Антон Суслов
Эксгумация

Эксгумация

— извлечение останков из места захоронения для их последующего опознания,

исследования или перезахоронения.

Пролог

Ему снится лето.

Он знает этот запах — нагретая солнцем древесина, скошенная трава, земляника, которая поспела на грядке у забора. Воздух густой, тёплый, с шумом кузнечиков. Где-то за сараем лает собака, но лай не злой — ленивый, сонный.

Он лежит на траве. Смотрит вверх, сквозь листву — небо голубое-голубое, с редкими белыми облаками, которые плывут медленно-медленно, как будто время здесь течёт иначе. Под головой — руки, сложенные замком. Он щурится от солнца, но не убирает взгляд, ему нравится смотреть на свет, на эти золотые пятна, которые пляшут на его животе.

Рядом — трава, высокая, сухая, с колючками. Он чувствует, как она касается его голых ног, как щекочет кожу. Тепло разливается по телу, по рукам, по лицу — он почти засыпает, но не хочет, потому что этот момент — лучший.

— Петька! — слышит он голос. Друг. — Бежим! Там за садом черешня!

Он открывает глаза, садится. Встаёт, отряхивает траву с ладоней. Бежит. Ноги несут легко, тело лёгкое, гибкое. Он смеётся, потому что бежать — удовольствие. Потому что просто двигаться — уже счастье.

Черешня растёт за старым забором — ветки свешиваются вниз, усыпанные красными ягодами. Прыгает, хватается за ветку, тянет. Ягоды сыплются на землю, он поднимает их, вытирает о футболку, отправляет в рот — сладко, с лёгкой кислинкой, сок течёт по пальцам, липкий, пахнущий летом.

Друг стоит рядом, тоже жуёт, у него лицо в черешневых пятнах.

— Ты видел? У деда новые ульи. Пойдём смотреть, а то он говорил, там пчёлы злые.

— Я не боюсь пчёл, — говорит он. И это правда. Он ничего не боится. Ему девять, в кармане лежит компас, а впереди — целое лето.

Они идут по тропинке, мимо кустов, мимо старого сарая, где пахнет деревом, сеном и пылью. Вдруг он останавливается. Оборачивается. Смотрит на дом — деревянный, с синими наличниками, с крышей, где растёт мох.

— Что ты? — спрашивает друг.

— Ничего, — отвечает он. — Просто хочу запомнить.

Он смотрит на этот дом, на солнце, на небо, на траву, на друга. Он хочет запомнить всё — до последней трещинки на крыльце, до последней травинки у порога. Он не знает, зачем. Просто чувствует, что это важно. Что это — самое важное.

Он просыпается.

Глава 1. Пробуждение

Утро

Он лежит на спине. Потолок белый, с трещиной у люстры.

Сон ещё теплится где-то внутри — запах травы, черешни, солнца. Он чувствует его кожей, ещё секунду назад он был там, бежал по тропинке, смеялся. А теперь — здесь.

«Где я?»

Мысль приходит не сразу. Она как будто пробивается сквозь вату, сквозь эту тяжесть, которая лежит на груди. Он пытается удержать сон, поймать его за хвост, но тот ускользает, тает, оставляя только горечь на языке и эту странную пустоту в груди.

«Там было хорошо. Там было по-настоящему. А здесь — я не знаю, что здесь.»

Он садится на кровати. Простыня сбилась, одна нога обнажена, кожа бледная, с венами, с сухими царапинами. Он смотрит на свою руку — взрослую, с коротко стрижеными ногтями, с заусеницами на пальцах.

«Это моя рука. Но она не моя. Она похожа на чужую, которую я ношу с собой, как перчатку.»

Он двигает пальцами — они слушаются, сгибаются, разгибаются. Но движения странные, как будто он учится управлять ими заново.

На тумбочке — стакан воды. Наполовину полный, поверх воды тонкая плёнка пыли. Он берёт его, держит, смотрит на воду, на этот слой пыли. Пьёт. Вода комнатная, чуть тёплая, с привкусом пластика.

«Я должен встать. Я знаю, что должен встать. Кто-то сказал мне, что я должен встать. Или я сам сказал? Не помню. Я не помню, когда я решил, что я должен.»

