Сесилия Суарез
Гамбит. Вяземские

Глава 1. Краснодар

Гамбит – это термин в шахматах, когда одна из сторон добровольно жертвует пешку ради получения преимущества

Катя

Зеленые с сизым налетом виноградники уходили к горизонту ровными рядами, и на склоне дня, когда солнце уже не палило, а лишь золотило пыль над тропинкой, воздух становился густым и сладким, как сироп. Я шла босиком, сандалии держа в руке, чувствуя подошвами теплую шершавую землю. Рядом шагал Роман.

Он был выше меня почти на голову, коренастый, с широкими плечами и тяжелыми руками, которые, казалось, могли гнуть арматуру. Южная кровь дала ему смуглую кожу и крупные черты лица: широкий нос, полные губы, темные брови вразлет — и ту особую чуть ленивую грацию, которая бывает у сильных мужчин, привыкших к физической работе. Он не был изящным. Он был мощным и горячим, как кубанский полдень. Сын одного из отцовских бригадиров, он с детства крутился в усадьбе: помогал на винодельне, гонял с Гришей на мотоциклах, таскал ящики с персиками, и я знала его столько, сколько себя помнила. Но по-настоящему заметила только этой весной, когда ему исполнилось двадцать два, и он вдруг начал смотреть на меня не как на барскую дочку, а как на женщину.

— «Красностоп» в этом году будет хорош, — сказал он, трогая гроздь, свисавшую с лозы. Пальцы у него были грубые. — Сладкий, как мед. Если дожди не зарядят.

— Разве ты по ягодам определяешь? — я улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал легко. С ним мне почти удавалось забыть, кто я.

— По ягодам, по листу, по тому, как осы кружат, — он обернулся, и его темные глаза блеснули. — Меня дед учил. Он еще до революции тут виноград растил.

Я хотела ответить, но в этот момент споткнулась о камень, скрытый в траве, и, охнув, полетела вперед. Роман поймал меня мгновенно одной рукой за талию, другой за плечо, и дернул к себе с той животной быстротой, которая не оставляла времени на страх. Я врезалась в его грудь, почувствовала, как мягкая ткань рубашки прикасается к щеке, и на секунду замерла, оглушенная его близостью.

Он прижимал меня так, будто я была чем-то ценным. Не багажом. Не активом. Не тенью покойной матери. А Катей. Живой и теплой, с бьющимся где-то в горле сердцем. Его ладонь на моей талии была огромной и горячей, пальцы чуть сжались, прежде чем он ослабил хватку, но не отпустил. От него пахло потом, солнцем и чуть-чуть виноградным соком, и этот запах вдруг показался мне самым приятным на свете.

— Осторожнее, Екатерина Сергеевна, — проговорил он низко, и в его голосе я услышала усмешку.

Я не отшатнулась. Я стояла в его руках, чувствуя, как внутри что-то раскачивается — запретное, опасное, то, чему меня учили не давать ходу.

Мне восемнадцать. Через месяц — девятнадцать. Все мои ровесницы из благородных кланов уже были сосватаны, многие — замужем, некоторые — с детьми. Их жизни были расписаны от первой менструации до последнего вздоха. Меня ждало то же самое: однажды отец вызовет меня в кабинет, и там будет сидеть чужой мужчина — старый или молодой, жестокий или равнодушный, и отец скажет: «Это твой будущий муж. Свадьба через месяц. Ты принесешь нам союз». И всё. Моя жизнь кончится, так и не начавшись. Я стану женой, потом матерью, потом — если повезет — бабкой, которая греет кости на солнце и смотрит, как играют внуки. Но мои губы никогда не узнают, что такое поцелуй по любви.

И это жгло. Жгло так, что я не спала ночами, слушая, как стрекочут цикады, и представляя себе лица незнакомых мужчин, которые будут иметь на меня все права. Жгло так, что, когда Роман смотрел на меня, я позволяла себе воображать невозможное: что я — не дочь дона, а просто девушка, которая может влюбиться, как влюбляются обычные люди.

Я подняла лицо. Он был так близко, что я видела крошечный шрам над его левой бровью, оставшийся с детской драки, и бисеринки пота на висках, и то, как темнеют его глаза, когда зрачки расширяются, съедая радужку.

— Ром, — выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим, низким и хриплым. — Поцелуй меня.

Он моргнул. На его губах медленно расцвела улыбка. Широкая, открытая, с той самой южной бесшабашностью, которую я так любила в нем. Он не спросил, уверена ли я. Он видел ответ в моих глазах.

— Долго же ты думала, — шепнул он и наклонился.

Его поцелуй был нежным. Я ожидала напора, грубости — я слышала, как девушки на кухне хихикали о том, что «Ромка — тот еще ходок», и представляла, что он будет кусаться и тискать, как в кино. Но он коснулся моих губ так, словно я была сделана из тонкого стекла: мягко, испытующе, давая мне время привыкнуть. Его губы были сухими и горячими, чуть шершавыми от ветра, и сначала я просто замерла, пытаясь прочувствовать это новое, пугающее ощущение. Чужие губы на моих. Чужое дыхание, пахнущее апельсиновой жвачкой, которую он жевал полчаса назад. Чужой язык, который скользнул по моей нижней губе — вопросительно, игриво.

Я приоткрыла рот, и мир сузился до этой точки соприкосновения. Его язык проник внутрь медленно, но уверенно, и я едва не задохнулась от странного, мучительного удовольствия. Так вот как это бывает. Мне казалось, что я падаю, хотя я стояла на твердой земле, прижатая к нему. Его рука на моей талии сжалась крепче, другая скользнула вверх по спине, к лопаткам, и я почувствовала приятные поглаживания через тонкую ткань футболки.

Я пыталась отвечать, но у меня не было ни опыта, ни понимания, что делать с этим скользящим, ищущим движением. Он вел, а я подчинялась, и это подчинение было сладким, как первый глоток ледяного лимонада в жару. Я думала: его язык уже был во многих ртах. Скольких девушек он так целовал? Дочерей виноделов, продавщиц с рынка, туристок, приезжающих в станицу? Он был красив и знал это; от него исходила та самоуверенность опытного любовника, которая не оставляла сомнений: я не первая и не последняя. Эта мысль кольнула чем-то противным, но тут же потонула в новой волне ощущений, потому что он чуть повернул голову, углубил поцелуй, и у меня подогнулись колени.

Он почувствовал и придержал меня, на секунду оторвавшись. Я открыла глаза и увидела его лицо так близко, что могла пересчитать ресницы.

— Ты вкусная, — сказал он тихо, с улыбкой, и в этой улыбке было всё: и лесть, и обещание, и что-то темное, охотничье. — Как яблоко.

Я не знала, что ответить, и просто уткнулась лицом в его плечо, пытаясь отдышаться. Он рассмеялся низко, раскатисто и погладил меня по голове, как гладят котенка. Мне было стыдно и хорошо одновременно. Я чувствовала себя живой. Впервые за много лет по-настоящему живой.

Потом мы шли к дому. Он отпустил мою руку, когда из-за кипарисов показалась черепичная крыша особняка. Здесь, в виду окон, мы снова были чужими: он — работником, я — барской дочкой. Я знала, что, если отец узнает об этом поцелуе, Роману придется плохо. Не потому, что отец был жесток без причины, а потому, что честь семьи — это стены, в которых нет щелей. Любой намек на то, что дочь позволила себе вольность до свадьбы, ложился пятном на репутацию, а репутация в нашем мире была единственной валютой, которая не обесценивалась. Роман это понимал не хуже меня, и молчаливое отступление было его способом защитить нас обоих.

У крыльца меня ждал Игнат. Он стоял, заложив большие пальцы за ремень, и лицо его, обветренное до кирпичной красноты, было суровым.

— Отец зовет в столовую, — бросил он без приветствия. И, скользнув взглядом по Роману, который уже отошел к винодельне, добавил. — Опаздываешь.

Я молча кивнула и вошла в дом. В прихожей висело большое зеркало в золоченой раме. Мама привезла когда-то из Италии. Я на секунду задержалась, глядя на свое отражение. Поверх футболки накинула толстовку. Она повисла бесформенным мешком, скрывая грудь и талию, объемные джинсы делали фигуру прямоугольной и скучной. Волосы, пепельные, как у матери, были затянуты в тугой узел на затылке, не оставляя ни намека на их настоящую длину и блеск. Я умышленно одевалась так с четырнадцати лет, с того дня, когда поймала на себе взгляд одного из отцовских партнеров — маслянистый, оценивающий — и поняла, что красота здесь не дар, а проклятие. Сходство с матерью было слишком сильным, и я делала всё, чтобы его притушить, размыть, спрятать. Отец не должен видеть в моем лице покойную жену. Никто не должен.

Запах жареной баранины и пряных трав плыл из кухни, смешиваясь с горьковатым ароматом полыни, которую служанки развесили по карнизам от мух. Отец сидел во главе стола. Массивный, кряжистый, в белой рубашке навыпуск. Густые усы, проседь в волосах, на пальце — старый советский перстень с печаткой, на груди — огромный нательный крест. Он не был красивым, но от него исходила та сила, которая заставляет людей подчиняться без слов. Рядом, развалившись на стуле, сидел Гриша — мой брат, жгучий брюнет с наглыми голубыми глазами. Он унаследовал от бабки-турчанки яркую внешность, а от отца — горячность и жестокость. Он считал себя наследником только потому, что родился мужчиной. Меня же он презирал без всякой причины — просто за то, что я существую.

Я села на своё место — слева от отца, напротив пустого стула матери. Он всегда оставался пустым. Никто не смел его занять. И мне казалось, что её дух сидит там, невидимый, и смотрит на меня с укором.

— Екатерина, — начал отец. Полное имя. Значит, дело плохо. — Я принял решение. Ты едешь в Петербург.

Земля качнулась. Я подняла глаза, чего обычно не делала, и встретилась с его взглядом. В нём не было ни тепла, ни сожаления — только холодная, просчитанная решимость.

— Зачем? — спросила я тихо.

Он чуть сузил глаза, и я тут же опустила взгляд.

—Ты поступишь в университет. Будешь жить под девичьей фамилией матери — Бельская. Никто не должен знать, что ты Разумовская. Это для твоей безопасности.

Безопасность. В его устах это слово означало, что где-то поблизости уже наточены ножи.

— Вяземские дали слово, что присмотрят за тобой, — продолжил он. — Дмитрий Алексеевич — человек чести. Ты будешь под их защитой.

Вяземские. У меня внутри всё оборвалось. Я слышала это имя шёпотом, в разговорах прислуги, в пьяных откровениях Гриши, в редких телефонных звонках, когда отец запирался в кабинете. Вяземские — петербургский клан, «ледяные князья», как их называли. Они не стреляли на улицах и не взрывали машины. Они решали вопросы в кабинетах, в портах, в банках. Их власть была невидимой, но абсолютной. Говорили, что Дмитрий Вяземский, «Князь», в девяносто четвёртом лично вырезал предателей и оставил их гнить в подвале. Говорили, что его жена Анна — единственная женщина в этом мире, которая имеет право голоса при муже. Говорили, что их сын Иван — хладнокровный змей, который никогда не улыбается, и что его невесту убили из-за него, и с тех пор он не знает пощады.

— Там будет безопасно? — спросила я, хотя ответ был неважен.

Отец помолчал.

— Вяземские — джентльмены. Они не трогают тех, кто им не угрожает. Ты — тихая девочка. Будешь делать, что скажут, — проживёшь долго и, возможно, даже счастливо.

Счастливо. Это слово резануло слух. Я не знала, что оно значит.

—Поедешь завтра, — отрезал он, не дав мне возразить. — С тобой будет Игнат. Он довезёт тебя до квартиры, передаст ключи и доложит.

Доложит. Кому? Ему? Или уже Вяземским? От этой мысли у меня похолодели пальцы.

— Папа, — я попыталась, чтобы голос звучал ровно. — Почему я? Почему не Гриша?

Гриша фыркнул, не отрываясь от телефона.

— Потому что ты баба. Баб посылают туда, где нужно показать лояльность, а не воевать. Будешь сидеть тихо, учиться. Может, хоть там из тебя толк выйдет.

