Пётр Фарфудинов
Мистика и Фантастика

Любовь, испытавшая страх и выстой

Красивый рассказ о ней и о нём, чья жизнь впоследствии их первой встречи их первого сексуального сближения была уже не мыслимой... Она, длительное время жила одна, ради своей дочери и о своей личной жизни совсем не думала и только, когда пришло время выдавать старшую дочь замуж, в её сознании происходит изменение по отношению к самой себе, она подумала, а почему бы её не найти для себя мужчину, с кем бы она могла не только заниматься сексом, но и строить планы на дальнейшую жизнь...

Тамара не скрывала теперь своих желаний и при первой возможности, она не упустила своей возможности заполучить его, настоящего мужчину..., который был словоохотным и не стал скрывать, что тоже хотел бы осуществить свои желания, при том, что женщина Тамара ему понравилась... Как будет развиваться их отношения, мы узнаем в прочтении всего рассказа...

Жажда Любви

Предсвадебная суета в доме Тамары была подобна слаженному хаосу, в центре которого она, как отличная хозяйка, старалась казаться собранной и спокойной. Запах свежей выпечки, шелест упаковочной бумаги для подарков, взволнованный смех дочери Ани — всё это сливалось в единую симфонию предвкушения праздника. Но истинный ураган бушевал в душе самой Тамары. Мысль о том, что её девочка, ради которой она жила все эти годы, покинет родное гнездо, заставляла сердце сжиматься от щемящей пустоты. Именно в этой пустоте и родилась новая, оглушительная мысль: «А что же я?»

И всё изменилось, когда в дверь постучали. На пороге стоял он – Эдуард, фотограф, которому предстояло запечатлеть самый важный день в жизни её дочери Ани.

Он вошел, и время для Тамары замедлило ход. Высокий, с внимательными, немного уставшими глазами и спокойными движениями. Пока они обсуждали план съемки, Тамара ловила на себе его профессиональный, оценивающий взгляд и чувствовала, как внутри всё замирает. Она, давно привыкшая к роли «матери невесты», «успешной деловой женщины», «хозяйки дома», в одно мгновение снова почувствовала себя просто женщиной. Искусанные губы, нервный взгляд, предательские красные пятна на шее и декольте – всё выдавало её с головой. Весь её вид кричал о годах одиночества и внезапно вспыхнувшем, отчаянном желании.

Эдуард, человек опытный и наблюдательный, всё заметил. Но такая прямая, почти животная реакция смутила его. Мысль о том, что мать невесты, едва взглянув на него, уже готова к чему-то большему, была тревожной и неожиданной. «Что делать?» – пронеслось в голове. Игнорировать? Быть тактичным? Он не знал. Но в глубине души что-то ёкнуло в ответ на эту немую мольбу.

Их одиночество в гостиной после отъезда молодоженов в свадебное путешествие наступило как по сценарию. Повод был деловой – расчет за работу. Воздух в комнате, еще недавно наполненный смехом и музыкой, был густым и звенящим.

«Я сейчас, принесу конверт», – тихо сказала Тамара и вышла из гостиной, чувствуя, как дрожат её колени.

Эдуард ждал, глядя в окно на засыпающий город. Шаги за спиной заставили его обернуться. И он замер.

Она стояла в проеме двери, залитая мягким светом спальни. Полупрозрачный шелковый халат обрисовывал соблазнительные изгибы её ещё молодого тела. Сквозь ткань выпирала упругая грудь, а в глазах пылал немой вопрос и надежда. В этой дерзкой уязвимости была такая горькая правда, что все его сомнения растаяли.

Он понял. Понял всё: и её одиночество, и её отчаянный порыв. Молча, не в силах вымолвить ни слова, он закрыл расстояние между ними. Его пальцы коснулись завязок халата, и ткань беззвучно соскользнула на пол, открыв взгляду удивительно стройное, жаждущее прикосновений тело. В ответ на его прикосновения, на его первые, ещё нерешительные поцелуи, скользящие по шее, плечам, трепетной коже груди, из груди Тамары вырвался долгожданный, глухой стон наслаждения и освобождения. Это был не просто стон желания, это был звук возвращения к жизни.