Он ставит ноги на пол. Ламинат холодный, гладкий, на нём валяется носок — чёрный, мятный, вывернутый наизнанку. Он наступает на него, даже не замечая.

Встаёт, идёт в ванную. Кафель под ногами холодный. В зеркале — мужчина.

«Это я? Это я сейчас.»

Он смотрит на отражение. Под глазами тени, кожа сероватая, щетина на подбородке — жёсткая, колючая. Волосы взлохмачены, на виске залысина, которую он обычно прикрывает. Он проводит пальцами по лицу, прикасается к коже, оттягивает её. Она медленно расправляется.

«Этот человек в зеркале знает, что такое кредиты, начальники, совещания. Он знает, как надо жить. Он знает, как правильно говорить. Он знает, как улыбаться, когда не хочется. Он умеет жить. А я — нет. Я только смотрю на него и не понимаю, как он это делает.»

Он открывает кран. Вода течёт, шумит, он смотрит на неё, на струю, которая бьётся о раковину. Берёт зубную щётку — синюю, с разлохмаченной щетиной — выдавливает пасту из тюбика. Тюбик почти пустой, сдавленный, паста выходит с трудом, одной тонкой ниточкой.

Он чистит зубы. Смотрит на свою пену, на губы, на движения руки. Делает это механически, пока мысль бродит где-то далеко:

«Там, во сне, я был лёгким. Я бежал, смеялся. Я помню, как трава колола ноги. Я помню, как пахла черешня. А здесь я ничего не чувствую. Я знаю, что зубы надо чистить — я чищу. Я знаю, что надо идти на работу — я иду. Но я не знаю, зачем. И я не помню, когда перестал знать.»

Он сплёвывает пасту. Вода уносит белую пену, она кружится в сливе, исчезает.

«Может быть, я тоже исчезну? Может быть, когда-нибудь я проснусь и пойму — того меня, того мальчика, уже нет. Он остался в том сне. А здесь — кто-то чужой, кто умеет только делать, но не чувствовать.»

Он смотрит в зеркало, прямо в глаза отражению.

— Ты меня слышишь? — спрашивает он шёпотом. — Ты знаешь, что делаешь?

Отражение молчит, смотрит на него пустыми, усталыми глазами.

Он отворачивается, выходит из ванной.

Кухня

Он спускается на кухню. Пол под ногами — линолеум, стёртый, с тёмным пятном у холодильника. На столе — банка растворимого кофе, крышка в засохших каплях, чашка белая с трещиной, чайная ложка с облезлым напылением.

Он берёт чайник. Нажимает кнопку. Чайник гудит, вода начинает кипеть.

«Каждый день я делаю это. Каждый день я нажимаю эту кнопку. Я знаю, что будет через минуту — чайник закипит, щёлкнет. Я налью воду в чашку, размешаю ложкой. Потом выпью. Потом поставлю чашку в раковину. Потом уйду. Так было вчера, позавчера, год назад. Я помню этот ритуал. Но я не помню, когда я решил его делать. Я не помню, кому я это обещал.»

Он смотрит в окно. Во дворе — женщина с коляской. Она стоит, говорит по телефону, жестикулирует, смеётся. Рядом бегает собака, белая, лохматая. Женщина гладит её по голове, нагибается к коляске, поправляет одеяло.

«Она живая, — думает он. — У неё есть кто-то, для кого она живёт. Она гладит собаку, она смеётся по телефону, она поправляет одеяло — и всё это настоящее. А у меня? У меня есть работа, есть кофе, есть кнопка, которую надо нажать. Но это не моё.»

Чайник щёлкает. Он отворачивается от окна. Берёт ложку, зачерпывает кофе, насыпает в чашку. Заваривает.

Кофе поднимается, осыпается, оседает на дне. Он берёт чашку, но не пьёт. Стоит, смотрит на пар, который поднимается над поверхностью.

«Может быть, там, во сне, было настоящее. А здесь — просто чья-то воля. Чья? Я не знаю. Я никогда не знал. Мне кажется, я просто шёл по коридору, а кто-то поворачивал ручки дверей, и я заходил в них, не спрашивая, куда веду. И вот я здесь, в этой кухне, с этой чашкой, с этим кофе, который я не люблю.»