Отец не одёрнул его. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде я прочла то, что он никогда не говорил вслух: «Ты — никто. Твоя ценность — в твоей фамилии и в том, что ты можешь дать клану. Не подведи».

— Ты поедешь, потому что я так сказал, — закончил он. — Иди собирайся. Только самое необходимое. Остальное купишь на месте.

Я встала из-за стола на ватных ногах. Гриша бросил мне вслед:

— Смотри не опозорь фамилию.

Разумовские. Южная кровь, казачьи корни, зерно и виноградники. Мы не были самым сильным кланом в России, но мы были нужны: наши поля кормили страну, а наши порты на Чёрном море открывали ворота в Турцию и дальше. Отец это знал и использовал. Он всегда говорил: «Сила не в деньгах, а в том, без чего другие не могут обойтись». У нас было то, без чего не могли обойтись. Поэтому нас терпели. И поэтому я всё ещё была жива.

Но жизнь женщины в клане — не жизнь. Это ожидание. Ожидание, пока тебя оценят, пока на тебя посмотрят, пока договорятся о твоей цене. Я была дочерью дона, и это значило, что моя девственность, моё лицо, моё умение молчать и улыбаться — всё это товар, который однажды выгодно обменяют на союз, на перемирие, на доступ к ресурсам. Мне уже восемнадцать, и я знала, что час торгов близок. Я только не знала, кому меня продадут.

После ужина, который прошел в молчании, я вышла в коридор, прошла мимо кухни, где пахло хлебом, мимо гостиной, где когда-то мать играла на пианино, и остановилась у её портрета. Она смотрела на меня с холста — молодая, улыбающаяся, в белом платье. Мои глаза. Мои волосы. Её дух, которого мне так не хватало.

В комнате я закрыла дверь и долго стояла, прижавшись лбом к прохладному дереву. Дыши. Дыши. Завтра. Всё случится завтра.

Я подошла к окну, за которым уже сгустились сумерки, и замерла. Виноградники тонули во тьме. Где-то там, среди лоз, ходил Роман, и воспоминание о его поцелуе всё еще жгло губы. Я коснулась рта кончиками пальцев, пытаясь воскресить ощущение. Мне казалось, что это было в другой жизни.

Ночью я почти не спала. Собрала сумку — только самое необходимое, как велел отец: белье, несколько свитеров, джинсы, пара закрытых платьев на случай официальных визитов к Вяземским. Фотографию матери. Косметику не взяла, только любимые яблочные духи. Никаких украшений. Я должна была раствориться, исчезнуть, стать невидимкой.

Утро началось не с тишины, а с гула. Гул был внутри — низкий, едва слышимый, как трансформаторная будка за виноградниками, которая никогда не засыпала. Я проснулась с ним, и он остался со мной на весь день, засев где-то между грудиной и горлом. Тревога. Она не имела формы, не имела имени — просто глухое знание, что сегодня случится что-то, что переломит ход вещей. В доме моего отца такие дни пахли иначе: прислуга двигалась быстрее, отец не выходил к завтраку. Игнаты, или как его все звали — Сыч мелькал во дворе с каменным лицом. Я научилась читать эти знаки, как другие читают сводки погоды. И сегодня сводка была штормовая.

Я откинула одеяло и села на край кровати. Простыня подо мной была влажной от ночного пота, хотя ночи уже стояли прохладные. Мне часто снилась мать. И я просыпалась с ощущением: её духи, что-то с нотами жасмина и лимона, тяжесть её ладони на моём затылке. Сегодня она приснилась мне молчащей. Просто стояла у двери и смотрела на меня своими серо-зелёными глазами — моими глазами — и не говорила ни слова. Я проснулась с криком, застрявшим в гортани, и теперь не могла от него избавиться.

В ванной я долго умывалась ледяной водой, пока кожа не занемела. Зеркало над раковиной было старым, с потёртой амальгамой, и в нём моё лицо казалось размытым, как сквозь марлю. Может, так было и к лучшему. Я не любила смотреть на себя. Каждый раз, когда я встречалась со своим отражением, я видела её. Мать. Те же пепельные волосы, которые она носила распущенными, а я заплетала в тугой узел. Тот же разрез губ — верхняя чуть полнее нижней, — который делал нас обеих похожими на обиженных детей. Те же глаза, миндалевидные, серо-зелёные, которые, говорили, меняли цвет в зависимости от освещения: на солнце — тёплая зелень, в тени — холодная сталь. Я носила её лицо как чужую вещь, как платье, из которого давно выросла, но которое нельзя снять.

В детстве я думала, что сходство с матерью — это дар. Что отец будет любить меня за него. Я ошибалась. Он смотрел на меня и видел не дочь, а покойницу. Женщину, которую он не спас. И в этом взгляде было не горе, а обвинение — будто это я, своим существованием, напоминала ему о его провале. Он никогда не ударил меня. Ни разу. Но его молчание было страшнее ударов: оно имело вес, плотность, оно заполняло комнату и вытесняло воздух. Он мог сидеть со мной за одним столом и смотреть сквозь, будто меня не существовало, и я чувствовала, как стираюсь, исчезаю, становлюсь прозрачной. Если бы он мог, он бы вычеркнул меня из реальности, как вычёркивают ошибку в бухгалтерской книге. Только ошибки не было. Была я — живая, дышащая и ненужная.

Утром я сидела на краю кровати, уже одетая в дорожное — те же бесформенные джинсы и новую толстовку, темно-синюю, которая делала меня похожей на студентку из бедного квартала, — и смотрела на комнату, в которой прожила всю жизнь. Розовые обои, выцветшие от солнца. Полка с книгами — русская классика, учебники по экономике, пара французских романов, зачитанных до дыр. Маленький письменный стол, за которым я делала уроки. И портрет матери на столе.

— Что бы ты сделала? — прошептала я, глядя в ее глаза. — Как мне быть? Ты бы поехала? Или сбежала бы ночью, пока никто не видит?

Она молчала. Я вздохнула и отвернулась.

И тут услышала скрип. Окно я оставила приоткрытым на ночь из-за духоты — медленно поползло вверх, и на подоконник, цепляясь за раму, взобрался Роман.

Я вскочила, едва не вскрикнув. Сердце подпрыгнуло к горлу и там застряло. Он прижал палец к губам, и его глаза смеялись, хотя лицо было серьезным. В утреннем свете, падавшем из окна, он казался почти нереальным — бронзовый от загара, в мятой клетчатой рубашке и старых кроссовках.

— Ты с ума сошел? — прошептала я, хватая его за рукав и втягивая в комнату. — Если отец узнает…

— Не узнает, — он закрыл окно за собой и выпрямился, с высоты своего роста глядя на меня. — Я не мог не прийти. Слышал, ты уезжаешь. Правда?

— Правда. В Петербург. Сегодня.

Он нахмурился. Его густые брови сошлись на переносице, и я впервые увидела в его взгляде что-то похожее на боль.

— И когда вернешься?

— Не знаю. Может, никогда.

Повисла тишина. Он стоял так близко, что я снова чувствовала его запах — тот самый, виноградный, с ноткой пота и утренней свежести. Его ладони легли на мои плечи, большие и горячие, и я вздрогнула не от страха, а от того, как сильно мне хотелось податься вперед.

— Я буду ждать, — сказал он низко. — Слышишь, Кать? Я буду ждать тебя.

Я не знала, что ответить. В горле пересохло. Мне хотелось сказать ему, что это невозможно — что отец никогда не отдаст меня за сына бригадира, что меня продадут тому, кто принесет клану больше пользы, что наша с ним история закончилась, не начавшись. Но слова не шли. Вместо этого я поднялась на цыпочки и сама поцеловала его — неумело, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла выразить словами.

Он ответил сразу — горячо, жадно, не сдерживаясь. Вчера он был нежен. Сегодня он был голоден. Его язык проник в мой рот властно, требуя. И я поддалась,потому что мне нравилось это чувство — быть нужной, желанной, живой. Его руки скользнули с моих плеч на спину, прижали меня к груди, и сквозь ткань толстовки я чувствовала жар его тела, твердость мышц, бешеный стук сердца — его или моего, я уже не различала.

Он целовал меня иначе, чем вчера. Глубже, требовательнее, с той самой опытностью, которая и притягивала, и отталкивала. Его язык знал, что делать. Он играл с моим то отступая, то наступая, и от этой игры у меня кружилась голова. Его ладони переместились ниже, на талию, а потом одна скользнула под край толстовки.

Горячие пальцы коснулись голой кожи, и я дернулась, как от разряда тока. Это было слишком.

— Нет, — выдохнула я, отстраняясь и упираясь ладонями в его грудь. — Рома, нет.

Он замер. Дыхание его было тяжелым, глаза — черными от расширенных зрачков, но он остановился. Сразу. Медленно убрал руку из-под одежды и отступил на шаг, давая мне пространство.

— Извини, — прошептал он. — Я… увлекся.

Я отрицательно покачала головой. Злиться на него не получалось, хотя тело еще дрожало от возмущения и чего-то другого — темного, сладкого, пугающего.

— Ты не должен был приходить, — сказала я. — Это слишком опасно.

— Знаю. — Он криво улыбнулся той самой обезоруживающей улыбкой, которая делала его похожим на нашкодившего мальчишку. — Но я подумал: если я не попрощаюсь, то не прощу себе.

Он снова привлек меня к себе, но теперь — бережно, как тогда, в винограднике, и поцеловал в лоб. Так целуют не любовниц, а тех, кого боятся потерять навсегда.

— Береги себя, Екатерина Сергеевна, — сказал он. — И возвращайся. Когда-нибудь.

Я кивнула, не доверяя голосу. Он в последний раз сжал мои пальцы, отпустил и, ловко перемахнув через подоконник, исчез так же бесшумно, как появился.

Я осталась стоять у окна, прижимая ладонь к губам. Вкус его всё еще был на языке, и вместе с ним привкус вины, страха и чего-то щемящего, чему я не могла дать названия.

Через час за мной пришел Сыч. Я отдала ему сумку и, не оглядываясь на комнату, на портрет матери, на распахнутое окно, вышла к машине.

Впереди был Петербург — чужой, холодный, пугающий. Впереди были Вяземские, холодные и пугающие. Но еще впереди впервые за много лет был воздух, который не пропитан страхом перед отцовским взглядом. Несколько недель, может быть, месяцев, когда я смогу дышать сама, не спрашивая разрешения. Клетка оставалась клеткой, просто теперь она была просторнее и дальше от дома. Но и это уже было похоже на свободу.

Глава 2. Город свинца и воды

Пешка — самая слабая фигура на доске, но именно она начинает любую партию. И только от игрока зависит, дойдёт ли она до края и станет королевой.

Катя

Пилот объявил, что самолёт идет на посадку, и я выглянула в иллюминатор, впервые увидев Петербург.

Он лежал внизу, распластавшись под брюхом лайнера, как старая гравюра, которую кто-то забыл раскрасить. Небо — плоское, белёсое, без единого просвета. Земля — серая, исчерченная нитями дорог и ржавыми квадратами крыш. Где-то вдали блеснула свинцовая полоса залива, но даже вода здесь казалась не живой, а металлической, как ртуть. Я прижалась лбом к иллюминатору и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Холодно. Здесь всегда холодно, даже в начале сентября. Мне рассказывали, что в Петербурге триста дней в году дождь, а остальные шестьдесят пять — просто мокрый снег. Я не верила. Теперь, глядя на это небо, начинала верить.

Сыч сидел в соседнем кресле и всю дорогу спал, откинув голову и приоткрыв рот. Его храп был похож на звук трактора, застрявшего в грязи. Меня это почему-то раздражало меньше, чем его молчание. По крайней мере, храп был честным. В нём не было ни пренебрежения, ни холодного расчёта, только усталость немолодого человека, который слишком много курит и слишком мало спит.

— Пристегните ремни, — раздался голос пилота из динамиков. — Идём на посадку. В Петербурге плюс двенадцать, дождь.

Плюс двенадцать. Я мысленно попрощалась с кубанским солнцем.

Шасси коснулось полосы с мягким толчком, и самолёт покатился по мокрому бетону. За окном поплыли ангары, заправочные машины. Всё было серым, даже зелень — редкие деревья вдоль взлётной полосы стояли пожухлые, будто присыпанные пеплом. Я глубоко вздохнула и поправила толстовку. Ладно. Я сюда не на курорт приехала. Я здесь — чтобы исчезнуть, раствориться, стать никем. И с этим, кажется, проблем не будет. В городе такого цвета даже самый яркий человек рискует поблекнуть.

