Сергей (Вождь)
Тени Братиславы

Глава 1. Кровь на булыжниках

Солнце едва пробилось сквозь туман над Дунаем, окрасив крыши домов в тускло‑золотистый цвет. Милан Корвин сидел у окна таверны «У трёх рыб», помешивая остывший травяной отвар. Перед ним лежал пергамент с записями — долги горожан, просьбы о помощи, обрывки слухов. Он не был стражником, не носил мундира, но знал город лучше любого капитана: каждый переулок, каждую подворотню, каждого нищего и торговца.

Таверна дышала привычным уютом: низкие потолки, закопчённые балки, столы из грубого дуба, покрытые царапинами от ножей и кружек. В воздухе витали запахи жареного лука, эля и дыма от очага. За соседним столом переговаривались купцы, а в углу прятался какой‑то тип в капюшоне — Милан знал его: мелкий воришка, промышляющий на рынке.

— Опять ждёшь плату за работу, которой не было? — хрипло рассмеялся хозяин таверны, протирая кружку засаленным полотенцем.

— Жду того, кто готов заплатить за правду, — Милан поднял взгляд. — А она, Маркус, всегда находится там, где её не ищут.

За окном загрохотали колёса телеги. Крестьяне везли овощи на рынок, ругаясь с понурым осликом. В воздухе смешивались ароматы свежего хлеба, конского навоза и гниющих отбросов, выброшенных прямо на мостовую. Братислава жила своей обычной жизнью: крики торговцев, скрип телег, звон колокола собора, шёпот горожан у колодцев. Узкие улочки Нижнего квартала, где дома стояли так близко, что можно было перепрыгнуть с крыши на крышу, кишели людьми. Бельевые верёвки пересекали улицы, создавая лабиринт над головой. Дети бегали босиком, играя в прятки между бочками, а женщины переговаривались у насосов.

Дверь таверны распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла женщина в рваном платке, с лицом, изборождённым морщинами и слезами.

— Господин Корвин? — её голос дрожал. — Мне сказали, вы… вы берёте деньги не только у знати.

Милан молча указал на стул напротив. Женщина упала на него, судорожно сжимая край юбки.

— Мой Янош… ему всего семь. Вчера вечером играл у дома, а потом… — она всхлипнула. — Его нет. Нигде. Стража сказала: «Убежал, бывает». Но он бы не ушёл! Не в такую ночь!

Милан внимательно посмотрел на неё. Магдалена, жена сапожника из Нижнего квартала. Он знал её мужа — грубоватого, но простого и честного ремесленника, носившего кожаный фартук и льняную рубаху.

— Что было вчера? — спокойно спросил он.

— Дождь, — женщина вытерла слёзы. — Он боялся грозы, всегда прятался под лавкой. Но вчера… я позвала его, а в доме — пусто. Только на пороге лежала эта штука.

Она дрожащими руками протянула тряпичную куклу. Милан взял её и замер. На щеке игрушки алела свежая кровь.

Нижний квартал встретил их смрадом сточных канав и криками чаек. Узкие улочки петляли между покосившихся домов, словно лабиринт. Магдалена шла впереди, указывая путь.

— Здесь, — она остановилась у тёмного проёма между двумя лавками. — Я нашла куклу тут.

Милан присел на корточки, разглядывая булыжники, на котрых были странные следы из грязи, будто кто‑то волочил ногу или опирался на что‑то длинное. Он провёл пальцем по мокрому камню — кровь. Совсем свежая.

— Видели что‑нибудь? — он обернулся к собравшимся зевакам.

Толпа молчала. Лишь старик в потрёпанном кафтане прошептал:

— Оно приходит из‑под земли. Чудовище. Вылезает из канавы, когда стемнеет.

Кто‑то перекрестился. Другие отступили назад.

— Глупости! — рявкнул новый голос.

Из‑за угла вышел капитан Витольд, в сопровождении двух стражников. Его алебарда блеснула в утреннем свете. Доспехи из кожи, факел в руке — символ власти.

— Пропажа ребёнка — дело стражи, Корвин. Не твоего ума.

— А кто будет искать, если не я? — Милан выпрямился. — Ты арестуешь первого попавшегося нищего, как в прошлый раз?

Витольд побагровел:

— Ещё слово — и окажешься в подземелье за оскорбление власти!