Их первая близость была не яростной схваткой, а медленным, нежным танцем, где каждый жест, каждый поцелуй был словно исцеляющим бальзамом на старые раны одиночества. Эдуард был удивительно внимателен и бережен, словно боялся разбить хрустальную фигурку. А Тамара отдавалась этому потоку, впервые за долгие годы, позволяя себе быть слабой, желанной, любимой. Она впитывала каждое прикосновение, как пустыня впитывает живительную влагу, и её тело отвечало благодарной дрожью.

Так началась их история. То, что могло остаться мимолётной связью, неожиданно для них обоих переросло в нечто большее. Их встречи наполнялись не только страстью, но и разговорами до рассвета, тихими вечерами за совместным приготовлением ужина, прогулками в парке, где они, как подростки, держались за руки. Эдуард открыл для себя умную, ранимую женщину с тонким чувством юмора, скрывавшейся за маской деловой уверенности. Тамара в нём нашла ту самую «тихую гавань», о которой мечтала годы, мужчину, с которым можно было молчать, и это молчание было красноречивее любых слов. Казалось, они обрели друг в друге смысл, потерянный когда-то давно.

Именно в этот момент на сцене и появилась Светлана. Подруга юности, всегда яркая, слегка язвительная, она с первых дней отнеслась к Эдуарду с подозрением.

«Ну, Томка, нашла себе жениха, – усмехнулась она как-то за бокалом вина. – Фотограф… Творческая личность. Смотри, как бы он не «поймал кадр» повнушительнее с какой-нибудь своей натурщицей».

Тамара отмахивалась, но семена сомнения были брошены. А Светлана, втайне всегда завидовавшая душевному спокойствию Тамары, решила действовать. Она нашла Эдуарда в социальной сети и написала ему, представившись «старой подругой, беспокоящейся о судьбе Тамары».

«Эдуард, вы такой прекрасный человек, – слащаво писала она. – Но вы должны знать, Тамара очень сложная. После того неудачного романа с Сергеем она просто одержима идеей создать семью. Она может многого не договаривать. Будьте осторожны».

Эдуард, будучи человеком прямым, сразу показал переписку Тамаре. Та поразилась не столько коварству подруги, сколько его доверию. Впервые кто-то выбрал её сторону без колебаний.

«Света всегда хотела быть центром внимания, – грустно сказала Тамара. – Видимо, наше счастье не даёт ей покоя».

Этот инцидент лишь укрепил их связь. Но настоящая буря была ещё впереди.

Тенью Тамары был её бывший сожитель, Сергей, человек с тяжелым характером и непомерным самолюбием. Расставание было горьким, и он не мог смириться, что Тамара нашла новое счастье. Зависть и злоба разъедали его изнутри. Светлана, случайно столкнувшись с ним в кафе, с притворным сочувствием проболталась: «А наша Тамара, представляешь, чуть ли не замуж собралась. Такой фотограф ухажёр, не оторвать».

Этого было достаточно.

Однажды поздним вечером Тамаре позвонила её давняя подруга, Ирина. Голос её дрожал:

«Тома, я только что узнала… Сергей. Он в ярости. Говорит, что если ты не вернешься, то не достанешься никому. Он что-то замышляет, будь осторожна!»

Холодный ужас сковал Тамару. Она знала, что Сергей не бросает слов на ветер. Эдуард, увидев её испуганное лицо, сразу всё понял. Он взял её за руки:

«Ничего не бойся. Мы вместе. И мы обратимся в полицию».