В здании аэропорта нас встретил мужчина. Он стоял у выхода из VIP-зала, небрежно прислонившись к колонне, и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как потратить миллион, не напрягаясь». Высокий, светловолосый, с ленивой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Одет он был в безупречно сидящее пальто песочного и держал в руке стаканчик с кофе, из которого торчала трубочка. При виде нас он отсалютовал стаканчиком, как бокалом шампанского.

— Екатерина Сергеевна, полагаю? — его голос был бархатным, с той самой петербургской интонацией, которую я прежде слышала только в старых фильмах. — Георгий Барятинский. Можно просто Гера. Я друг Ивана Дмитриевича, меня прислали встретить Вас и доставить в целости. Вы, кстати, не похожи на кубанскую казачку. Где папаха? Где шашка? Я разочарован.

Я моргнула, не зная, как реагировать. Сыч за моей спиной хмыкнул — не то одобрительно, не то осуждающе.

— Папаху забыла в самолёте, — ответила я, сама удивляясь тому, что вообще смогла выдавить из себя шутку. — Шашку сдала в багаж, сказали нельзя в ручной клади.

Гера расхохотался — легко, искренне, будто мы были старыми друзьями.

— О, у этой девочки есть чувство юмора! — объявил он, обращаясь непонятно к кому. — Это большая редкость в наших широтах. Здесь все такие серьёзные, что даже голуби хмурятся. Пойдёмте, машина ждёт.

Он развернулся и зашагал к выходу, не оглядываясь, явно привыкший, что за ним следуют. Мы пошли следом — я, Сыч с моей сумкой. Гера болтал на ходу, и его голос лился непрерывным потоком, как тёплая вода:

— Вы впервые в Петербурге? О, это заметно. У вас взгляд такой… обречённый. Не переживайте, это нормально. Петербург всех встречает так: «Здравствуй, путник, сейчас я тебя раздавлю, а потом, может быть, если ты выживешь, ты меня полюбишь». Это как стокгольмский синдром, только с архитектурой. Кстати, о Стокгольме — вы знаете, что наш город построен на болоте? Буквально. Идёте Вы по Невскому, а под вами — трясина и кости строителей. Романтика!

— Вы всегда такой… разговорчивый? — спросила я, не удержавшись.

— Только когда волнуюсь, — он обернулся и подмигнул. — А я всегда волнуюсь. Жизнь такая непредсказуемая штука. Особенно в нашем кругу. Вы пока этого не знаете, но узнаете. Иван, кстати, просил передать, что рад вашему приезду.

Я чуть не споткнулась на ровном месте.

— Правда?

— Нет, — Гера снова расхохотался. — Иван никогда никому не рад. Он вообще не умеет радоваться. По-моему, он родился с выражением лица «мне всё должны». Но вы не бойтесь, он не кусается, если его, конечно, не дразнить.

Эта шутка мне понравилась меньше. Я вспомнила всё, что слышала о ледяном принце, и поёжилась. Гера заметил и, кажется, пожалел о сказанном, потому что тут же сменил тон.

— Ладно, ладно, я шучу. Иван — сложный человек, но он справедливый. Вы под его крылом, а это значит, что никто в этом городе не посмеет Вас тронуть. Расслабьтесь. Ну, насколько это возможно, когда за Вами присматривает самый опасный человек северо-запада.

Я не расслабилась. Но кивнула и постаралась улыбнуться.

Машина оказалась чёрным седаном представительского класса — огромным, как корабль, с кожаным салоном, пахнущим новой обивкой и каким-то дорогим освежителем. Гера сел за руль сам, что меня удивило: я полагала, у таких, как он, есть водитель.

— Я люблю водить, — объяснил он, перехватив мой взгляд в зеркале заднего вида. — Это единственное время, когда мне никто не звонит. Ну, почти никто. Если зазвонит телефон, игнорируйте. Это либо кредиторы, либо бывшие, либо кредиторы бывших.

Сыч сел на переднее пассажирское, и через пять минут уже снова спал, уронив голову на грудь. Гера покосился на него с уважением.

— Ваш телохранитель обладает уникальным талантом. Я бы тоже хотел так уметь — засыпать в любой позе и при любых обстоятельствах. Наверное, это дзен.

— Это не дзен, — сказала я, глядя в окно. — Это двадцать пять лет выслуги.

— О, так он ветеран? Тогда понятно. Ветераны либо спят как младенцы, либо не спят вообще. Третьего не дано.

Мы выехали на трассу, и город начал медленно обступать нас. Сначала — промзоны, серые коробки складов, бетонные заборы. Потом — жилые кварталы, панельные дома, уходящие в небо, как утёсы. Архитектура здесь была другой: тяжёлой, массивной, с колоннами и лепниной, но какой-то облупленной, словно город носил свою красоту как старое пальто — с достоинством, но без особой надежды, что его кто-то оценит. Я смотрела на всё это и чувствовала себя инопланетянкой. На Кубани дома были приземистыми, тёплыми, из кирпича и ракушечника. Здесь — холодный камень, гранит, серый и розоватый, влажный от вечной мороси.

— Нравится? — спросил Гера, перестраиваясь в левый ряд.

— Красиво, — честно ответила я. — Но мрачно.

— О, это ты ещё не видела Обводный канал в ноябре. После него любая готическая сказка кажется комедией. Но в Петербурге есть своя магия. Он затягивает. Сначала ты его ненавидишь за холод и сырость. Потом привыкаешь. А потом не можешь уехать. Это как отношения с токсичным партнёром — мучительно, но почему-то тянет.

— У вас богатый опыт токсичных отношений? — спросила я не без иронии.

— Я — эксперт, — он картинно вздохнул. — Моё сердце разбито столько раз, что оно теперь как пазл из тысячи деталей, и половину из них я потерял при переезде. Но я не жалуюсь. Я наслаждаюсь страданием. Это по-петербургски.

Я невольно улыбнулась. С ним было легко. Слишком легко для человека, который работает на Вяземских. Я напомнила себе, что он друг Ивана, а значит — часть системы. Но пока мы ехали по мокрым улицам, слушая его бесконечную болтовню, я почти забыла о страхе. Почти.

Квартира, в которую меня привезли, находилась в старом доме на Петроградской стороне. Высокие потолки, лепнина, скрипучий паркет — и запах. Запах старого дерева, книг, времени. Не затхлый, а тёплый, как в бабушкином доме, если бы у меня была бабушка. Гера распахнул дверь и театральным жестом пригласил войти.

— Прошу! Апартаменты категории «студентка с тайной». Скромно, но со вкусом. Мебель из ИКЕА, шторы из масс-маркета, и лучший вид из окна — на помойку. Романтика большого города.

Я вошла и огляделась. Гостиная, совмещённая с кухней, крошечная спальня, чугунная ванная — не роскошь, но и не трущобы. Всё чистое, аккуратное, безликое. Словно номер в отеле, который ждёт постояльца. Моя сумка уже стояла в углу спальни — Сыч занёс её, буркнул что-то про «дела» и исчез за дверью прежде, чем я успела спросить, когда он вернётся и вернется ли.

Гера проводил его взглядом и хмыкнул.

— Немногословный парень. Мне нравится. Редкий талант — молчать и при этом выглядеть так, будто ты всё знаешь. Ладно, Екатерина Сергеевна, расклад такой. Ключи на тумбе, тут же телефон местный, с сим-картой. Если что-то понадобится — звоните мне. Мой номер вбит в телефон первым. Ивану пока не звоните, он занят и вообще не любит, когда ему звонят без повода. У Вас есть какие-то вопросы, пожелания?

— Вроде бы всё, — сказала я, всё ещё оглядываясь.

— Тогда я откланяюсь. Ах да, чуть не забыл. Завтра в десять утра за вами заедет машина и отвезёт в университет. Первый день, не опаздывайте. Преподаватели у нас строгие, особенно к тем, кто не из Петербурга. У них тут свой снобизм. Если спросят, откуда вы — говорите, что из Ставрополя. Это звучит достаточно скучно, чтобы не вызывать вопросов.

Он направился к выходу, но на пороге задержался.

— И ещё. Вы в городе инкогнито, но это не значит, что вы невидимы. Люди Вяземских будут присматривать за вами. Не пугайтесь, если заметите одну и ту же машину у дома. Это охрана. И да — постарайтесь не влюбиться в Ивана. Это будет довольно сложно. То есть получается просто. В смысле, ничего хорошего из этого не выйдет. Ну, Вы поняли.

Я кивнула, хотя ничего не поняла. Гера подмигнул и исчез за дверью.

Тишина обрушилась мгновенно. Я стояла посреди чужой квартиры в чужом городе и слушала, как за окном шумит дождь. Капли барабанили по жестяному подоконнику — размеренно, монотонно, словно отсчитывали секунды моей новой жизни. Я прошлась по комнатам, потрогала шторы, полистала учебники на столе, открыла холодильник. Внутри лежали яблоки, яйца, молоко, пакеты разного сока, пара контейнеров с полуфабрикатами. Яблоки были зелёные, кислые на вид. Я подумала о Романе — о том, как он сказал, что я пахну яблоком, и сразу стало тоскливо.

Первая ночь в Петербурге была испытанием. Я лежала на узкой кровати, уставившись в потолок, и прислушивалась. Дом жил своей жизнью. За стеной кто-то спорил — глухо, без слов, одними интонациями. Сверху доносились шаги — кто-то ходил из угла в угол, как маятник. За окном проезжали редкие машины, и свет фар скользил по потолку, рисуя призрачные желтые квадраты. Я ворочалась, считала шаги, пыталась представить себе человека наверху. Студент? Пенсионер? Убийца? Здесь, в городе Вяземских, я уже ничему не удивлюсь.

Я думала о доме. Об отце, который, наверное, уже забыл обо мне. О Грише, который сейчас наверняка развлекается в городе с друзьями. О матери, чей портрет остался в пустой комнате. Отказались ли от меня? Да. Отказались. Но я сама хотела этого — хотя бы глотка воздуха, хотя бы иллюзии свободы.

Утром я проснулась с ощущением, что не спала вовсе. Дождь всё шёл. Я встала, умылась ледяной водой (горячая пошла только через пять минут), оделась в привычные джинсы, толстовку, собрала пучок на затылке и вышла из дома. Машина уже ждала. За рулём сидел незнакомый мужчина, молчаливый. Он кивнул мне, я села, и мы поехали.

Университет находился в центре, в старинном здании с колоннами и гранитными ступенями, стёртыми тысячами ног. Я стояла перед входом, сжимая в руке папку с документами, и чувствовала себя самозванкой. Вокруг сновали яркие, шумные студенты в модных шарфах и очках. Девушки с идеальными укладками, парни с рюкзаками за одно плечо. Они говорили громко, смеялись, обсуждали какие-то вечеринки, и в их речи то и дело проскальзывали словечки, которых я не понимала. Я вдруг остро осознала, что моя толстовка стоит как их обед, а мой пучок — не модный минимализм, а просто неухоженность. В Краснодаре я была невидимкой. Здесь я была невидимкой другого сорта — провинциальной, смешной, чужой.

В деканате меня ждали. Сухая женщина в очках проверила мои документы, хмыкнула, глядя на фамилию «Бельская», и протянула студенческий билет.

— Экономический факультет, группа 2026. Расписание на сайте. Стипендия — как у всех, три тысячи. Если будут задолженности — отчислим. У нас тут не курорт.

— Я знаю, — сказала я. — Я и не отдыхать приехала, а получить хорошее образование.

Она посмотрела на меня поверх очков, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Или жалость. Я не разобрала.

Первая пара была по экономической теории. Я вошла в аудиторию, села на свободное место у окна и открыла тетрадь. Дождь барабанил по стеклу. Профессор, пожилой мужчина с бородкой клинышком, монотонно рассказывал о спросе и предложении, и его голос сливался с шумом дождя в сплошной белый шум. Я старалась записывать, но мысли улетали далеко: к Роману, к отцу, к Вяземским. Где они сейчас? Что думают обо мне? Думают ли?

— Скучаешь?