Магдалена вцепилась в рукав Милана:

— Прошу вас…

Он посмотрел на женщину, затем на капитана.

— Я найду твоего сына, — тихо сказал он. — Даже если для этого придётся спуститься в ад.

Они спустились по скользким ступеням за старой пивоварней. Воздух стал густым, пропитанным запахом гнили и сырости. Где‑то капала вода, эхом отдаваясь в темноте. Своды из грубо обтёсанного камня, местами покрытые плесенью, нависали над головой. На стенах — следы копоти от факелов стражи. Под ногами — вязкая жижа из сточных вод, костей животных и отбросов. Крысы шныряли в темноте, иногда бросаясь к ногам. В воздухе висел туман от испарений.

— Держись ближе, — предупредил Милан. — И смотри под ноги.

Факел осветил развилку. На стене — глубокие царапины, будто кто‑то скреб когтями.

— Это… не крысы? — вздрогнула Агнес, которая незаметно присоединилась к ним.

— Нет, — Милан провёл пальцем по отметинам. — Слишком высоко. И смотри: параллельные линии. Четыре. Как пальцы.

Они двинулись дальше. Тоннель сузился — пришлось пригнуться. В одном месте свод обрушился, оставив груду камней. Милан замер, прислушиваясь.

Из темноты донёсся скрежет. Что‑то тяжёлое протащилось по камням.

— Назад! — он схватил Агнес за руку.

Тень метнулась в свете факела — высокая, с неестественно длинными руками. Глаза вспыхнули красным отблеском и тут же исчезли.

— Видела? — прошептал Милан.

Агнес кивнула, прижимая руку к груди. Её рыжеватые волосы выбились из‑под платка, веснушки казались бледными в свете пламени.

— Оно… живое?

— Пока не знаю. Но оно здесь не впервые.

Он поднял факел выше. На стене, рядом с царапинами, — пятно крови. Свежее. Под ним — обрывок ткани с вышитым гербом: олень на синем фоне.

— Знать, — пробормотал Милан. — Кто‑то из благородных спускается сюда. Зачем?

Агнес осторожно коснулась герба:

— Я видела такой в монастыре. На плаще отца Лукаша.

Милан нахмурился. Монах, хранитель летописей… Слишком много совпадений.

— Идём обратно, — он потянул девушку за собой. — Нам нужно больше света и меньше темноты.

Они укрылись в заброшенной часовне у реки. Милан разжёг небольшой костёр из щепок, чтобы согреться. Агнес сняла капюшон, показав бледное лицо.

— Ты слишком молода для таких прогулок. Почему помогаешь? — спросил Милан.

— Потому что знаю, каково это — терять, — тихо ответила она. — Мою семью… — она запнулась. — Их нашли в канаве. Сказали, чума. Но раны… они были не от болезни.

— И ты думаешь, это связано?

— Не знаю. Но слухи о «чудовище» пошли после их смерти. А теперь пропадают дети.

— Кто мог такое устроить?

— Отец Лукаш говорил о древнем культе. «Дух сточных вод» — так они себя называли. Считали, что город нужно очистить… кровью.

— Суеверия. Или нет? Ты читала летописи?

— Да. Там сказано: «Когда придёт седьмой месяц, жертва откроет врата». Сейчас июнь.

— Значит, у нас меньше месяца.

— И ещё… — она понизила голос. — Отец Лукаш часто уходил ночью. Возвращался с мокрыми сапогами. И пахло от него не ладаном, а… канализацией.

— Интересный поворот. Ты наблюдательна.

— В монастыре учили замечать детали. И запоминать.

— Хорошо. Будешь моими глазами и ушами. Но обещай: если станет слишком страшно — уйдёшь.

— Я не убегу. Не теперь.

Милан посмотрел на неё с уважением. В этой хрупкой девушке была сила, которую он не ожидал увидеть.

— Тогда план такой: завтра идём к аптекарю Йозефу. Он знает всё о ядах и знаках. Если культ существует, он о нём слышал.

— А если он тоже… один из них? — Агнес сжала край плаща, её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым.

Милан задумчиво покрутил в пальцах обломок ветки, брошенный в костёр. Пламя лизнуло древесину, выбросив сноп искр.