Но Сергей действовал быстрее. В ту же ночь, припарковавшись в подворотне напротив дома Тамары, он ждал, когда Эдуард уедет. В руках он сжимал увесистую монтировку. Его план был прост и ужасен – ворваться к Тамаре и «проучить» её. Однако он не знал, что его машину и его самого, благодаря точному описанию Ирины, уже взяли в разработку патрульные наряды. Бдительность подруги и своевременный вызов предотвратили трагедию. Сергея задержали в тот момент, когда он, с безумными глазами, уже направлялся к подъезду. Дело получило огласку. Следствие собрало все доказательства: угрозы, записанные Ириной разговоры, приготовление к нападению. Суд был строгим и беспристрастным.

Зал областного суда. Судья зачитывает приговор: «…признать виновным в приготовлении к умышленному причинению тяжкого вреда здоровью…». Сергей, бледный и постаревший, опускал голову. Справедливость восторжествовала.

Тамара и Эдуард сидели в зале, держась за руки. Они не испытывали злорадства, лишь огромное облегчение и горькую жалость к человеку, которого съела его же темная страсть.

Выйдя из здания суда на свежий, прохладный воздух, они молча смотрели друг на друга. В их глазах не было и тени того похотливого огня, что вспыхнул в день первой встречи. Теперь это был глубокий, спокойный свет любви, прошедшей через испытание страхом и выстоявшей.

«Всё позади», – тихо сказал Эдуард.

«Нет, – поправила его Тамара и улыбнулась, впервые за долгие недели по-настоящему. – Всё только начинается».

Их любовь, зародившаяся как случайная связь, окрепла перед лицом опасности и обрела настоящий, глубокий смысл – смысл взаимного спасения, защиты и тихого счастья, которое они заслужили.

Прошло несколько счастливых и спокойных лет. Они не просто жили вместе – они строили общее гнездо, наполненное теплом и взаимопониманием. Аня, дочь Тамары, была счастлива за мать и обожала Эдуарда, который стал для неё настоящим другом. Они вырастили общую дочь, радовались внукам, и их седина была не признаком увядания, а отблеском серебра, которым время покрывает самые прочные чувства.

Но ни одна жизнь не обходится без новых испытаний. Эдуард по-прежнему снимал, но в его творчестве наступил кризис. Мир перешел на цифру, гонка за идеальными, бездушными кадрами наскучила ему. Его душа, жаждавшая смысла, тосковала по тому самому «шедевру». Он чувствовал себя художником, забывшим свой язык.

– Я снимаю, но не вижу, – признался он однажды Тамаре, глядя в окно их общего дома. – Всё не то. Как будто свет исчез.

Тамара, чья любовь всегда была его тихой гаванью, молча обняла его. Она понимала: его душа больна.

Именно в этот период творческого застоя у Тамары обнаружили болезнь. Не смертельную, но коварную и требующую долгой, изматывающей борьбы. Мир Эдуарда перевернулся. Внезапно все его метания о «шедеврах» показались мелкими и незначительными перед лицом одной-единственной цели – быть с ней. Бороться вместе.

И тогда его камера обрела новый смысл. Он не снимал болезнь. Он снимал жизнь вопреки ей.

Он создал серию «Свет в её глазах». Это были не постановочные портреты, а хроника их борьбы. Тамара, уставшая после процедур, но сжимающая его руку. Тамара, смеющаяся над старой фотографией их внука. Тамара, заснувшая с книгой на коленях, а за окном – первый снег, который он поймал в объектив, как метафору чистоты и надежды. Он снимал её руки, её улыбку, её взгляд, полный нежности и упрямой воли к жизни. В этих кадрах не было ни капли жалости – была лишь бесконечная любовь и восхищение её мужеством.

Лечение было тяжелым. Были дни отчаяния, когда Тамаре казалось, что сил больше нет. Но Эдуард был рядом. Он не говорил пустых слов утешения. Он просто был. Держал за руку, читал вслух, приносил её любимые цветы. И продолжал снимать, показывая ей, что она – самое красивое и сильное, что он видел в жизни.