Я вздрогнула. Девушка с соседнего ряда перегнулась через парту и смотрела на меня с искренним любопытством. У неё были рыжие волосы, собранные в два растрёпанных пучка, веснушки на носу и такая широкая улыбка, что у меня на секунду заболели собственные щёки от одного взгляда на неё.

— Немного, — призналась я.

— Я Анастасия, — она протянула руку. — Можно Настя. Можно Настюха. Можно «эй ты, рыжая». Я на всё отзываюсь. Не видела тебя раньше.

— Катя, — я пожала её ладонь. — Да, только вчера приехала.

— Откуда?

— Из Ставрополя.

— О, южанка! — она просияла, как будто я сообщила, что приехала с Марса. — Обожаю южан. У вас там тепло, мандарины, море. А тут — смотри, что творится. Это ещё сентябрь. В ноябре тут будет хтонь.

— Хтонь?

— Ну, мрак, безысходность, вселенская тоска. Петербургская специфика. Ты привыкнешь. Или сопьёшься. Я пока на стадии привыкания.

Я не удержалась и фыркнула. Настя смотрела на меня с таким неподдельным энтузиазмом, что сопротивляться было невозможно.

— Ты на кого учишься? — спросила она.

— На экономиста.

— О, скука. Я тоже. Но я на самом деле хочу быть режиссёром. Просто родители сказали: «Сначала нормальную профессию получи, а потом снимай своё артхаусное кино про страдания унитазов». Унитазы, кстати, отличная метафора общества потребления.

— Ты серьёзно? — я не знала, смеяться или ужасаться.

— Абсолютно! — она подняла указательный палец. — Представь: фильм открывается сценой, где унитаз плачет, потому что его не чистят. Это же драма! Накал страстей!

Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, искренне, но тихо, прикрывая рот ладошкой, чтобы препод не слышал. Настя смотрела на меня с победной улыбкой, явно гордая произведённым эффектом. Когда утих смех, она наклонилась ко мне и сказала — уже тише, серьёзнее.

— Слушай, а давай после пар в столовую? Тут кормят так себе, зато кофе ничего. Я тебе расскажу, кто из преподов зверь, а кто так, пушистик.

— Давай, — согласилась я. Кажется, у меня появилась подруга.

В столовой пахло выпечкой и дешёвым кофе. Мы сели за шаткий столик у окна, и Настя тут же начала выкладывать местные сплетни: кто с кем спит, кто провалил сессию, кто из профессоров берёт взятки. Я слушала вполуха, но внутри у меня теплело. Это было так нормально. Так по-человечески. Так непохоже на ужины в отцовском доме, где каждое слово взвешивали, как золото, и где молчание значило больше, чем речь.

— А ты где живёшь? — спросила Настя, помешивая сахар в чашке.

— На Петроградке. Снимаю квартиру.

— Ого! Богатенькая. Я в общаге, на Ваське. Там, правда, клопы и соседка-меломанка, которая в три ночи включает Шопена, но зато дёшево. Приходи в гости, если не боишься.

— Приду, — пообещала я.

Она улыбнулась, и я вдруг подумала, что, возможно, Петербург — не только холод и дождь. Возможно, здесь есть и что-то тёплое и веселое.

Когда пары закончились и я вышла из университета, дождь, наконец, перестал. Небо оставалось серым, но в разрывах туч мелькнуло что-то похожее на бледный луч солнца. Я стояла на крыльце и смотрела, как студенты расходятся по домам. Вдалеке, у обочины, я заметила ту самую машину — чёрный седан, который, как говорил Гера, будет «присматривать». От этой мысли стало неуютно, но я постаралась не думать об этом. Я — под защитой, повторяла я про себя, как заклинание. Под защитой. Не в плену.

Вечером я сидела на подоконнике с чашкой чая и смотрела на огни города. Петербург мерцал внизу, как россыпь холодных бриллиантов. Где-то там, в особняке на Каменном острове, жил человек, которого я боялась больше всего на свете. И завтра — или послезавтра — мне предстояло с ним встретиться. Но сегодня у меня был один день передышки. Один день тишины. Один день свободы, пусть и иллюзорной.

Я отпила чай и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, справлюсь. Возможно. Только, пожалуйста, Господи, пусть Иван Вяземский окажется не таким страшным, как о нём говорят. Или хотя бы пусть он меня не заметит.

Глава 3. Знакомство с ледяным принцем

Катя

Утро началось с того, что я примерила два разных платья и, в итоге, остановилась на третьем — тёмно-синем, который, как мне казалось, делал меня похожей на студентку библиотечного факультета, а не на дочь человека, чьи виноградники кормили четверть юга России. Я стояла перед зеркалом в крошечной ванной, втягивала живот, расправляла плечи и пыталась представить, что выгляжу достойно. Зеркало, однако, было безжалостным: оно отражало бледную девушку с тёмными кругами под глазами. Это вообще было странно иметь на юге бледную кожу, но это тоже часть генов матери, перешедшая мне. Длинное максимально закрытое платье, кажется, вопило: «Я не хочу, чтобы на меня смотрели». Это было правдой. Я не хотела. Особенно сегодня.

Сегодня был день официального визита в особняк Вяземских. «Официальный визит» — звучало как приговор. Даже в мыслях эти слова отдавали холодом, формальностью и чем-то таким, от чего у меня сжимался желудок. Я знала, что Вяземские — это не просто семья. Это институция, как Эрмитаж или Смольный собор, только с той разницей, что в Эрмитаже на вас смотрят портреты, а здесь — живые люди, чей взгляд может решить вашу судьбу. И самым страшным из этих людей был тот, с кем мне сегодня предстояло встретиться. Иван Вяземский.

Гера позвонил ровно в восемь.

— Екатерина Сергеевна, доброе утро! — его голос искрился бодростью, совершенно неуместной для такого раннего часа. — Надеюсь, вы уже выпили свой утренний кофе, помолились всем богам и готовы к встрече с аристократией в её естественной среде обитания? Машина будет через пятнадцать минут. Одевайтесь теплее, на Каменном острове всегда ветер с залива, а Анна Дмитриевна любит прогулки по саду. Если вы простудитесь, Иван меня убьёт, а я ещё слишком молод и красив, чтобы умирать.

— Я готова, — солгала я. — Почти.

— Почти — это наше всё. Жду внизу. И да, не забудьте папаху. Шучу.

Он повесил трубку, а я ещё минуту стояла, держа телефон в руке и глядя на своё отражение. Собраться с духом. Собраться. Я — просто девушка. Он — просто человек. Люди не кусаются. Не убивают просто так. Им меня защищать надо. Так что все хорошо.

Ложь была сладкой, но недолговечной.

Особняк Вяземских находился на Каменном острове — тихом, утопающем в зелени уголке Петербурга, куда редко заезжали случайные прохожие. Здесь жили те, кто мог позволить себе не видеть соседей. Мы миновали чугунные ворота с гербом — два скрещённых меча на фоне ладьи, символ, который, как мне потом рассказали, придумала Анна ещё в девяностые, когда семья только начинала обживать этот дом. Длинная подъездная аллея, обсаженная липами, вела к особняку, который был не столько домом, сколько маленьким дворцом: три этажа, колонны, панорамные окна, серая гранитная отделка. Всё дышало старым богатством и той особой петербургской элегантностью, которая не кричит, а нашёптывает.

— Красиво, — сказала я, когда машина остановилась у парадного входа.

— Ага, — отозвался Гера, глуша мотор. — Внутри всё ещё красивее. И страшнее. Не бойтесь, Анна Дмитриевна — святая женщина. Если бы не она, Иван давно бы съел нас всех на завтрак.

— Вы преувеличиваете, — пробормотала я, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Ничуть. Ладно, идёмте. Княгиня ждёт.

Он распахнул передо мной дверь, и я шагнула в дом, который пах антикварной мебелью, воском и свежими цветами. Просторный холл с мраморным полом и хрустальной люстрой, лестница, уходящая вверх плавным изгибом, картины на стенах — пейзажи, портреты, что-то, похожее на подлинники девятнадцатого века. В этом доме была история.

Анна встретила нас в гостиной — светлой комнате с камином, мягкими креслами и роялем у окна. Она поднялась нам навстречу, и я невольно залюбовалась ею. Анна Вяземская была красива той особой красотой, которая с годами становится только выразительнее: серебристые волосы, уложенные в низкий аккуратный пучок, тонкие черты лица, умные серые глаза, которые, казалось, видели всё насквозь, но при этом были мягкими. На ней было платье глубокого изумрудного цвета, облегающее, но не вызывающее, и жемчужное ожерелье в три нити. Она не выглядела как женщина, которая командует империей. Она выглядела как хозяйка салона, в котором когда-то собирались поэты. Но я знала, что это впечатление обманчиво.

— Екатерина! — она улыбнулась и шагнула ко мне, протягивая руки. — Наконец-то. Я так рада Вас видеть. Сергей Николаевич столько о Вас рассказывал. Идите сюда, дайте на Вас посмотреть.

Я послушно приблизилась, и она взяла мои руки в свои — тёплые, сухие ладони с длинными пальцами. От неё пахло ландышем и чем-то ещё, едва уловимым — может быть, ванилью.

— Вы замёрзли, — констатировала она. — Этот ужасный петербургский ветер. Садитесь к камину. Гера, будьте любезны, попросите, чтобы нам принесли чай. И плед. Нет, два пледа. Вы, Екатерина, совсем бледная. Вас что, не кормили?

— Кормили, — выдавила я, чувствуя, как щёки заливает краска. — Просто я…

— Боитесь, — закончила она за меня, и её глаза потеплели. — Не надо. Я понимаю, что наша семья имеет… репутацию. Но поверьте, мы не кусаемся. По крайней мере, до обеда.

Я невольно улыбнулась. В её голосе была ирония, которая чуть-чуть разрядила напряжение. Гера, поклонившись с комической торжественностью, исчез за дверью, а я села в кресло, которое оказалось мягче, чем любое облако на кубанском небе. Анна устроилась напротив, поджав ноги, и сразу стала казаться не грозной княгиней, а просто красивой женщиной, которая хочет поболтать.

— Расскажите мне о Краснодаре, — попросила она. — Я была там один раз, очень давно, когда мы с мужем только начинали бизнес. Помню запах полыни и удивительные закаты. Вы скучаете по дому?

— Скучаю, — призналась я. — Но там… сложно.

— Понимаю. Семьи — это всегда сложно. Особенно такие, как наша. Но здесь, в Петербурге, вы можете быть кем захотите. Никто не будет вас принуждать к тому, чего вы не хотите.

Я опустила глаза. Хотелось верить ей, но я слишком хорошо знала, что даже здесь моя свобода — это иллюзия, тщательно выстроенная взрослыми мужчинами, которые делят карты и ресурсы. Однако в голосе Анны было что-то такое, что заставляло хотя бы попытаться расслабиться.

— Чай, — объявил Гера, возвращаясь с подносом. За ним шла горничная с двумя пледами и вазочкой печенья. — Анна Дмитриевна, вы как всегда правы: чай решает все проблемы. Если бы мировые лидеры пили чай вместе, войн бы не было. Вот, Екатерина Сергеевна, это с мятой и мёдом. Мятный чай — лучшее лекарство от нервов. Проверено на мне. Я, правда, очень нервный, как белка в колесе.

— Спасибо, — я взяла чашку, и тепло фарфора немного успокоило дрожь в пальцах. — Вы всегда так заботитесь о гостях?

— Только о тех, кто нравится Анне Дмитриевне, — отозвался он, плюхаясь в кресло без приглашения, но Анна даже бровью не повела. Очевидно, такая вольность была в порядке вещей. — А Вы ей нравитесь. Она уже дважды назвала вас «Екатерина», а не «Разумовская», это высшая степень расположения. Обычно она говорит «эта девочка» или «приезжая», пока не проникнется. Так что Вы в фаворе.

— Гера, — Анна погрозила ему пальцем, но глаза её смеялись. — Не пугайте гостью раньше времени.

— Я не пугаю, я просвещаю.

Мы болтали ещё минут пятнадцать. Анна расспрашивала об университете, о том, как я устроилась, не холодно ли в квартире. Я отвечала односложно, но постепенно скованность уходила. В этой комнате с камином, чаем и лёгким смехом, было почти уютно. Почти безопасно.

А потом дверь открылась.