— Если так, мы это выясним. Но осторожно. Йозеф — человек практичный. Деньги для него важнее суеверий. Возможно, он продавал кому‑то редкие ингредиенты для ритуалов. Или знал, что ищут.

Агнес кивнула, поправляя выбившуюся прядь волос.

— В монастыре говорили, что культ «Духа сточных вод» использует аконит и белену. Ещё что‑то… с дунайскими травами. Отец Лукаш упоминал «воду забвения».

— Настойка из белены, — Милан нахмурился. — Вызывает видения, паралич. Если её дают жертвам… это объясняет, почему дети не сопротивлялись.

Он поднялся, отбрасывая ветку в огонь.

— Завтра на рассвете встретимся у Старого моста. Ты знаешь, где лавка Йозефа?

— Да, — Агнес тоже встала. — За аптекой — тайный ход в монастырь. Я проведу тебя через него, если понадобится.

— Хорошо. И ещё кое‑что, — Милан положил руку ей на плечо. — Если вдруг увидишь отца Лукаша — не подавай виду, что мы говорили. Притворись, будто ищешь травы от кашля. Поняла?

— Поняла, — она выпрямилась. — Я не подведу.

На улице уже сгущались сумерки. Колокол собора Святого Мартина пробил шесть раз, и тут же со стороны реки донёсся крик ночной птицы. Город постепенно затихал: торговцы закрывали лавки, стражники зажигали факелы на перекрёстках, а в окнах домов загорались огни свечей.

Милан и Агнес вышли из часовни. Воздух стал прохладнее, туман с Дуная полз по улицам, окутывая нижние этажи домов белёсой дымкой. Где‑то вдали лаяла собака, а из таверны «У трёх рыб» доносился пьяный смех и звуки лютни.

— Будь осторожна, — тихо сказал Милан. — Если кто‑то следит за тобой — сделай вид, что просто гуляешь. И ни с кем не говори о нашем плане.

— Я знаю, как прятаться, — улыбнулась Агнес. — В монастыре нас учили. До завтра, господин Корвин.

Она скользнула в переулок, растворившись в тени между домами. Милан постоял ещё минуту, глядя, как её силуэт исчезает в сумерках, затем повернулся и направился к набережной.

По дороге он обдумывал услышанное. «Дух сточных вод»… Ритуал в седьмой месяц… Кровь на кукле… Герб с оленем… Отец Лукаш с мокрыми сапогами… Слишком много нитей, и все ведут под землю. Под Братиславу.

У моста он остановился, глядя на тёмную воду Дуная. Отражения факелов дрожали на поверхности, словно тысячи маленьких огней пытались выбраться наружу.

«Что ты скрываешь, город?» — подумал Милан. — «И сколько ещё детей должно пропасть, прежде чем мы найдём правду?»

Он поправил плащ и зашагал к таверне. Нужно было собрать инструменты: запасной факел, нож с костяной рукоятью, моток верёвки и щепотку перца для крыс — старый трюк, отпугивающий тварей в подземельях. Завтрашний день обещал быть долгим. А ночь… ночь могла стать последней для кого‑то из них.

Милан вошёл в таверну «У трёх рыб» почти в полной темноте. Маркус, хозяин заведения, уже гасил последние факелы. Увидев Милана, он лишь покачал головой:

— Опять до ночи шатался? — проворчал он. — И вид такой, будто сам с чудовищем встретился.

— Почти, — усмехнулся Милан, снимая плащ. — Дай-ка мне кружку эля и кусок вчерашнего хлеба. И не спрашивай ни о чём.

Маркус хмыкнул, но заказ выполнил. Пока Милан ел, он невольно прислушивался к разговорам за соседними столами.

— Говорят, в канализации живёт демон, — шептал какой‑то ремесленник своему приятелю. — Вылезает по ночам, забирает детей…

— Чушь! — возразил второй. — Это бродяги их крадут. Или чума опять началась.

— А я слышал, — вмешался третий, — что это знатные господа забавляются. Им нужны жертвы для своих чёрных дел. Видел вчера, как слуга барона Эстерхази спускался в подземелья у пивоварни?

Милан сделал вид, что не слушает, но слова застряли в памяти. Герб с оленем… Барон Эстерхази? Нужно будет проверить.

Он допил эль, бросил на стол монету и поднялся.