Однажды, разглядывая свежие снимки, Тамара тихо сказала:

– Ты нашел свой свет, Эдик. Он всегда был во мне, потому что ты его туда вложил.

Чудо случилось. Болезнь отступила. И в тот же год серия фотографий «Свет в её глазах», которую Эдуард отправил на крупнейший международный фотоконкурс больше для себя, чем ради победы, произвела фурор. Это была не просто фотография; это была история. История любви, верности и победы человеческого духа.

Когда ему присудили главный приз – «Золотой объектив», – он стоял на сцене перед блистающей публикой, но видел лишь одно лицо в зале.

– Эту награду я посвящаю моей жене, Тамаре, – сказал он, и его голос дрожал. – Ты – мой главный шедевр. Ты – мой вечный источник света. Ты научила меня, что настоящий шедевр – это не идеальный кадр. Это целая жизнь, прожитая в любви и верности. И я благодарен каждой секунде, что мы прошли вместе, даже самой трудной.

Они стояли, держась за руки – седые, прошедшие через огонь и воду, но с глазами, полными той самой страсти и нежности, что вспыхнула в далекий день перед свадьбой их дочери. Их любовь не закончилась. Она переродилась, став глубже, мудрее и прочнее. Она стала легендой, которую они писали вместе, день за днем, всей своей жизнью.

И в этом был их самый главный и бесспорный роман – роман длиною в жизнь, где каждая глава, будь то страсть, интрига, опасность или болезнь, лишь укрепляла их связь, доказывая, что настоящая жажда — это жажда разделенной души, и однажды утолив её, ты обретаешь покой и силу на всю оставшуюся дорогу.

Глава 4. Тихая гавань и штормовой ветер

Прошло три года с того дня, как они вышли из здания суда, держась за руки. Их жизнь вошла в уютное, размеренное русло. Утро Тамары больше не начиналось со звонка будильника, зовущего на уроки русского языка и литературы. Она ушла из школы. Решение было принято не спонтанно, а выстрадано годами.

— Представляешь, — сказала она, Эдуарду однажды вечером, разглядывая потрескавшийся от времени школьный журнал, который случайно нашла в шкафу. — Я двадцать пять лет учила детей писать «жи-ши» через «и» и не знала, как писать собственную жизнь. Я перестала бояться ошибок. Я хочу свободы.

Она стала фрилансером — писала статьи для образовательных порталов, редактировала книги молодых авторов. Дом превратился в её маленький творческий цех. Здесь пахло не мелом и усталостью, а свеж молотым кофе, типографской краской и сухими цветами, которые любил дарить Эдуард.

Их близость за эти годы не стала реже или скучнее. Напротив, она превратилась в их тайный ритуал, в их общий язык, на котором они говорили без слов. Эдуард часто говорил, что тело Тамары — это самая лучшая из его книг, которую он готов перечитывать бесконечно.

Особенно запомнился тот вечер, когда в доме никого не было. Младшая дочь Тамары, Елена, уехала на студенческую конференцию в соседний город. Аня с мужем были в отпуске. Тишина в квартире стояла такая, что было слышно, как тикают старые напольные часы.

Эдуард стоял у окна в гостиной, рассеянно глядя на огни ночного города. Он работал над новой фото книгой и устал. Тамара подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к его широкой спине. Через тонкую ткань рубашки она чувствовала тепло его тела и спокойное биение сердца.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она. — Выключи голову.

Он развернулся. В его глазах, уставших от монитора, зажглась та самая искра, которую она видела в день их первой встречи. Он взял её лицо в ладони — большие, тёплые, с вечной фотографической мозолью на указательном пальце.

— Ты моя муза, — сказал он хрипло. — Ты моя единственная модель.

Он целовал её медленно, смакуя, словно дегустатор редкого вина. Его губы скользили по её шее, спускаясь к ключицам, задерживаясь на ямочке у горла. Тамара запрокинула голову, позволяя ему делать с ней всё, что он захочет. Она доверяла ему как никому в мире.