Я не услышала шагов — только лёгкий скрип петель и внезапную тишину, которая воцарилась в комнате, как будто сам воздух замер. Я подняла глаза — и забыла, как дышать.

Иван Вяземский стоял в дверях, заполняя собой проём, и это не было метафорой. Он был высок — значительно выше Геры, выше отца, выше любого мужчины, которого я когда-либо видела. Широкие плечи, обтянутые тёмно-серым свитером тонкой вязки, чёткая линия челюсти, тёмные волосы, зачёсанные назад, и глаза. Боже, его глаза. Серо-голубые, прозрачные, как лёд на Неве в январе, они смотрели на меня с таким выражением, будто я была пятном на ковре, которое не сразу заметили, но теперь заметили и не знают, как вывести.

Он не был красивым в общепринятом смысле. Слишком резкие черты, слишком тяжёлый взгляд, слишком много в нём было чего-то… опасного. Но он был притягателен так, как бывает притягателен огонь. От него исходила сила — не та животная сила, которая в кулаках и плечах, а другая, внутренняя, холодная, как сталь клинка. Сила человека, который привык, что мир ложится у его ног не потому, что он просит, а потому, что он так решил.

Он пересёк комнату двумя широкими шагами, поцеловал мать в щеку, отошел к камину и, не глядя ни на кого, кроме матери, произнёс низким, лишённым эмоций голосом:

— Это она?

Анна, ничуть не смущённая его тоном, кивнула.

— Да, Иван. Екатерина, дочь Сергея Николаевича Разумовского. Познакомься.

Он медленно повернул голову и взглянул прямо на меня. Этот взгляд длился всего пару секунд, но я успела почувствовать всё: как холодок пробегает по коже, как сжимается в груди что-то, чему я не знала названия, как колени становятся ватными, а пальцы впиваются в чашку так, что фарфор жалобно звенит. Он скользнул взглядом по моему лицу, по платью — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. Или пренебрежение. Или скуку. Я не успела разобрать, потому что он тут же отвёл глаза и снова обратился к матери.

— Я думал, это не займёт много времени. Мне нужно ехать.

Голос его был ровным, но в нём слышался подтекст: «Зачем я здесь?» Анна вздохнула.

— Иван, будь вежлив. Екатерина будет жить в Петербурге, учиться. Мы обещали её отцу присмотреть за ней.

— Я помню, — сухо ответил он. — Именно поэтому я здесь. Отец просил встретить. Я встретил.

Он снова перевёл взгляд на меня, и на этот раз задержался чуть дольше. Я почувствовала, как краснею, и прокляла свою бледную кожу, на которой любой румянец был виден за километр. Его губы чуть дёрнулись — не то усмешка, не то гримаса.

— Добро пожаловать в Петербург, — сказал он таким тоном, каким обычно говорят «будьте любезны покинуть помещение». И вышел.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, а я осталась сидеть, вцепившись в чашку и чувствуя, как гулко колотится сердце. Комната вдруг стала пустой, несмотря на то, что в ней по-прежнему были Анна, Гера и горничная. Пространство сжалось до размеров моего кресла, и в этом пространстве не было воздуха.

— Простите его, — голос Анны донёсся как сквозь вату. — Он всегда такой. Не принимайте на свой счёт.

— Да, — поддержал Гера, скорчив гримасу. — Если бы Иван Дмитриевич улыбнулся, небо бы рухнуло. Это такой местный фольклор: «Ледяной принц». Вам, кстати, повезло: он хотя бы сказал «добро пожаловать». Обычно он просто смотрит, и люди решают, что им пора уходить.

Я кивнула, но слова не шли. Я всё ещё видела перед собой его глаза — холодные, как невская вода, и в то же время обжигающие. Я чувствовала его присутствие, хотя он уже ушёл. Его запах — дорогой парфюм, древесный, с ноткой табака и чего-то ещё, мускусного, — висел в воздухе, и я вдыхала его, как наркотик. Меня трясло.

— Екатерина, Вы в порядке? — Анна коснулась моей руки.

— Да, — выдохнула я. — Просто… он очень…

— Пугающий? — подсказал Гера. — Да, это его суперсила. Но знаете, что я вам скажу? Иван пугает только тех, кого не знает. А когда узнает, пугает ещё больше. Но Вы привыкнете. Тут все привыкают. Это как жить рядом с вулканом: сначала страшно, потом ты начинаешь выращивать на склонах виноград, а потом извержение — и ты вспоминаешь, почему боялся.

— Гера, прекратите, — Анна укоризненно покачала головой. — Екатерина, не слушайте его. Мой сын действительно непростой человек, но он никогда не причинит вреда тому, кто находится под нашей защитой. А Вы — под нашей защитой.

Под защитой. Я снова вспомнила слова отца и почувствовала горечь. Защита, о которой все твердили, почему-то ощущалась как заточение. Я была не гостем. Я была активом. Пешкой, которую передали на хранение, пока она не понадобится для большой игры. И Иван Вяземский знал это. Он посмотрел на меня как на вещь и ушёл.

Но почему тогда, когда он ушёл, мне стало так холодно?

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, поднимаясь. — Спасибо вам за чай, за тёплый приём. Я очень благодарна.

— Мы ещё увидимся, — Анна обняла меня на прощание, и это объятие было искренним и теплым, почти материнским. — Если что-то понадобится — звоните. Я дам вам номер, по которому можно связаться со мной напрямую. И, Екатерина, не бойтесь его.

Я кивнула, хотя в душе не верила ни единому слову. Он был льдом, который не тает даже летом. И я, девочка с Кубани, привыкшая к солнцу, могла только смотреть на этот лёд и бояться, что однажды поскользнусь.

Гера проводил меня до машины, всю дорогу развлекая байками о том, как однажды Иван едва не заморозил фонтан в Петергофе, просто проходя мимо. Я смеялась, потому что нужно было смеяться, но мыслями была далеко. Вернее, не далеко. В комнате с камином, где только что стоял человек, в чьих глазах я увидела что-то, чего не должна была видеть. Что-то, что заставило моё сердце биться быстрее. И это было не просто страхом.

Глава 4. Командный тон

Иван

Из гостиной я направился в кабинет отца. Я знал, о чём пойдёт речь ещё до того, как он открыл рот. В нашем доме новости распространялись быстрее, чем сплетни в курилке Смольного, а уж новость о приезде краснодарской девицы обсуждали даже охранники на воротах. «Дочь Разумовского», «инкогнито», «будет жить на Петроградке» — я слышал эти обрывки весь день и пропускал мимо ушей. Мне было плевать. У меня своих забот хватало: портовые контракты, переговоры с финнами, пара человек, которых следовало навестить в тихом месте без камер. А тут — девица. Очередная провинциальная дурочка, которую папочка сплавил подальше от греха.

Кабинет отца находился в восточном крыле особняка — комната с высокими потолками, дубовыми панелями и книжными шкафами до самого карниза. Пахло старым деревом, табаком и коньяком, хотя отец не пил уже много лет. Запах въелся в стены за десятилетия и не собирался уходить. Я вошёл без стука, потому что меня ждали, и остановился у двери.

Дмитрий Алексеевич Вяземский сидел за письменным столом — прямой, поджарый, в безупречной белой сорочке с запонками из белого золота. В свои шестьдесят пять он выглядел так, что мог бы дать фору любому сорокалетнему: сухая фигура, благородная седина на висках, холодные серые глаза, которые редко моргали. «Князь». Человек, вырезавший собственную бригаду в девяносто четвёртом, потому что они посмели угрожать его семье. Человек, построивший империю на костях и контрактах. И при этом — человек, который никогда не повышал голоса. Даже когда приказывал убить.

— Садись, Иван, — сказал он, не отрываясь от бумаг.

Я сел в кожаное кресло напротив, закинул ногу на ногу и принялся разглядывать носки своих ботинок.

— За девочкой надо присмотреть, — начал отец без предисловий. — Она одна в большом городе. Это наш город, и это наша ответственность. Разумовский просил лично.

Я перевёл взгляд с ботинок на отца. Он смотрел на меня спокойно, без нажима, но я слишком хорошо знал этот тон. Он не просил. Он ставил в известность.

— Я понял, — ответил я.

— Отвези её домой. Будь вежлив. Она напугана.

Я чуть не фыркнул. Напугана. Ещё бы. Слухи о нашей семье расползались по стране, как нефтяное пятно, и я не сомневался, что половину этих слухов придумали мы сами. Полезно, когда тебя боятся. Но девица боялась, судя по всему, даже собственной тени — я видел её в гостиной, когда зашёл поприветствовать по настоянию матери. Сжалась в кресле, как котёнок, которого вот-вот смоет в унитаз. Бледная, в каком-то тулупе а не платье, с дурацким пучком на голове. Я тогда едва взглянул на неё. Мать сказала — я кивнул. Всё.

— Хорошо, — сказал я. — Отвезу.

Отец кивнул и вернулся к бумагам. Я поднялся и вышел, чувствуя лёгкое раздражение. Нянька. Мне, наследнику клана, поручили быть нянькой при перепуганной провинциалке. Ладно. Один вечер. Отвезу, сдам на руки её телохранителю и забуду.

Я спустился к машине. Она уже сидела там — прямая, как струна, вжавшаяся в кожаное сиденье так, будто оно было электрическим стулом. Я сел за руль, захлопнул дверь и покосился на неё. Даже не шевельнулась. Только пальцы на коленях чуть подрагивали.

— Пристегнись, — бросил я.

Она мгновенно дёрнулась и пристегнулась. Ремень щёлкнул с такой скоростью, будто от этого зависела её жизнь. Интересно.

Я завёл двигатель и выехал за ворота. В салоне повисла тишина — плотная, почти осязаемая. Я не включал музыку, не говорил. Мне было любопытно. Обычно люди, оказавшись в моей машине, либо начинали нервно болтать, либо, наоборот, пытались показать, что не боятся, — и то, и другое выглядело одинаково жалко. Эта девица молчала. Но её молчание было другим. Она не пыталась казаться смелой. Она просто боялась — и не скрывала этого.

Она смотрела в окно. Губы сжаты, плечи подняты, пальцы вцепились в колени. Дрожит. Мелкой, непрерывной дрожью, как осиновый лист на ветру. Меня это вдруг разозлило. Чего она трясётся? Я её не съем. Пока.

— Посмотри на меня, — приказал я.

Она повернула голову. Глаза — серо-зелёные, миндалевидные, огромные на бледном лице — уставились на меня с таким ужасом, что я чуть не расхохотался. Но внутри у неё был стержень. Я заметил это сразу: она смотрела в глаза, не отводя взгляд, хотя ей явно хотелось провалиться сквозь сиденье. Боится, но подчиняется. Интересное сочетание.

— Хорошо, — сказал я и снова уставился на дорогу.

Она выдохнула — тихо, почти беззвучно, но я услышал.

Мы ехали молча. Дождь зарядил снова, и дворники мерно скользили по стеклу, размазывая воду. Я думал о том, что завтра надо встретиться с финнами по поводу новых контейнерных линий, и о том, что Гера опять влез в какую-то авантюру с криптовалютой, и о том, что Орловы в Челябинске слишком громко дышат в последнее время. Девчонка рядом со мной была фоном — незначительным, раздражающим, но временным. Сейчас сдам её с рук на руки её телохранителю и поеду домой. Виски, бумаги, сон. Всё просто.

Мы подъехали к её дому. Я заглушил двигатель и вышел первым. Обошёл машину, открыл ей дверь — джентльмен, как велел отец. Она выбралась наружу, и я заметил, что она едва достаёт мне до плеча. Маленькая. Хрупкая. Ветер растрепал её пучок, и несколько пепельных прядей упали на лицо. Она поспешно заправила их за уши. Пахнуло чем-то сладким. Жасмин? Что-то фруктовое? Не разобрал.

Я проводил её до квартиры, поднимаясь по лестнице следом. Она шла быстро, но спотыкалась на каждой второй ступеньке — не от неловкости, от страха. Её телохранитель куда-то запропастился. Мне это не понравилось. Охрана должна быть на месте. Я мысленно поставил заметку разобраться.