— Ложишься? — спросил Маркус.

— Нет. Ещё дела.

Хозяин таверны только вздохнул.

Рассвет застал Милана у Старого моста. Туман ещё цеплялся за воду, но первые лучи солнца уже золотили шпили собора Святого Мартина. Агнес появилась ровно в срок — из бокового переулка, кутаясь в плащ.

— Всё тихо? — тихо спросил Милан.

— Да, — она кивнула. — Никто не следил. Отец Лукаш утром ушёл в город, но я не думаю, что он знает о нас.

Они двинулись вдоль набережной к лавке аптекаря. Улица постепенно оживала: грузчики тащили бочки, торговки раскладывали зелень, мальчишки бегали с корзинами свежей рыбы.

Лавка Йозефа стояла на углу Еврейского квартала — небольшое здание с вывеской в виде ступки и пестика. Над дверью висел пучок сушёных трав, а в окне красовались склянки с разноцветными жидкостями.

Милан постучал. Через минуту дверь приоткрылась, и в щели показалось морщинистое лицо аптекаря.

— Чего надо? — хрипло спросил он.

— Поговорить, — Милан слегка надавил на дверь. — О старых легендах. И о том, что продаётся в тёмное время суток.

Йозеф прищурился, разглядывая их. Его взгляд задержался на Агнес.

— Девчонка из монастыря? — пробормотал он. — Ладно, заходите. Только быстро.

Внутри пахло травами, спиртом и чем‑то едким. Полки ломились от склянок, на стенах сушились пучки растений, а на столе лежал раскрытый фолиант с рисунками ядовитых грибов.

— Ну? — аптекарь скрестил руки на груди. — Что за легенды?

— «Дух сточных вод», — прямо сказал Милан. — Жертвы, ритуалы, седьмой месяц. Вы что‑то об этом знаете.

Йозеф побледнел. Его пальцы непроизвольно сжали край стола.

— Откуда вы… — он осекся. — Ничего не знаю. В городе много суеверий.

— Не лгите, — Агнес шагнула вперёд. — В летописях сказано, что культ использует аконит и белену. Вы продавали кому‑то эти травы?

Аптекарь помолчал, потом тяжело опустился на стул.

— Продавал, — признался он. — Но не знал зачем. Один человек приходил раз в месяц, платил золотом. Говорил, что для лекарств. Я не спрашивал…

— Как он выглядел? — Милан подался вперёд.

— Высокий, в плаще с капюшоном. Лицо скрыто. Но руки… — Йозеф вздрогнул. — Длинные пальцы, почти как когти. И пахли они чем‑то странным. Как в канализации.

Агнес переглянулась с Миланом.

— Герб, — напомнил Милан. — На одежде?

— Нет, — аптекарь покачал головой. — Но однажды он уронил перчатку. На подкладке был вышитый олень.

Барон Эстерхази. Всё сходится.

— Ещё что‑нибудь? — настаивал Милан.

— Он спрашивал про старые ходы под городом, — добавил Йозеф. — Говорил, что ищет «врата». Я думал, он сумасшедший…

В этот момент за окном раздался скрип колёс. Все трое обернулись. Мимо лавки проезжала карета с гербом оленя на дверце.

— Вот он, — прошептал аптекарь. — Тот самый человек!

Милан бросился к двери, но когда выскочил на улицу, карета уже скрылась за поворотом.

— Проклятье! — он ударил кулаком по стене. — Мы почти поймали его.

— Но теперь мы знаем больше, — Агнес положила руку ему на плечо. — Барон Эстерхази связан с культом. И он ищет какие‑то врата под городом.

— И делает это с помощью отца Лукаша, — добавил Милан. — Монах знает подземелья, а барон даёт деньги и власть.

Он задумался.

— Сегодня ночью, — решил он. — Мы проберёмся в подземелья под собором. Если там есть «врата», мы их найдём.

— Я с вами, — твёрдо сказала Агнес.

Милан хотел возразить, но увидел её взгляд и промолчал. В конце концов, она уже доказала, что может быть полезной.

— Хорошо, — кивнул он. — Встретимся здесь же, через два часа после заката. Возьми что‑нибудь для освещения и тёплую одежду — внизу холодно.

