Ольга Ларская
Мой палач носит цветы в волосах

Глава 1
В нашей семье все немного мертвецы

✧ ♦ ✧

Тем, кто целует в лоб не прощаясь – а спасая.

Венок плели с утра.

Жасмин, шиповник, три ветки дикой розы – обязательно с шипами. Шипы не срезают. Палач Дома пепельной розы должна кровоточить, пока надевает венок. Традиция.

У нас вообще много традиций. Все красивые. Все – про смерть.

Меня зовут Маэра Тин. Мне двадцать три. Моя мать была палачом до меня, а её мать – до неё. В нашей семье женщины рождаются с лёгкими руками и тяжёлой судьбой. Мы красиво поём, красиво плачем и красиво убиваем.

Я не хотела этого.

Дорогие мои, запомните: никто не хочет. Но долг Дому – он как корни у дерева. Не видно, а попробуй вырви.

Мать умерла два месяца назад. Тихо, во сне – единственная милость, которую судьба оказала ей, а не она кому-то другому. После неё осталось платье цвета пепла, церемониальный кинжал с рукоятью из драконьей кости и долг. Долг семьи Тин перед Домом – три поколения безупречной службы. Мать отслужила своё. Бабка – своё. Я – третья.

Последняя.

Если я выдержу, мои дети родятся свободными.

«Если» – ключевое слово, дорогие мои.

Первую казнь я провела месяц назад. Воришка с Нижней кромки. Мелкий, тощий, с перебитым носом. Он украл ожерелье у жены советника.

Я поцеловала его в лоб.

Он пах потом и страхом. Мои губы потом тряслись четыре часа. Я сидела в своей комнате, смотрела на стену и думала – ещё два поколения. Мать говорила: привыкнешь. Бабка говорила: не думай, просто делай. Обе врали.

Я знаю, потому что нашла бабкин дневник. На последней странице было одно слово, написанное так криво, будто рука не слушалась.

«Простите».

Ладно. Хватит об этом. Вернёмся к венку.

Сегодня утром пришёл гонец от совета Дома. Свиток, сургуч, печать в виде розы с опалёнными лепестками. Официальный приговор. Я сломала печать пальцами, которые уже привычно не дрожали.

Имя приговорённого. Статья. Срок подготовки.

Три дня.

Обычно дают семь. Три – это значит либо преступление из ряда вон, либо кто-то очень торопится.

Я прочитала имя.

Арис Вейн.

Дракон.

Дорогие мои.

Палачи Дома пепельной розы казнят людей. Всегда. Только людей. За всю историю Дома ни одного дракона не клали на плаху – потому что драконов судят свои. Драконий совет. Драконий закон.

Я перечитала свиток трижды.

Арис Вейн. Дракон. Контрабанда с Нижней кромки. Казнь через три дня. Палач – Маэра Тин.

Под текстом – пометка от руки, почерком, который я не узнала:

«Церемония закрытая. Без свидетелей.»

Венок плели с утра. Жасмин. Шиповник. Три ветки дикой розы – с шипами.

А у меня под рёбрами уже скреблось что-то, похожее на предчувствие.

Глава 2
У него были глаза цвета пепла, и это несправедливо

✧ ♦ ✧

Тюрьма Дома пепельной розы называется Садом.

Нет, правда. Сад. Потому что стены увиты мёртвым плющом, а в каждой камере – по каменному горшку с розовым кустом, который никогда не цветёт. Эстетика страдания, всё такое. Наши архитекторы – больные люди.

Я спустилась по ступеням с факелом в одной руке и подносом в другой. На подносе – хлеб, вода, сушёный инжир. Палач обязана кормить приговорённого лично. Ещё одна традиция.

Охранник кивнул мне и отошёл – палача не сопровождают. Палач священна. Палач неприкосновенна.

Палач несла поднос и старалась не споткнуться на мокрых ступенях, потому что священности это бы не добавило.

Камера была в самом низу. Одиночная. С узким окном под потолком, через которое падала полоска вечернего неба.

Я увидела его.

И остановилась.

Дорогие мои, я понимаю, как это звучит. «Она увидела его и остановилась» – дешёвый приём, романный штамп, ерунда на розовой бумаге. Но я остановилась не потому, что он был красив.

Хотя он был красив.

Арис Вейн сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Длинные ноги вытянуты, скованные кандалами запястья лежат на коленях – спокойно, почти расслабленно. Как будто он не в камере, а в саду. В настоящем саду, не в этом каменном издевательстве.