У двери она замешкалась с ключами. Руки дрожали так, что она не могла попасть в замочную скважину. Я молча взял ключи из её пальцев, открыл дверь и шагнул внутрь первым — проверить, чисто ли. Привычка. В квартире было пусто и тихо, только дождь барабанил по жестяному подоконнику. Я обернулся. Она стояла в дверях, глядя на меня с паникой, которую не могла скрыть. Расширенные зрачки, приоткрытые губы, грудь вздымается часто-часто.

И тут меня накрыло.

Я сам не понял, что делаю. Просто вдруг захотелось проверить, насколько далеко заходит её послушание.

— Подойди, — сказал я.

Она подошла. Медленно, на негнущихся ногах, но подошла. Остановилась в полушаге от меня, задрав голову. Я увидел её глаза совсем близко — серо-зелёные, влажные, с золотыми крапинками вокруг зрачка. Я не планировал её трогать. Но рука сама легла на её затылок, и я наклонился.

Поцелуй вышел жёстким. Я не нежничал — не умел, не хотел, не считал нужным. Просто впился в её губы, чтобы попробовать. И как только я это сделал, у меня сорвало крышу.

Запах её волос ударил в ноздри — яблоко, точно яблоко, и что-то ещё, тёплое, летнее. Губы были мягкими и испуганными, и от этого контраста с моей грубостью внутри что-то перемкнуло. Я прижал её к стене, забираясь руками под блузку — тонкая ткань, горячая кожа, острые лопатки под моими ладонями. Она дёрнулась, попыталась оттолкнуть меня, но я был сильнее, и она это поняла сразу.

— Не дёргайся, — рыкнул я, не отрываясь от её рта.

Она замерла. Мгновенно. Руки упали вдоль тела, глаза закрылись, губы приоткрылись. Полная покорность. Абсолютная. И это подействовало на меня, как ведро ледяной воды. Я отстранился.

Она стояла у стены — взлохмаченная, с припухшими губами, в задранной блузке, — и не двигалась. Смотрела на меня с ужасом и чем-то ещё, чего я не смог распознать.

— Дай телефон, — приказал я, пытаясь выровнять дыхание.

Она протянула руку, и я взял её телефон. Я вбил свой номер, сохранил под именем «И.Д.» и вернул телефон.

— Если захочешь продолжения — пиши.

Она молча кивнула. Я развернулся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре я на секунду задержался, перевёл дух и потёр переносицу. Что это, чёрт возьми, было?

Я спустился к машине, сел за руль и несколько секунд просто сидел, глядя на дождь. Пальцы подрагивали. У меня, Ивана Дмитриевича Вяземского, наследника крупнейшего клана северо-запада, человека, который убивал голыми руками и не терял при этом аппетита… у меня дрожали пальцы. Из-за провинциальной девчонки.

Я завёл двигатель и резко рванул с места. Злость на самого себя мешалась с чем-то ещё. Я просто гнал машину по мокрым улицам и пытался не думать. Не думать о её глазах. Не думать о запахе её волос. Не думать о том, как она замерла, подчиняясь мне, и как это завело меня сильнее, чем что-либо за последние семь лет.

И уж точно не думать о том, что я хочу продолжения.

Дома я налил себе виски, выпил залпом и сел к бумагам. Но перед глазами всё равно стояла она. Я злился. Злился и не понимал, что со мной происходит. А ещё я знал, что завтра или послезавтра найду повод увидеть её снова. И это было хуже всего.

Потому что Иван Вяземский никогда не искал поводов.

До этого дня.

Глава 5. Клубный дурман

Катя

Я продержалась ровно два дня.

Два дня я не видела его. Два дня я не слышала его голос. Два дня я убеждала себя, что тот вечер был случайностью, помутнением, ошибкой, которую он уже забыл. Но моё тело помнило всё. Его запах. Его пальцы на моём затылке. Его губы, жёсткие, требовательные, и то, как он прошептал мне в губы: «Не дёргайся». Я просыпалась среди ночи от собственного сердцебиения и лежала в темноте, глядя в потолок, а перед глазами стояло его лицо. Холодные серо-голубые глаза, резкая линия челюсти, тёмные волосы, зачёсанные назад. Я ненавидела себя за то, что не могла перестать думать о нём. Я ненавидела его за то, что он сделал это со мной. И я ненавидела больше всего то, что, когда он ушёл, мне стало пусто.

Настя позвонила в пятницу днём. Её голос в трубке звенел, как будильник, который невозможно выключить:

— Катюха! Ты дома? Сегодня пятница, а это значит, что мы идём в клуб. Я уже договорилась, у меня есть флаеры, нас пропустят в «Палантин». Это, конечно, не «Метрополь» и не «Калипсо», но там играет диджей из Берлина, и, говорят, он сводит техно с Шопеном. Шопен! Ты представляешь?

— Я не очень люблю клубы, — начала я, но Настя перебила меня с той беспощадной энергией, которая не признавала отговорок.

— А кто говорит про любовь? Это терапия! Ты два дня ходишь с лицом человека, которому сказали, что он умрет от скуки через месяц. Тебе нужно встряхнуться, Кать. Алкоголь, музыка, танцы. И парни. Парни — отличное лекарство от хандры, я проверяла. Правда, мой бывший сказал, что я его довела до нервного срыва, но это он просто слабак.

Я невольно улыбнулась. С Настей невозможно было не улыбаться — она фонтанировала жизнью, как шампанское из бутылки, которую слишком сильно встряхнули. Рыжие волосы, вечно растрёпанные, веснушки, которые она не пыталась скрывать, и смех — громкий, заразительный, совершенно неприличный. Она не знала, кто я на самом деле. Для неё я была просто Катя Бельская, студентка из Ставрополя, тихая южанка, которая почему-то носила мешковатые джинсы и толстовки.

— Ладно, — сдалась я. — Во сколько?

— В девять! Я заеду за тобой, и не вздумай одеться как на похороны. Достань что-нибудь… ну, не знаю, более живое? Хотя бы джинсы по фигуре. У тебя они вообще есть?

Я вспомнила свой гардероб и мысленно вздохнула. Джинсов по фигуре у меня не было. Вообще. Все мои вещи были на размер-два больше, чем нужно, и это было сделано специально. Но Насте я этого объяснять не стала.

— Что-нибудь придумаю.

— Вот и отлично! До вечера!

Она повесила трубку, а я ещё минуту сидела, глядя на телефон. Может, она права. Может, мне действительно нужно встряхнуться, выкинуть его из головы, забыть тот проклятый поцелуй и всё, что было до и после. В конце концов, я в Петербурге. Свободна, насколько это возможно для дочери дона. Почему бы не попробовать пожить обычной жизнью?

Я подошла к шкафу и открыла дверцы. Ряды тёмных свитеров, мешковатых джинсов, пара закрытых платьев, купленных по настоянию отца для официальных случаев. Ничего «живого». Ничего яркого. Ничего, что говорило бы: «Я — девушка, и я хочу быть красивой». Я вздохнула.

В итоге я остановилась на чёрных джинсах — самых узких, что у меня были (они всё равно сидели свободно, но хотя бы не висели мешком), и тёмно-зелёной блузке, которую я заправила внутрь. Волосы я, после долгих колебаний, не стала затягивать в пучок, а распустила. Посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела девушка, которую я почти не узнавала. Она была красива

Настя приехала ровно в девять, и когда я открыла дверь, она присвистнула.

— Ого! А ты ничего, Бельская! Если бы ты ещё не сутулилась, как школьница, которую вызвали к доске, ты была бы вообще огонь. Ну-ка, плечи расправь. Вот так. И улыбнись. Нет, не так. Более загадочно. Типа: «Я знаю то, чего не знаешь ты». Да, вот так. Пошли!

Клуб «Палантин» находился в центре, в подвальном этаже старого особняка на Конюшенной. С улицы он выглядел как обычный жилой дом, но вниз вела неприметная лестница с неоновой вывеской и амбалом на входе. Настя помахала флаерами, и нас пропустили без очереди, мимо вереницы девушек на шпильках, которые кутались в шубки и бросали на нас завистливые взгляды.

Внутри было темно и шумно. Басы долбили так, что вибрировали стены и, кажется, мои внутренние органы. Свет мигал с синего на фиолетовый, пространство прорезали вспышки лазеров. Танцпол был забит, справа ярко подсвечена стойка бара, и над всем этим плыл густой запах духов и алкоголя. Настя схватила меня за руку и потащила к бару.

— Два коктейля! — крикнула она бармену. — Мне «Мохито», а подруге…

— То же самое, — сказала я. — Безалкогольный.

Настя вытаращила глаза.

— Безалкогольный? Ты серьёзно? В пятницу? В клубе? Ты что, спортсменка?

— Я просто не пью.

— Господи, Катя, ты не пьёшь, не куришь, не гуляешь. Ты вообще живая? Ладно, давай хотя бы один нормальный коктейль, для храбрости. Смотри, сколько тут симпатичных парней!

Она повела рукой, и я невольно огляделась. Парни были. Много. Высокие, низкие, в рубашках, в футболках, с модными стрижками и без. Они смотрели на танцующих девушек, смеялись, пили что-то из высоких стаканов. Кто-то подмигнул мне, и я поспешно отвернулась. Я не умела флиртовать. Меня не учили. Меня учили не смотреть в глаза, не привлекать внимания, не провоцировать. Мне вдруг стало тоскливо. Зачем я здесь? Что я вообще делаю в этом чужом городе, в этом чужом клубе, среди чужих людей?

— Ладно, — сдалась я. — Давай один.

Настя просияла и заказала два «Мохито». Бармен ловко смешал напитки, бросил в стаканы лёд, веточки мяты и ломтики лайма. Я взяла свой стакан и сделала глоток. Сладковато, но вкусно.

— Ну, как? — Настя подтолкнула меня локтем.

— Нормально.

— Вот и славно! Еще пару глотков и — танцевать!

Она потащила меня на танцпол. Я пыталась сопротивляться, но музыка уже гудела в крови, коктейль теплом разливался по телу, и я вдруг подумала: а почему бы и нет? Почему не позволить себе хоть раз в жизни просто быть девушкой, которая танцует в клубе? Я танцевала. Впервые за много лет — по-настоящему, не оглядываясь, не боясь, что кто-то смотрит и оценивает. Музыка гремела, и в этом грохоте растворялись мысли. Иван, отец, страх — всё отступало, уходило на задний план. Оставался только ритм, только движение, только мы с Настей, кружащиеся в синих вспышках. Настя вскидывала руки и кричала что-то, чего я не слышала, но её улыбка была заразительной, и я улыбалась в ответ.

Мы вернулись к бару через пол часа раскрасневшиеся, запыхавшиеся, счастливые. Я взяла свой мохито и смеялась над тем, как Настя изображала нашего профессора по экономической теории — надувала щёки и говорила басом: «Спрос и предложение, господа студенты, это вам не шуры-муры в подворотне». Бармен, молодой парень с татуировками на предплечьях, улыбался, слушая её.

Рядом возникли двое парней. Один — высокий, в клетчатой рубашке, с модной стрижкой — облокотился о стойку и подмигнул Насте.

— Девчонки, давайте мы вас угостим? По коктейлю для храбрости? А то вы такие красивые и такие трезвые — это непорядок.

Настя фыркнула и ткнула его пальцем в грудь.

— Твоя храбрость, красавчик, сейчас понадобится тебе самому — чтобы пережить отказ. Мы сами себе купим, спасибо.

Я прыснула. Парень сделал вид, что смертельно ранен, прижал руку к сердцу и отступил, а его друг, посмеиваясь, потянул его обратно в толпу. Настя показала им язык и повернулась ко мне.

— Видала? Клеятся. А ты боялась. Тут всё просто: улыбка, шутка, и они сами отваливаются. Или не отваливаются — это уж как повезёт. Пошли обратно!

Мы снова нырнули на танцпол. Музыка сменилась — теперь это был густой, тягучий бас, от которого пол уходил из-под ног. Я двигалась, закрыв глаза, позволяя телу жить своей жизнью. Настя что-то кричала мне на ухо — кажется, про то, что диджей — гений, но её голос доносился как сквозь вату.

А потом я почувствовала это.

Сначала — жар. Не тот приятный жар от танца, а другой, чужеродный, поднимающийся откуда-то из живота и растекающийся по венам, как кипяток. Сердце ударило о рёбра — раз, другой, третий, — и вдруг понеслось вскачь, сбивая ритм. Я открыла глаза и увидела, что мир изменился.

