорить, потому что спорить — это тоже запись, и каждое моё слово в этой книге будет стоить мне лишней ночи в спальне, где печать считает моё дыхание. Я развернулась и пошла обратно, и Хальд не двинулся с места, и я знала, что он сейчас смотрит мне вслед и отмечает, как я держу плечи, ровно или нет, и держу ли я руки у пояса, или одну из них я прижала к запястью, где под рукавом теплела печать.

Коридор был длинный, и я шла по нему, и думала о том, что утром, когда я спустилась к завтраку, Дара встретила меня словами «ваш чай уже подан, и каша гретая», и в её голосе было столько показательной заботы, что я поняла — она не заботилась, она отчитывалась. Кому-то. Не мне. Я села, и передо мной стоял прибор на двоих, и второй стул был пуст, и я спросила, не нужен ли он, и Дара сказала «лорд Морр примет пищу в кабинете, он не хотел вас беспокоить», и я не поверила, но спорить не стала, и мы с ней знали, что она записала и мою просьбу, и его отказ, и мою просьбу, на которую не было ответа.

Когда он всё-таки вошёл, сразу после моего вопроса про сестру, он не извинился. Он сел напротив, и от него пахло бумагой и чужим одеколоном, и я не стала узнавать, чьим, потому что узнать — значит показать, что мне есть дело. Он разрезал ветчину, и нож скрипнул по тарелке, и я заметила, что тарелка у него была другая, не из того сервиза, что у меня, и я подумала, что Дара и это посчитала, и что в книге у Хальда теперь будет строчка про разные тарелки, и кому-то эта строчка расскажет больше, чем мне.

Он спросил про сестру, и я ответила, и голос у меня сел на полуслове, и он это услышал, и я знала, что он услышал, и он знал, что я знала, и мы оба сделали вид, что не услышали.

Я остановилась у двери в спальню, и рука у меня лежала на ручке, и ручка была холодная, и я подумала, что весь этот дом теперь будет холодным, пока в нём пишут книгу про мой аппетит. Я толкнула дверь, и печать на запястье отозвалась теплом, и это было хуже всего, потому что тепло шло не от меня, а от дома, а дом отзывался не на меня, а на то, что я здесь, и «здесь» означало «залог», и «залог» означало «строка в книге».

Я вошла, и дверь за мной закрылась сама, и я не стала её запирать, потому что замок — это тоже запись, и я устала писать. Я села на кровать, и подушка пахла лавандой и чужим мылом, и я подумала, что подушку мне тоже сменили, и сменили не потому, что заботились, а потому, что Дара отметила, как я ворочалась, и решила, что запах будет лучшей строчкой в её отчёте, чем мои вздохи.

На столике у кровати стоял поднос с чаем, и чай был горячий, и я знала, что его принесли минуту назад, и что минуту назад Дара стояла за дверью и слушала, открою ли я, и я открыла, и это тоже будет записано.

Я подняла чашку, и чай пах мятой, и я не люблю мяту по утрам, но я выпила, и на дне остался листик, и я подумала, что если бы я была той, кем меня тут считают, я бы вылила этот чай в камин, чтобы Хальд записал ещё и это. Но я не вылила. Я выпила, и мята горчила, и я поставила чашку, и чашка стукнула о блюдце, и стук был слишком громкий, и я знала, что Дара его услышала, и что стук тоже будет в книге, рядом с датой и пустой строкой, и пустая строка ждала, что я сделаю следующей.

Я не вышла к завтраку. Не из гордости — гордость давно превратилась в грим, и я устала его подновлять, — а потому что за дверью уже ждала записка, и записка была не от Дары и не от Хальда, а от него, и это меняло всё, и я ещё не решила, как именно.

Записка лежала на подносе, под чашкой, и я увидела её, когда убирала чай. Лист был тонкий, дорогой, сложенный не пополам, а вчетверо, как складывают письма, которые не должны прочитать слуги. Я развернула. Почерк был его, и от почерка у меня свело пальцы, как от холода, хотя в комнате было тепло, теплее, чем вчера, и это тоже было записано бы где-нибудь, если бы кто-то считал.

«Завтрак в малой зале. Без свидетелей. Управляющий будет ждать с отчётом. Я хочу, чтобы ты была там, когда он его прочтёт».

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом сложила обратно вчетверо и положила на столик, и подумала, что он не написал «пожалуйста», и не написал «мне важно», и не написал «ради Лиры», хотя мог бы, потому что Лира всегда была его любимым рычагом, и я ненавидела его за то, что он знал это, и за то, что он не воспользовался, и ещё больше ненавидела за то, что мне стало легче, когда он не воспользовался, и это легче было хуже, чем записка, и я не знала, куда его положить.