Волосы – тёмные, с пепельным отливом, как будто кто-то взял ночь и припорошил золой. Упали на лоб, на скулы, на шею. Лицо – резкое, угловатое, с тенями под скулами, которые рисует только настоящий голод. Губы – бледные, но красивой формы, и нижняя чуть полнее верхней, как бывает у людей, которые много молчат.

Драконы в человеческой форме почти неотличимы от людей. Почти. Но есть нюансы, если знать, куда смотреть. Чуть заострённые уши – не эльфийски, скорее как у лисы, самый кончик. Температура кожи – чуть выше, это чувствуется даже на расстоянии, лёгкое тепло, как от нагретого солнцем камня. И глаза.

Он поднял на меня глаза.

Пепельные. Светло-серые, с тёмным ободком по краю радужки, и в глубине – искра. Не метафорическая. Настоящая. Крохотная точка оранжевого света, как уголёк, который не хочет гаснуть.

Он посмотрел на меня. Потом – на поднос. Потом – на венок в моих волосах. Я пришла в венке, потому что положено. Палач всегда в венке.

Он понял.

– Три дня? – спросил он.

Голос низкий. Спокойный. Чуть хриплый, как бывает у тех, кто давно ни с кем не разговаривал.

– Три дня, – подтвердила я.

– Мало.

Я поставила поднос у решётки. Просунула хлеб и воду через щель внизу.

– Обычно дают семь, – сказала я. Зачем – не знаю. Палач не обязана разговаривать. Палач обязана кормить, готовить церемонию и целовать в лоб. Всё.

– Кто-то торопится, – сказал он. И улыбнулся.

Дорогие мои, он улыбнулся. Человек за три дня до смерти. Не криво, не безумно, не сквозь слёзы. Тихо. Почти нежно. Как будто утешал меня.

Меня. Палача.

– Ешь, – сказала я. Голос не дрогнул. Я повернулась, чтобы уйти.

– Как тебя зовут?

Палач не называет имя. Палач – это функция, а не человек. Так говорила мать.

– Маэра, – сказала я.

Он кивнул. Как будто имя было правильным. Как будто он его уже знал.

– Маэра. Спасибо за инжир.

Я ушла.

На лестнице споткнулась.

Глава 3
Три дня – это много, если не спать

✧ ♦ ✧

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела на небо между островами и думала о том, что не должна думать. Палач не думает. Палач делает.

Но вот какая штука, дорогие мои. Драконов не казнят в Доме пепельной розы. Не казнили – ни разу за четыреста лет. Я проверила. Залезла в архив, который хранится в подвале советного зала, и перечитала каждый свиток о казнях за последние четыре столетия. Все – люди. Все до единого.

Арис Вейн – первый.

И ещё: контрабанда. С Нижней кромки контрабанду таскают многие. Зелья, камни, нелегальные артефакты – обычное дело. За это штрафуют. Иногда сажают. Не казнят.

Не казнят, дорогие мои.

Утром я пришла к нему снова. Хлеб, вода, инжир. Он не спал тоже – я видела по теням под глазами, ещё более глубоким, чем вчера.

– Ты читала моё дело? – спросил он прежде, чем я успела поставить поднос.

– Палач не читает дела.

– Но ты прочитала.

Я промолчала. Он читал это молчание, как открытую книгу.

– Что там написано?

– Контрабанда с Нижней кромки. Запрещённые артефакты. Угроза Дому.

– Угроза Дому, – повторил он и засмеялся. Тихо. Горько. – Двадцать шесть килограмм одеял. Три ящика сушёных яблок. Одна кукла из тряпок.

Я замерла.

– Что?

– Моя контрабанда, Маэра. Одеяла, еда и игрушки. Для детей. На Нижней кромке живут дети, которых никто не считает. Полукровки. Полудраконы-полулюди. Ничьи. Без дома, без имени, без клана. Зимой они замерзают.

Я села на пол. Прямо на камень. Напротив решётки. Так близко, что чувствовала тепло его кожи.

– Зачем тебе это? Ты же дракон. У вас свои законы, свои кланы, свои…

– У полукровок нет клана. Они – ошибка. Позор. Так говорят и люди, и драконы. Ни те, ни другие не хотят их признавать. – Он посмотрел мне в глаза. Уголёк в его зрачках горел ярче. – Мне было шестнадцать, когда я впервые спустился на Нижнюю кромку. Увидел девочку лет пяти. Она ела кору. Настоящую кору с дерева. У неё были чешуйки на шее – крохотные, золотые, как у рыбки. Красивая девочка. Ела кору.