Агнес кивнула и направилась к монастырю. Милан же остался поговорить с Йозефом ещё немного — узнать, какие именно травы покупал барон и не замечал ли аптекарь чего‑то ещё странного.

День тянулся медленно. Милан проверял снаряжение: факелы, нож, верёвку, щепотку перца против крыс. В голове крутились обрывки информации — кровь на кукле, царапины в канализации, герб с оленем, слова из летописи…

Когда солнце начало клониться к закату, он почувствовал, как в груди нарастает тревога. Что ждёт их в подземельях? Чудовище? Или что‑то куда более страшное — человек, который верит, что творит «очищение»?

Но отступать было поздно. Янош, сын сапожника, всё ещё не найден. И пока в Братиславе пропадают дети, Милан Корвин не остановится.

Глава 2. Врата под собором

Ночь опустилась на Братиславу, укутав город в плащ из тумана и теней. Улицы, ещё днём оживлённые, теперь казались чужими и враждебными — словно сами камни затаили дыхание в ожидании чего‑то зловещего. Милан стоял у лавки аптекаря, сжимая в руке факел. Пламя дрожало, отбрасывая неровные блики на булыжную мостовую, и каждый порыв ветра грозил его погасить. Часы на соборе Святого Мартина пробили девять — Агнес опаздывала.

Он нервно огляделся. Улицы опустели: лишь изредка мелькали стражники с алебардами да где‑то вдали лаяла собака. Фонари на перекрёстках горели тускло, бросая дрожащие пятна света на булыжник, а за ними — непроглядная тьма. В воздухе висел запах сырости, дыма из труб и чего‑то ещё, едва уловимого — будто гниль пробралась в щели между камнями, отравляя всё вокруг.

«Может, что‑то случилось?» — подумал Милан. Он сжал рукоять ножа, спрятанного под плащом. В Братиславе не стоило доверять темноте — особенно после заката. Город, казалось, затаил дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Где‑то вдалеке заскрипела ставня, и Милан невольно вздрогнул.

Но тут же он услышал лёгкий шорох шагов. Из‑за угла появилась Агнес, закутанная в тёмный плащ. В руке она держала небольшой фонарь с замутнённым стеклом — свет пробивался сквозь него слабым, болезненным сиянием. Её лицо, освещённое снизу, казалось бледным и измождённым, а глаза — запавшими, будто она не спала несколько ночей.

— Прости за задержку, — прошептала она, переводя дыхание. — Отец Лукаш задержал меня вопросами. Спрашивал, куда я иду так поздно.

— Что ответила? — Милан настороженно огляделся по сторонам. Туман сгущался, и в нём мерещились неясные силуэты.

— Сказала, что иду к больной тётке за рекой. Он, кажется, поверил. Но смотрел так… — Агнес поежилась. — Будто видел меня насквозь. Будто знал, что я лгу.

Милан кивнул.

— Хорошо. Идём. Держись рядом и молчи, если не я заговорю. И не смотри в тёмные углы — там ничего хорошего.

Они двинулись к собору. Высокие готические арки высились над ними, словно стражи ночи, их резные фигуры казались живыми в неверном свете. Чёрные витражи поглощали остатки дневного света, а шпили пронзали небо, будто копья, готовые поразить любого, кто осмелится бросить вызов городу.

Вход в подземелья находился с северной стороны — старая решётка, замаскированная плющом, давно не знавшим ухода. Листья пожухли и почернели, будто тронутые гнилью, а лозы, оплетающие прутья, напоминали иссохшие вены. Агнес достала ключ, который хранила с детства. Металл был холодным и липким на ощупь, словно впитал в себя страх всех, кто когда‑либо спускался вниз.

— В монастыре учили, как прятать вещи, — пояснила она, заметив взгляд Милана. — Этот ключ от тайного хода. Им редко пользуются. Слишком много… историй с ним связано. Говорят, те, кто спускался сюда ночью, потом менялись. Становились молчаливыми, смотрели в одну точку, а по ночам кричали во сне.

Решётка скрипнула, пропуская их внутрь, — звук получился слишком громким в ночной тишине. Милан поднял факел, и пламя высветило каменные ступени, уходящие вниз, в темноту. Воздух стал холодным и влажным, пах плесенью и чем‑то ещё — сладковатым, тошнотворным. Запах был знакомым, и от этого становилось ещё страшнее.

