Невеста брата

1.Лидия

Сговор состоялся весной, а свадьбу собрались играть осенью. Таков был обычай. Мать жениха, Зоя, боялась, что «уведут девку с под носа» — сосватает кто-то другой.

Сам Максим этого не боялся — знал, что любит его Лидушка, и кто-бы не заслал сватов, будет всем «от ворот поворот».

Весенними вечерами прогуливались влюблённые по селу, и всякий, кто не завистливый и не злой, радовался за них и был зван на предстоящую свадьбу.

Но не сыграть её, ни даже расписаться Максим с Лидой не успели, началась война. Отложили свадьбу.

Ушёл жених на фронт. Обещал вернуться, да обещание не сдержал. Через год получила мать похоронку. Почернела с лица, но не слезинки не проронила. Только сказала Лидии — «думала тебе сыночка передать, а забрала его у нас война проклятая».

Лидия, та словно окаменела внутри. Работала, не покладая рук, себя не жалела. Обветрилось и загорело её лицо, огрубели руки от работы в поле.

И вот, наконец, Победа!

С фронта стали возвращаться те, кто выжил и кому посчастливилось не попасть в плен. Среди вернувшихся был Пётр Рыжов. Чтобы восстановить сельское хозяйство, требовалась крепкая рука, и страна призывала героев, вернувшихся с войны, возглавить колхозы. Пётр Петрович, кончив месячные курсы председателей, вернулся в родное село поднимать колхоз.

Он ещё до войны приглядывался к Лидии. Но тогда она была невеста Максима, а теперь что? Нету того Максима, только плачет по нему старушка-мать.

А Лидия — молодая, всё ещё красивая, ей жить ещё да детей рожать. С этими мыслями и отправился Рыжов в дом, где девушка жила с престарелым отцом, матушка её померла ещё до войны.

Пётр Петрович выбрал время, когда самой Лидии не было дома. Хотел сперва с отцом её, Иваном Савельевичем переговорить. Заручиться, так сказать, его поддержкой. А старику лестно. Тем более, что Петр Рыжов не просто «какой-то там», а председатель. И медали, и ордена имеются. Позвякивают при ходьбе.

Пока ждали Лидию, Пётр изложил своё желание жениться на ней. Но перед этим, как водится, поставил перед отцом бутылку водки.

— А что Лида об всём энтом говорит? — спросил старик, вскинув седые брови. Согласная?

— Так я пока не спрашивал, — отвечал Пётр, плеснув водки в поставленные стариком стаканы:— сперва к тебе. Научи, Иван Савельич. Больно мне твоя дочка по сердцу! Ты же меня сызмальства знаешь, а, Иван… Савельич?

— Оно, конечно, так, — молвил тот, принимая стакан: — я что? я-то, конечно, не возражаю. Но так ведь сама Лидия должна решить. Только мне думается, что она всё ещё горюет по своему Максиму. Иной раз проснёшься ночью — слышь, хлюпает. Первый год всё на дорогу выходила, надеялась, что не погиб он, что ошибка вышла. Эх, горькая судьба!

— Помянем Максима! Хороший был парень! — поднёс старику новую порцию водки Рыжов.

Хлопнула дверь, в помещение вошла Лидия. Увидев Рыжова, приветливо поздоровалась с ним. Думала, что он зашёл к отцу просто так, по новой должности. Ей и в голову не могло прийти, зачем здесь председатель на самом деле.

А Пётр, раскрасневшись от выпитого, давай рассказывать, про то, как гнала наша доблестная армия немцев, как водружали наши солдаты алые знамёна на улицах освобождённых городов.

— Нас везде хлебом-солью! — не сводя с Лидии глаз, закончил он рассказ.

— Ой, что же это я, — спохватилась Лидия и поставила на стол нехитрую снедь: испечённый с утра картофель, редьку, квашеную капусту и подсолнечное масло.

— А что, Лидушка, не пойти ли тебе за Петра Петровича замуж? — вдруг поднял голову Иван Савельич, — А? Гляди-ко, какой он молодец! Орёл! Фашистов бил!

Лидия посмотрела на Рыжова, глаза её вспыхнули и потухли.

— Любой девушке будет за счастье стать его женой, — сказала она, осторожно подбирая слова, — а что до меня, то я вообще не желаю замуж. Ни за кого!

— Всю жизнь вздыхать о покойнике будешь? — махнул рукой отец, — эх, ты! Такой человек тебе уважение выказал!

— Ладно, пойду я, — сказала Лидия, не глядя на гостя, — завтра вставать рано!

Простившись с отцом и холодно кивнув Рыжову, она вышла из дома и пошла спать в пристройку, закрыв плотно дверь на засов. Там она легла, обхватив подушку, набитую душистым сеном и заплакала.

— Видал, какая? — спросил гостя Иван Савельевич, — прошло то время, когда родители что-то решали, таперча родителев девки не слухают!

— Я не в обиде, — улыбнулся Рыжов, встал и похлопал легонько старика по плечу. — Вода камень точит. Так что согласится Лидия, дай срок. Лучше мужа, чем я, ей не найти, так и передай.

Попрощавшись со стариком, Пётр вышел. Пока шёл до дому, думал.

Быть может, ну её, Лидку? Ведь не забыла она своего жениха. Права она: за него, за председателя, любая баба с радостью пойдёт! Взять хотя бы Лизавету: каждый раз, встречаясь с ним она призывно облизывает полные губы и оправляет платье. Или, Галька-почтальонша! Каждый раз, попадаясь ему на глаза, бледнеет и вздыхает. Оказывают ему повышенное внимание и другие бабы. Стараются понравиться. Женщины, такие разные и все хотят любить и быть любимыми… зачем же он думает только о Лидке?