Цвета стали слишком яркими. Синие вспышки резали, как ножи. Люди вокруг двигались неестественно — дёргано, смазанно, будто кто-то прокручивал плёнку с перебоями. Звук исказился: басы стали низкими и вязкими, как подводный гул, а высокие частоты — пронзительными, режущими слух. Я моргнула, и лица вокруг поплыли, теряя черты.

— Кать? — голос Насти пробился сквозь гул, но он звучал далеко, очень далеко. — Ты чего? Эй!

— Мне нужно… — я облизнула пересохшие губы. Язык казался чужим, шершавым, неповоротливым. — В туалет. Я сейчас.

Я выбралась с танцпола, цепляясь за чужие руки и плечи. Кто-то толкнул меня, кто-то ругнулся. Пол качался, как палуба корабля в шторм. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги были налиты свинцом. Стены коридора плыли, сжимались и расширялись, дышали, как живые. Я толкнула дверь туалета и ввалилась внутрь.

Здесь было тише. Свет холодный, люминесцентный резал глаза, но, по крайней мере, не мигал. Я добрела до кабинки, заперлась и сползла по стенке, прижимая ладони к лицу. Кожа горела. Я потрогала лоб — он был мокрым и горячим. В висках стучало, и каждый удар отдавался где-то в затылке тупой болью.

Что со мной? Я почти не пила. Один коктейль. Один!

Я же оставила его на стойке. Кто-то намешал туда что-то?

Мысль ударила, как пощёчина. Я попыталась встать, но ноги не держали. Меня трясло, всё внутри сжималось и разжималось в хаотичном ритме. Я слышала своё дыхание — частое, поверхностное — и не могла его замедлить. В груди росло чувство обречённости, тёмное и липкое, как смола.

Телефон. У меня есть телефон.

Я вытащила его из кармана дрожащими пальцами. Экран плыл, иконки двоились. Я зажмурилась, снова открыла глаза, попыталась сфокусироваться. Контакты. «И.Д.».

Я нажала «вызов». Попала в кнопку не сразу.

Гудки. Один. Второй. Третий. Каждый длился вечность. А потом — щелчок, и его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой:

— Да.

Я открыла рот, но из горла вырвался только хрип. Язык не слушался. Губы не слушались. Я хотела сказать: «Помоги, я в клубе, мне плохо», — но получилось только:

— Иван…

— Что? — его голос стал резче. — Говори.

— Помоги, — выдохнула я, и каждое слово давалось, как шаг по битому стеклу. — Пожалуйста…

Договорить я не смогла. Телефон выпал из рук и стукнулся об пол. Рука разжалась, и я не могла ее контролировать. Я сидела в кабинке, привалившись к стене, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Плакать было стыдно, но я ничего не могла с собой поделать. Меня трясло, и жар сменялся холодом, а потом снова жаром. Я слышала голоса за дверью туалета. Мужские. Возбуждённые.

Ждут. Меня? Я снова попыталась подняться, но ноги подкосились, и я снова сползла вниз. Дверца кабинки — тонкая, хлипкая — была единственным, что отделяло меня от них. Я слышала их шаги, их смех, их голоса, которые становились всё громче, и от ужаса у меня перехватило горло.

Я не знаю, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Я то проваливалась в темноту, то выныривала обратно, и каждый раз слышала их — они всё ещё были там, за дверью. Я сжалась в комок, обхватив колени руками, и повторяла про себя одно и то же, как молитву: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

А потом дверь туалета с грохотом распахнулась, и всё стихло.

Глава 6. Спасительная ярость

Каждый ход в шахматах — это и нападение, и защита одновременно.

Иван

— Пункт четыре дробь два, — бубнил юрист, постукивая ручкой по столу, — предусматривает ответственность за срыв сроков погрузки в случае форс-мажора, однако, как мы видим из практики Высшего арбитражного суда за две тысячи двадцатый год…

Я смотрел на него и думал о том, что, если он скажет «форс-мажор» ещё раз, я, возможно, начну крушить мебель. Не потому, что я был зол. Просто скука в этом кабинете достигла такой концентрации, что её можно было резать ножом. Переговорная в нашем офисе на Васильевском острове была обставлена дорого, но бездушно: стекло, хром, серый ковролин. За окном моросил дождь. Пятый день подряд. И капли лениво ползли по стеклу, как переевшие мухи.

Рядом со мной сидел Гера. Он рисовал в блокноте чертика с рогами и, судя по шевелению губ, считал минуты до конца заседания. Напротив расположились двое юристов из нашей конторы и один приглашённый спец по морскому праву — лысоватый мужик с очками на цепочке. Он мне чем-то напоминал бухгалтера из советского кино: такие же усики, такой же галстук, завязанный слишком туго. Он говорил медленно, с расстановкой, и каждое его слово весило примерно как мешок с цементом.

— …Таким образом мы можем минимизировать риски, если включим в договор положение о третейской оговорке…

Мой телефон завибрировал. Я бросил взгляд на экран. «Е. Бельская». Внутри что-то дёрнулось.

Я не ждал её звонка. Она должна была сидеть тихо, учиться, не высовываться. Я выкинул её из головы, точнее, пытался. Два дня назад я вышел из её квартиры с дрожащими руками, и это бесило меня до чёртиков. Я не тот человек, у которого дрожат руки. Я тот, от кого дрожат.

Поднял трубку.

— Да.

Тишина. Потом хрип. Сдавленный звук, похожий на моё имя.

Сердце пропустило удар. Я не узнал её голос. Он был слабым, как у раненого зверька. Она пыталась сказать что-то ещё, но слова не шли. Только дыхание — частое, рваное, как после драки.

— Говори, — рявкнул я, уже на ногах. Юрист осёкся. Гера оторвался от блокнота.

Связь оборвалась.

Я стоял с трубкой в руке и чувствовал, как внутри разливается холод. Не тот холод. Липкий. Дерьмовый. Она в беде.

— Гера, — бросил я, уже двигаясь к двери. — Отследить телефон Бельской. Живо.

Гера кивнул и исчез. Юристы что-то залепетали, но я даже не обернулся. В коридоре перешёл на бег. Плевать, что подумают. Плевать на всё. Она позвонила мне. Мне, блядь. И я должен успеть.

В машине я вдавил педаль в пол и вылетел со стоянки. Дождь лупил по крыше, дворники не справлялись. Я гнал к Петроградке — к её дому. Тупо. Она не дома. Но мозг ещё не включился. Включился инстинкт: найти, защитить, убить любого, кто тронул.

Телефон зажужжал. Гера.

— Она в «Палантине», — сказал он без предисловий. — Большая Конюшенная, два. Я уже еду.

Резкий разворот через две сплошные. Визг тормозов. Чей-то гудок в спину. Похер.

Я влетел на Конюшенную, бросил машину у входа, не глуша двигатель. Охрана узнала меня и расступилась без звука. В клубе гремела музыка, толпа плясала, как ни в чём не бывало. Я прошёл сквозь неё, как нож сквозь масло. Люди расступались. Правильно делали.

У женского туалета стояли трое. Молодые кретины. Один — в клетчатой рубашке, с прилизанными волосами. Второй — коренастый, с бычьей шеей. Третий — щуплый, с бегающими глазками. Они ржали и переговаривались.

Я не стал тратить слова. Подошёл, взял клетчатого за шкирку и впечатал лицом в стену. Хрустнул нос. Он сполз вниз. Бычья шея дёрнулся ко мне — я встретил его прямым в челюсть. Он рухнул, как куль. Третий побежал. Пусть бежит.

Толкнул дверь туалета. Тишина. Ряд кабинок. Одна закрыта. Я ударил плечом — замок вылетел. Она сидела на полу, привалившись к стене. Бледная, мокрая, трясущаяся. Волосы растрепались. Глаза — огромные, серо-зелёные, как у испуганного оленёнка. Зрачки на пол-лица. Дышит часто, поверхностно. Под наркотой. Я присел, поднял её голову.

— Ты меня слышишь?

Она моргнула, попыталась сфокусироваться.

Подхватил на руки. Лёгкая, зараза. Кости да кожа. Прижалась ко мне и затихла. Я вынес её мимо двух тел у туалета, мимо ошарашенной охраны. Никто не пикнул. Усадил на переднее сиденье, пристегнул. Сам сел за руль. Гера возник рядом.

— В больницу?

— Нет. Домой. Отойдёт.

Гера кивнул и исчез разбираться с теми придурками. Я не спрашивал. Я смотрел на неё. Она дрожала. Взял бутылку воды, открутил крышку, поднёс к её губам.

— Пей.

Она сделала глоток, поперхнулась. Потом ещё. Взгляд стал чуть более осмысленным. Но всё равно мутный. Я завёл двигатель и тронулся.

— Где твой телохранитель? — спросил я, хотя уже знал ответ. Его не было. Нигде.

— Не знаю… — прошептала она. — Он… уехал… дела…

— Убью, — сказал я спокойно. — К чёртовой матери, убью.

Она не ответила. Она смотрела на меня. Потом вдруг потянулась и коснулась моего лица. Пальцы были горячими, как угли.

— Ты настоящий, — прошептала она. — Я думала, мне приснилось. Ты пришёл.

— Конечно, пришёл. Ты позвонила.

— Ты такой холодный, — она провела ладонью по моей щеке, по подбородку. — А я горю. Потрогай меня.

— Ты под наркотой. Сиди смирно.

Она не послушалась. Её рука скользнула ниже — по моей шее, по груди, и я поймал её запястье.

— Ты чего делаешь? — голос стал ниже. Сам не заметил.

— Трогаю тебя, — она улыбнулась пьяной улыбкой. — Не нравится?

— Не делай так. Пожалуйста.

Тогда она опустила вторую руку и положила мне на ширинку.

Я чуть не врезался в задницу «Форду» спереди. Рванул руль вправо, выровнял машину. Сердце колотилось как бешеное. Член дёрнулся и встал так резко, что в глазах потемнело. Какого хрена? Я не подросток, чтобы заводиться от одного прикосновения. Но она продолжала — поглаживала медленно, неумело, и от этой неумелости меня сносило крышу сильнее, чем от любой профессиональной шлюхи.

— Прекрати, — рыкнул я, перехватывая оба её запястья одной рукой. Какая же она хрупкая. Тонкие косточки. Кожа нежная. Если сжать сильнее — сломаются. — Сиди смирно, Катя. Иначе свяжу.

Она замерла, но глаза загорелись.

— Свяжи, — выдохнула она. — Меня ещё никогда не связывали.

Твою мать. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Она явно не понимала, что несёт. Наркотик развязал язык, вытащил наружу всё, что она прятала под своей мешковатой одеждой и опущенными глазами.

— Что тебе подмешали? — спросил я, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

— Не знаю… коктейль был вкусный. С мятой. Я не пью. Вообще. Мне нельзя. Папа говорит, я должна быть чистой. Для мужа, — она горько усмехнулась. — Чистый товар. А я взяла и поцеловалась. С Ромой. Знаешь, он такой красивый. Южный. Руки большие. Но ты лучше.

Рома. У меня внутри что-то перемкнуло. Какой, блядь, Рома? Она с кем-то целовалась? Когда? Я же её… Стоп. Она мне никто. Я ей никто. Но мысль о том, что какой-то хрен лапал её до меня, заставила сжать челюсти до скрежета.

— Рома, — повторил я ровно. — Кто это?

— Сын отцовского бригадира, — она болтала, как заведённая, не замечая моего тона. — Мы выросли вместе. Он влез ко мне в окно, когда я уезжала. Поцеловал. Я раньше никогда… Это было впервые. Но ты не говори отцу. Он убьёт Рому. И меня накажет. Я сделаю всё, что хочешь, только не говори. Буду хорошей девочкой. Самой лучшей.

Она выгнулась на сиденье, и блузка, уже расстёгнутая на пару пуговиц, распахнулась сильнее. Я увидел кружево лифчика — белое, простое, без претензий, — и ложбинку между грудей. Член стал каменным окончательно. Я стиснул руль так, что побелели костяшки.

— Застегнись, — приказал я.

— Зачем? — она посмотрела на меня с вызовом, который не вязался с её обычным образом.

— Ты под наркотой.