— Чувствуешь? — прошептала Агнес. Её голос дрожал.

— Кровь, — коротко сказал Милан. — Свежая. И не одна капля. Много.

Они замерли. Впереди слышались голоса — негромкие, но отчётливые в тишине подземелья. Милан погасил факел и сделал знак Агнес следовать за ним. Они двинулись вперёд, ступая бесшумно, прижимаясь к стенам, покрытым липкой влагой. Капли воды падали откуда‑то сверху — кап… кап… — будто кто‑то отсчитывал секунды до неизбежного.

За поворотом открылся зал с каменным алтарём. При свете нескольких свечей, расставленных в форме треугольника, стояли отец Лукаш и барон Эстерхази. Перед ними на коленях — мальчик, связанный верёвками. Янош. Его лицо было в слезах, но он не кричал — только дрожал, а губы беззвучно шевелились, будто он молился. На полу, возле алтаря, виднелись тёмные пятна, похожие на засохшую кровь.

— …и потому, — вещал отец Лукаш, его голос эхом отражался от стен, — ты должен признаться, где спрятал украденное серебро. Иначе твоя мать тоже окажется в темнице. Слова его звучали ровно, но в глазах читалась холодная жестокость.

Барон кивнул, его лицо в свете свечей казалось маской — бледное, с жёсткими чертами, а пальцы, сжимающие рукоять кинжала, побелели от напряжения.

— Да, мальчик. Говори правду, и мы проявим милосердие. Но если будешь лгать… — он сделал паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любых словах.

Милан выдохнул с облегчением. Это не жертвоприношение — шантаж. Но всё равно преступление, мерзкое и подлое. Он почувствовал, как внутри закипает гнев, холодный и тяжёлый, но тут же подавил его — сейчас важнее было действовать рассудительно.

— Отпустите ребёнка, — громко сказал Милан, выходя вперёд. Его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — И объясните, почему вы держите его здесь против воли.

Барон вздрогнул. Отец Лукаш резко обернулся. Его глаза в тени капюшона блеснули недобрым огнём, а губы искривились в усмешке.

— Корвин! — прошипел он. — Опять ты со своим любопытством? Думаешь, что умнее других?

— Моё любопытство, — Милан шагнул ближе, — подсказывает мне, что здесь творится что‑то незаконное. Янош, посмотри на меня. Тебя били? Заставляли что‑то подписать?

Мальчик замотал головой.

— Н‑нет… Они сказали, что мама в беде, если я не скажу, где спрятано серебро… Но я не знаю! Я правда не знаю!

Барон побагровел.

— Молчать, мальчишка! Ещё слово — и я…

— Довольно, — Милан достал свисток, который носил с собой как член городского дозора. Звук его был пронзительным, режущим слух, он разнёсся по подземелью, отражаясь от стен и множась эхом. — Ещё один шаг к нему, и я подам сигнал. Сюда сбежится вся стража. И тогда уже не вам решать, кто будет отвечать за свои поступки.

Отец Лукаш поднял руки, но в его глазах Милан уловил не страх, а холодную, расчётливую ярость.

— Успокойся, Корвин. Мы просто пытались выяснить правду.

— Правду выясняют в ратуше, — отрезал Милан. — А не в подземельях ночью, запугивая детей. Агнес, развяжи Яноша.

Девушка бросилась к мальчику. Пока она освобождала его, Милан не спускал глаз с барона и монаха.

— Завтра утром, — сказал он, чеканя слова, — вы оба явитесь в ратушу. Будете отвечать перед бургомистром за похищение и угрозы. И советую вам к тому времени придумать объяснение получше, чем «мы просто пытались выяснить правду». Потому что я прослежу, чтобы дело дошло до суда.

На рассвете Милан, Агнес и Янош стояли у дома Магдалены. Женщина бросилась к сыну, рыдая и целуя его. Её руки дрожали, когда она гладила его по голове, а слёзы капали на плечи мальчика.

— Спасибо, господин Корвин, — шептала она. — Спасибо… Вы спасли его. Вы спасли нас. Я не знаю, что бы они с ним сделали…

— Не стоит, — Милан похлопал её по плечу. — Главное, что с Яношем всё в порядке. Позаботьтесь о нём. И о себе.