Я встала. Подумала. Села обратно. Посмотрела на корзинку с зельями у кровати, и корзинка смотрела на меня, и в ней лежал вчерашний пузырёк, и я знала, что если я сейчас открою его, то Хальд запишет и это, потому что Хальд записывал всё, и я была для него не женщиной и не залогом, а строкой с двумя инициалами, и строка не ест, строка не пьёт, строка не ломает печать. Я подняла корзинку, поставила её к двери и вернулась к подносу. Чай остыл, и я допила его холодным, и мятная горечь стала злостью, и злость была кстати, потому что без неё я бы пошла.

Я оделась медленно, и это была маленькая месть, и я знала, что он знает, что я одеваюсь медленно, и что каждая минута будет записана как «залог не выходил к завтраку двадцать три минуты после звонка», и я хотела, чтобы эти двадцать три минуты жгли ему затылок так же, как мне горели его слова «когда он его прочтёт», и я не знала, зачем ему, чтобы я была там, и незнание было хуже, чем знание, потому что знание я бы положила на полку, а незнание приходилось держать в руках.

Малая зала была пуста, и стол был накрыт на одного. Один прибор, один стул, и стул стоял не напротив его места, а сбоку, и это сбоку было его ответом на мои двадцать три минуты, и я оценила, и не улыбнулась, и села. Хальд уже ждал, и в руках у него была тетрадь, и тетрадь была тонкая, и я знала, что в ней, и знание пришло раньше, чем он открыл рот.

— Лорд Морр просил передать, — начал он, и я перебила:

— Не «лорд Морр», — сказала я. — Рейнар. Если я должна слушать отчёт о моём сне, я хочу слышать его имя, когда мне лгут от его имени.

Хальд моргнул. Это было первое, что я видела у него человеческое.

— Рейнар просил передать, — поправил он, и голос у него сел на «Рейнар», и я подумала, что он ещё долго будет к этому привыкать. — Ночью спала плохо. Пила чай. Стукнула чашкой. Не выходила.

Он замолчал и посмотрел на меня, и я поняла, что он ждёт, что я что-нибудь сделаю, и я сделала — я положила руки на стол, и печать под левой тёплой полоской легла на скатерть, и Хальд это увидел, и я знала, что он это увидел, и он знал, что я знала, и мы оба сделали вид, что не заметили.

— Всё верно, — сказала я. — Только одно пропустили.

— Что, госпожа?

Он сел напротив, и Хальд тут же открыл тетрадь на новой странице, и я увидела, как перо чуть дрогнуло — не от неловкости, от усердия, он хотел успеть всё записать, пока мы не начали.

— Долго спала, — сказала я, не дожидаясь вопроса, и Рейнар поднял на меня глаза, и я не отвела взгляд, и это было глупо, и я всё равно не отвела. — Почти до рассвета. Хальд, запишите: спала долго. Это для вашего отчёта.

— Госпожа, — начал Хальд, и Рейнар коротко качнул головой, и Хальд замолчал, и перо замерло над бумагой, и капля чернил медленно сползла по кончику и упала на чистую строку, и Хальд тут же промокнул её, и я подумала, что этот человек умеет делать вид, что ничего не случилось, и это умение стоило ему дороже, чем мне.

— Ты не ела, — сказал Рейнар, и это прозвучало не как вопрос, и не как упрёк, а как строчка в той же тетради, и я почувствовала, как у меня сжались пальцы под скатертью, и я заставила их разжаться, и печать под левой тёплой полоской кольнула — коротко, сухо, как будто дом проверял, на месте ли я.

— Я не голодна, — сказала я. — Хальд, допишите: не голодна. По причине — уточните у повара, у повара спросите, не пересолили ли вчера рыбу, потому что если пересолили, я завтракать не буду.

— Рыба была без соли, — сказал Хальд, и я поняла, что он тоже умеет отвечать коротко, когда хочет.

Рейнар молча смотрел на мои руки, и я видела, что он смотрит, и я знала, что он видит, как я держу пальцы ровно, и я знала, что он догадывается, почему я их держу ровно, и от этого знания мне стало хуже, а не лучше. Я подвинула к себе тарелку с хлебом, отломила кусок, положила в рот и прожевала, и хлеб был пресный, и я всё равно доела, и Рейнар ждал, пока я прожую, и я ждала, пока он перестанет ждать, и Хальд строчил, и я подумала, что этот завтрак стоит мне дороже, чем вчерашняя чашка.

— Хватит, — сказала я наконец, и голос у меня вышел ровный, но я услышала в нём ту самую ноту, которую он, наверное, и ждал, и я ненавидела себя за то, что я её услышала тоже.

Рейнар кивнул Хальду, и Хальд встал, и тетрадь он убрал во внутренний карман, и я отметила это — во внутренний, не в наружный, значит, копия пойдёт совету до полудня, и я буду знать, когда они прочтут, по тому, как Дара переставит цветы в малой гостиной.