Он замолчал.

– Я стал носить еду. Потом одежду. Потом – учить их. Читать, считать. Не потому что я герой. Просто потому что… – Он пожал плечами. – Потому что кто-то должен.

– Но арест. Приговор. Это… за одеяла не казнят.

– Нет, – согласился он. – Не казнят.

Тишина.

– Тогда за что?

Он посмотрел на меня долго. Очень долго. Потом сказал:

– Потому что я видел то, чего не должен был видеть.

– Что?

– Маэра. Ты уверена, что хочешь это знать?

Палач не задаёт вопросов. Палач не хочет знать. Палач надевает венок и целует в лоб.

– Да, – сказала я.

Он наклонился к решётке. Его пальцы – длинные, с ожоговыми следами на костяшках, – обхватили прутья.

– Орден пустого зеркала, – прошептал он. – Они приходят на Нижнюю кромку по ночам. Забирают детей. Полукровок.

– Зачем?

– Маэра.

– Зачем?

Его голос стал совсем тихим. Почти неслышным.

– В крови полукровок – и драконий огонь, и человеческая жизнь. Орден использует их для ритуалов. Для… переливания. Они выкачивают из детей драконье пламя и вливают его в артефакты. Дети после этого…

Он не закончил.

Не нужно было.

– Я увидел. Случайно. Пошёл за девочкой, за той самой, с золотыми чешуйками. Её забрали ночью, и я пошёл следом. И увидел подвал. И людей в зеркальных масках. И… – Он сжал прутья. Металл чуть скрипнул. – Они меня засекли. Через два дня – арест. Через три – приговор.

– Контрабанда, – прошептала я.

– Красиво звучит, правда? Контрабанда. Не «он видел, как мы убиваем детей, и может рассказать».

Я молчала.

Мир не перевернулся. Не покачнулся. Не треснул. Нет, дорогие мои, всё было тише. Мир просто стал другим – как будто кто-то снял красивый витраж, а за ним оказалась стена. Голая, грязная, в подтёках.

– Девочка, – сказала я. – С чешуйками. Она…

– Не знаю.

И в этом «не знаю» было столько, что у меня заболело горло.

Я встала. Колени дрожали.

– Мне нужно идти.

– Маэра.

Я обернулась.

– Не лезь в это. Пожалуйста. Сделай свою работу и забудь. Ты – третье поколение, да? Последнее?

Он знал. Как – не знаю. Может, охранники болтали. Может, слухи ходят быстрее ветра между островами.

– Да, – сказала я.

– Тогда не лезь. Тебе осталось одно дело. Одно. И ты свободна.

Одно дело.

Его дело.

Я шла по лестнице вверх. Ступенька за ступенькой. Мокрый камень. Мёртвый плющ на стенах.

Одно дело. Поцеловать в лоб и опустить кинжал. И всё. Свобода. Мои дети – если они когда-нибудь будут – родятся свободными.

Мне нужно было просто не думать.

Но я уже думала.

Глава 4
Контрабандист, который не умел врать

✧ ♦ ✧

Второй день начался с дождя.

В Аэлии дождь – странная штука. Вода падает с верхних островов, проходит сквозь облака, и к тому времени, как долетает до нас, она уже пахнет чужим небом. Мокрым камнем и горечью трав, которые растут только наверху, где воздух тоньше и солнце ближе.

Я стояла у окна и смотрела, как капли ползут по стеклу.

Два дня.

У меня оставалось два дня до казни, и я делала то, что палач делать категорически не должна. Я искала правду.

Архив Дома пепельной розы – это два подвальных зала, заставленных стеллажами от пола до потолка. Свитки, книги, реестры. Всё посыпано лавандой от моли и пылью от времени. Я чихала каждые три минуты, но продолжала читать.

Орден пустого зеркала.

Он упоминался в документах Дома вскользь. Мельком. Как сосед, которого видишь на улице, но никогда не зовёшь на ужин. Несколько торговых соглашений. Пара совместных церемоний – давно, лет сто назад. И одна странная запись.

«Переданы в распоряжение Ордена: шестнадцать единиц некондиционного материала из нижних уровней.»

Некондиционного материала.

Я перечитала. Перечитала ещё раз. Дата – семь лет назад. Подпись – советник Дома Рейган Кольт. Тот самый, чья жена лишилась ожерелья, а вор – головы.