Мысли его снова переключились на гордячку. Она и не знала, что прошла с Петром всю войну. Когда выпадали разговоры с товарищами, на вопрос, есть ли невеста, он всегда описывал Лидию: широколицую, с гордой осанкой и толстой, пшеничной косой.

«Будет моя» — сам себе сказал Рыжов, проходя мимо заросшего участка, с остатками осиротевшего дома.

2. Герой

— Чегой-то ты там бормочешь, дядя? — услышал он вдруг голос, показавшийся ему знакомым.

Обернулся, никого.

— Эй, ты где? — спросил, — вылезай, что ли.

— Да тута я, — засмеялся голос, — вот, посмотреть приехал, что сталось с отчим домом!

Из-за ветхой калитки на него смотрели два блестящих глаза.

— Мишка? Мишка! Живой! — обрадовался Рыжов, — а чего ты на корточках-то сидишь? Прячешься, что ли от кого?

Калитка распахнулась, явив то, что осталось от Мишки. Ровно половина.

— Эка, брат тебя, — охнул Пётр, — как же ты добрался?

— Грузовик привёз, сгрузил. Я домой ехал, а дома-то нет, и никого нет, — Мишка достал папиросу, и дунул в неё, — дай подкурить!

— Эх, беда! Ну пошли ко мне, определю тебе угол, — уверенно заявил Рыжов, давая ему огня, — Твои-то давно уехали, ты что же, не знал ничего?

— Не знал. Последнее письмо в госпитале получил, — нервно затянулся инвалид.

— Не на улице же тебе ночевать! Пошли ко мне! Я один пока, холостой!

— Не пойду я, вот ещё! — заупрямился Мишка, — завтра в сельсовет заявлюсь, пусть выделят мне, что положено!

— Ишь, гордец, уважаю! — дёрнул головой Пётр, и улыбнулся, — так до завтра ещё дожить надо! И не надо в сельсовет, я председатель, выслушаю тебя на дому! Не упрямься, приглашаю! Выпьем, потолкуем!

Услышав про выпивку, инвалид оживился.

— Ну, раз так, я согласный! Пошли, чтоль.

Однако «идти» ему было неудобно, в колеса его конструкции всё время забивался песок и мелкие камушки.

— Да ну! Так мы к зиме, пожалуй, дойдём, — психанул Рыжов, — жди, я мигом!

Он сбегал до дому и схватил тачку, в которой возил разное. Вытряхнув из неё всякий хлам, он вернулся и с трудом подняв товарища, оказавшегося очень тяжёлым, посадил в тачку.

— С коНфортом довезу! — засмеялся он, сделав вид, что не заметил, как инвалид утирает выступившую от унижения слезу.

Весть о том, что Михаил вернулся с фронта, быстро облетела всё село. Назавтра у избы Рыжова с утра толпился народ, всем хотелось увидеть Мишку.

Люди старались вести себя с ним, как ни в чём ни бывало: жали руку, обнимали, совали гостинцы… но выходя из избы, качали головами и шептались.

Бабы утирали слёзы кончиками подвязанных под подбородками платков.

— Пол-Мишки осталось, — шептала одна соседка другой, — а какой парень был!

— Бедный Мишка, не приведи кому Господь, — вторила ей другая соседка, и украдкой осеняла грудь крестным знамением.

— Чего раскудахтались! — подмигнул им председатель, — вот увидите, ещё на свадьбе у него погуляем!

Пётр Рыжов ездил в район и выбил Мишке пенсию и всё, что полагается. Говорил, что возможно, удастся выхлопотать и «самоходную коляску», как у Черчилля.

В общем, взял Пётр инвалида под своё крыло. В селе обсуждали благородство председателя, вот мол, не бросил товарища, настоящий человек. Герой.

Даже взгляд Лидии, как ему казалось, стал мягче.

Иван Савельевич тоже каждый день напоминал дочери, что негоже человеку быть одному.

— Помру я, с кем останешься? — спрашивал Иван Савельевич, — не упрямься Лидка, послухай отца. Тяжко одной!

— Небось, не одна я такая! Почти в каждой избе вдовицы да вечные невесты, — отвечала дочь.

— Это да, — соглашался старик, — однако, не всех сватает такой молодец, как наш председатель! Чем он тебе не мил? Герой войны, хозяйственник! Какого тебе рожна… за им будешь завсегда одета и сыта!

— Папа! — обрывала его всякий раз Лидия, — Пётр Петрович хороший, добрый! Но… не люб он мне!

— Смотри, девка, пробросаешься! — недовольно кряхтел Иван Савельич, залезая на печь, — а любовь она опосля придёт. Вон, Агафья, мамка твоя, тоже меня по первой не любила, а поди ж ты! Прожили с ней десять лет, как один день, тебя вот, народили!

Слушая отца, Лидия думала о матери. Она почти не помнила её, но была наслышана о её горькой судьбе от своей крестной, что жила в соседней деревне.

Отдали Агашу, сироту шестнадцати лет, Ивану, которому шёл тогда двадцать третий год.

Никто девку не спросил, а она любила пастушка Тимошу. Может, оттого и померла рано, что жила всю жизнь с одним, любя другого? В семнадцать родила молодая жена Ивану сыночка.

Не прожив и полугода, первенец умер. «Инхекция» — поглядев на тощее, синее тельце, выдал ветеринар Парамонов, по совместительству и фельдшер, или, как называли его в деревне, «фельдшрап».