— Я под наркотой, — согласилась она и вдруг расхохоталась, запрокинув голову. Волосы рассыпались по плечам — длинные, пепельные, как у русалки. — Я первый раз в жизни под наркотой. Ты меня спас. Ты — рыцарь. Ледяной рыцарь. Тебе идёт быть рыцарем.

Она всё ещё улыбалась, но её начало потряхивать. Я прибавил газу. Нужно довезти её до квартиры, уложить, чтобы проспалась. Утром будет стыдно. Будет вспоминать и краснеть. Но сейчас она — пороховая бочка, а я — факел, который нельзя подносить близко.

У дома я заглушил двигатель и вышел. Её телохранителя не было. Вообще. Ни у подъезда, ни во дворе. Сыч — я запомнил это погоняло — видимо, решил, что охранять дочку босса в чужом городе не его забота. Ну, ничего. Завтра он пожалеет, что родился.

Я вытащил Катю из машины. Она почти не стояла на ногах — наркотик гулял по крови. Пришлось нести. Поднялся по лестнице, пинком открыл дверь квартиры (она была не заперта, ещё один косяк Сыча), прошёл в спальню и опустил её на кровать. Она села, покачиваясь, и посмотрела на меня мутными глазами.

— Ты уйдёшь?

— Нет. Я здесь. Спи.

— Не хочу.

Она начала стягивать джинсы. Я отвернулся.

— Прекрати.

— Мне жарко.

— Я сказал — прекрати.

Я пошёл на кухню, чтобы сварить кофе. Ей нужно протрезветь. Мне — успокоиться. Нашёл банку растворимого дерьма, поморщился, заварил две кружки. Вернулся в комнату — и чуть не выронил обе.

Она стояла на кровати. Джинсы валялись на полу. Блузка расстёгнута полностью, под ней — простой белый лифчик. Трусы — тоже белые. Но на ней, на её фигуре, они выглядели откровеннее любого кружевного белья. Она была сложена, как статуэтка: тонкая талия, длинные стройные ноги, грудь, которую она прятала под мешковатыми тряпками, оказалась аккуратной и высокой. Волосы пепельные, густые разметались по плечам. Она покачивалась в такт неслышной музыке.

— Ты вернулся! — она заметила меня, спрыгнула с кровати и, запутавшись в собственных ногах, рухнула на четвереньки. Хихикнула. И поползла ко мне.

Как кошка. Медленно. Опускаясь и прогибаясь. Бёдра покачивались. Взгляд — пьяный, но при этом тёмный, обещающий. Я стоял как вкопанный. Стояк, который немного утих, вернулся с новой силой. Поставил чашки на тумбу.

— Катя, иди в кровать. Тебе надо проспаться.

Она подползла к моим ногам, ухватилась за ремень и, подтягиваясь, встала на цыпочки. Её лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Губы приоткрыты. Дыхание — частое, с мятным привкусом.

— Поцелуй меня, — шепнула она.

И я сорвался.

Впился в её губы, как изголодавшийся пёс. Жадно, грубо, наплевав на всё. Она ответила мгновенно — выгнулась, прижалась всем телом. Мои руки скользнули по её спине, сжали ягодицы. Она застонала. Я подхватил её, отнёс к кровати и уложил. Она потянула меня за рубашку, пытаясь расстегнуть, но пальцы не слушались.

— Хочу тебя, — шептала она. — Пожалуйста…

Я накрыл её одеялом, прижал его края к матрасу, фиксируя её руки.

— Спи, — сказал я хрипло. — Завтра поговорим.

Она пыталась выбраться, но одеяло держало. Она дёргалась ещё минуту, потом силы кончились. Глаза закрылись. Дыхание выровнялось. Уснула.

Я сидел рядом и смотрел. Убрал волосы с её лица. Красивая. Очень красивая. Почему она скрывает такую фигуру, такую внешность? Почему одевается в мешки? Ответ я знал. Её отец. Её брат. Вся эта долбаная система, в которой женщина — товар, и чем незаметнее товар, тем дольше он хранится.

Но теперь она здесь. В моём городе. Под моей защитой. И я никому не позволю её тронуть.

Я просидел до утра. В шесть она заворочалась, но не проснулась. В семь я сходил на кухню, заварил свежий кофе. Она проснулась в восемь. Я услышал, как скрипнула кровать, и отставил чашку. Вошёл в спальню. Она сидела, прижимая одеяло к груди, и смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. Тряслась. Мелкая дрожь — та самая, что бесила меня в машине. Значит, вернулась в норму. Хорошо.

— Ты… — голос сел. — Ты всю ночь здесь?

— Да.

— Я звонила тебе? — она облизнула губы. — Что я говорила? Я ничего не помню.

Врёт или нет? Похер. Даже лучше, если не помнит.

— Ничего особенного. Несла чушь. Наркота.

Она опустила глаза и закусила губу. Потом вдруг подняла одеяло выше, заглянула под него и побледнела.

— Ты меня раздел?

— Нет. Ты сама. Я пытался это прекратить.

Она покраснела так, что, казалось, ещё немного — и задымится. Не верит. Похер. Её проблемы. Я взял со стола вторую кружку и протянул ей.

— Кофе. Пей.

Она взяла кружку дрожащими пальцами. Сделала глоток. Я стоял, прислонившись к косяку, и ждал, пока до неё дойдёт остальное.

— Никаких клубов, — сказал я. — Никаких баров. Никаких вечеринок. Вообще никаких мест, где наливают, без моего ведома. Ты ходишь на пары, потом сидишь дома или едешь, куда я скажу. Везде со мной или с моими людьми. Поняла?

Она подняла глаза. Там плескался страх — но не тот животный ужас, что был в первый день. Другой. Обида пополам с возмущением.

— Это несправедливо…

— Справедливо, — перебил я. — Тут тебе не папочкин сельский клуб, где каждая шавка боится подойти к дочке Разумовского. Тут Петербург. Тут тебя сожрут и не подавятся. Ты поняла?

— Поняла, — выдавила она.

Я помолчал. Потом спросил — ровно, без эмоций:

— Кстати, кто такой Рома?

Она поперхнулась кофе. Закашлялась. Капли полетели на одеяло. Я не шевельнулся. Просто смотрел, как она давится и пытается отдышаться.

— Ч-что? — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Рома. Ты говорила о нём ночью. Много говорила.

Она замерла. В глазах — паника. Догадывается, что сболтнула лишнего.

— Я не помню, — прошептала она. — Я, правда, не помню.

— Ладно, — сказал я. — Сам выясню.

Развернулся и вышел. За дверью позволил себе усмехнуться. Выясню. Обязательно выясню, кто этот хрен с юга, который лапал её до меня. И когда выясню — мало ему не покажется.

Но это потом. А пока — работа. И Сыч. Сыч, блядь, будет первым в списке.

Глава 7. Смена караула

Иван

От квартиры Бельской я отъехал в половине девятого. Дождь кончился, но небо висело низкое, серое, как старая простыня. Спать не хотелось, хотя я не спал всю ночь. Адреналин ещё гулял по крови, смешанный с глухим раздражением. Сыч. Этот усатый козёл должен ответить за всё. За то, что бросил её. За то, что она оказалась одна в клубе. За то, что я, блядь, сорвался посреди совещания и провёл ночь в кресле, глядя, как она спит. Он так и не появился.

Я набрал Геру.

— Ты где?

— Сплю, Иван Дмитрич, — голос у него был хриплый. — Вернее, пытался. Но Вселенная сказала: «Нет, Гера, ты нужен своему господину». Что стряслось?

— Срочно в дом отца. Будем разбираться с охраной Бельской.

— Понял. Через полчаса.

Я бросил трубку и надавил на газ.

В особняке на Каменном острове пахло кофе и утренней выпечкой. Отец уже был в кабинете. Сидел за столом, перебирал бумаги. При моём появлении поднял голову.

— Ты выглядишь, как после драки.

— Потому что я после драки, — я сел в кресло, вытянул ноги. — Трое придурков у женского туалета в «Палантине». Ушатал двоих, третий убежал.

Отец отложил ручку и сцепил пальцы в замок.

— Дочь Разумовского?

— Да. Ей подмешали наркоту в клубе. Я вытащил её. Она в порядке. Спит. Но её телохранителя не было ни в клубе, ни у квартиры.

Отец ничего не сказал. Только брови чуть сдвинулись к переносице. Я знал этот взгляд. Если отец хмурится — кому-то конец. Я усмехнулся про себя. Ну, наконец-то.

В дверях возник Гера — свежий, как с обложки, в светлом пальто и с неизменным стаканчиком кофе.

— Доброе утро, Дмитрий Алексеевич, — он поклонился с комической торжественностью. — Погода сегодня — дрянь, зато новости — одна краше другой. Я так понимаю, мы тут собрались, чтобы решить судьбу одного нерадивого казачка?

— Примерно так, — отец взял телефон и набрал номер. — Сергей Николаевич? Доброе утро. Вяземский.

Повисла пауза. Отец быстро объяснил ситуацию, а потом долго слушал, что говорит Разумовский. Лицо его оставалось бесстрастным.

— Мы вчера заезжали проверить Екатерину Сергеевну, — сказал он ровно. — И не нашли при ней телохранителя. Ни разу. Ни в квартире, ни в городе. Я понимаю, что это ваш человек. Но мой город — моя ответственность. Я дал слово, что девочка будет под защитой. Вашего человека я отзываю. Мы приставим своего.

Снова пауза. Я смотрел на отца. Разумовский явно был не в восторге. Но спорить с Вяземским — всё равно что спорить с гранитной скалой. Можно, но бессмысленно.

— Вот и договорились, — закончил отец. — Всего доброго.

Он положил трубку и кивнул Гере.

— Нашел? Он здесь?

— Ждёт внизу, — Гера кивнул.

— Зови.

Через минуту дверь открылась, и вошёл Сыч. Коренастый казак с обветренным лицом и вечной ленцой в глазах. Сегодня ленцы не было. Он зыркнул на меня, потом на Геру. На отца старался не смотреть. Знал, сука, что провинился.

— Игнат, — отец говорил спокойно, но от этого спокойствия мурашки бежали даже у меня. — Ты был приставлен к Екатерине Сергеевне для её безопасности. Где ты был вчера вечером?

— Дела решал, — буркнул Сыч. — По поручению Сергея Николаевича.

— Ты должен был находиться рядом с ней. А ты оставил её одну в чужом городе. В клубе, где ей подмешали наркотик. Ты понимаешь, что могло случиться?

Сыч сжал зубы так, что желваки заиграли на скулах. Молчал. Что тут скажешь? Прокололся. По-крупному.

— Ты возвращаешься в Краснодар, — сказал отец. — Сергей Николаевич в курсе. С ним сам будешь объясняться. А здесь больше не появляешься.

Сыч поднял глаза. В них была злоба. На отца, на меня, на весь мир. Но он был не дурак, спорить не стал. Просто кивнул, развернулся и вышел.

Я посмотрел на отца.

— И всё? Бошку ему не оторвём?

Отец качнул головой.

— Нет. Не наша забота. Он — человек Разумовского. Пусть Сергей Николаевич сам решает. А ты, — он посмотрел на меня в упор. — Займись девочкой. Найди кого-то надёжного. Своего человека.

— Шаман, — сразу сказал Гера. — Руслан Айдаров. Из бывших спецназовцев. Молчит как рыба, дерётся как чёрт. И он тувинец, а это значит — буддист. Буддисты не пьют, не курят и не бросают подопечных. Идеальный вариант.

Я кивнул. Шаман. Хороший выбор. Я его помнил — он работал на нас пару лет, прикрывал один из портовых объектов. Молчаливый, исполнительный, лишних вопросов не задаёт. То, что нужно.

— Вызывай, — сказал я Гере и поднялся. — Пусть к вечеру будет у неё.

Отец снова взялся за бумаги. Разговор был окончен. Я вышел в коридор и остановился. Достал телефон и открыл чат с Бельской. Набрал:

«Вечером заеду. Покажу город. Одевайся по погоде».

Подумал секунду. Добавил:

«Хотя можешь не одеваться. Ты шикарно выглядишь без одежды».

Отправил. Представил, как она читает это сообщение, как расширяются её серо-зелёные глаза, как заливаются румянцем щёки. Усмехнулся и убрал телефон в карман.