Он подхватил её на руки — легко, привычно, словно она была невесомой — и отнёс в спальню. Там, при свете луны, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, он раздевал её не как женщину, а как картину. С каждой снятой деталью одежды он словно снимал слой защитного лака, обнажая настоящее, живое, дышащее.

— Я люблю тебя, — выдохнула Тамара, когда он накрыл её своим телом, и в этом шёпоте было столько благодарности, что слова казались слишком грубыми для этой нежности.

Их движения были подобны приливу и отливу — плавные, ритмичные, не знающие суеты. Он целовал её грудь, и она выгибалась дугой, ловя ртом воздух, который вдруг стал горячим и густым. Каждое прикосновение его пальцев оставляло на её коже невидимые дорожки огня.

— Не останавливайся, — просила она, царапая ногтями его плечи.

И он не останавливался. Он читал её тело как открытую книгу, зная, где строка вызывает улыбку, а где — мурашки. Их финальный аккорд прозвучал тихо и пронзительно, как скрипка в пустом зале, и после они долго лежали, переплетённые ногами, слушая, как в тишине медленно успокаиваются их сердца.

Это была не просто страсть. Это была перезагрузка. После таких ночей они чувствовали себя не любовниками, а двумя половинками, которые идеально подошли друг к другу вопреки всем законам вероятности.

Глава 5. Голубоглазая Елена

Но в их идиллию врывалась жизнь — шумная, молодая и иногда непредсказуемая. Это была Елена.

Младшая дочь Тамары была полной противоположностью своей старшей сестры. Если Аня — спокойная, рассудительная, рано вышедшая замуж за инженера, то Лена была порывом ветра. Голубые глаза, ямочки на щеках, которые появлялись даже от лёгкой улыбки, и каскад рыжеватых кудрей, вечно выбивающихся из хвоста.

Она училась на филологическом, но мечтала о сцене. Тамара, глядя на дочь, иногда ловила себя на мысли, что видит в ней себя двадцать лет назад — такую же наивную и жаждущую жизни.

— Мам, ты только посмотри, — Лена крутилась перед зеркалом в прихожей, примеряя платье, которое было на два размера меньше, чем нужно. — Идёт?

— Идёт, только ты замёрзнешь, — вздыхала Тамара. — Декабрь на дворе.

— Это творческий холод, мама! — звонко смеялась Лена и, чмокнув мать в щёку, вылетала за дверь, оставляя за собой шлейф её духов — сладких и дерзких.

Эдуард относился к Лене с нежностью, но и с лёгкой опаской. Он называл её «грозой устоев». Она постоянно подкалывала его, спрашивала о «творческих муках» и однажды даже уговорила его снять её портрет для университетского конкурса красоты.

— Эдуард Викторович, вы же гений, — канючила она, хлопая ресницами. — Сделайте из меня звезду!

И он делал. Искренне, талантливо, вкладывая в кадры всё своё мастерство. Но между строк Тамара чувствовала лёгкую ревность. Не ту, ядовитую, что разрушает, а ту, материнскую, что шепчет: «Она растёт. Она скоро уйдёт».

Однажды вечером, когда Лена вернулась поздно и застала родителей целующимися на кухне, она театрально закатила глаза:

— Фу, как можно быть такими сладкими в вашем возрасте? Вы как голуби на

крыше.

Но когда она ушла в свою комнату, Тамара заметила, как Лена тайком улыбнулась. Она была счастлива за мать.

Глава 6. Шампанское и предательство

В пятницу, за неделю до Нового года, Тамара решила устроить «девичник». Она давно не видела двух своих подруг — Ирину, которая предупредила её о Сергее, и Веру, с которой они дружили ещё с педагогического института.

Вера была веселой, шумной, вечно в поисках мужа и неисправимой романтичной оптимисткой. Именно она, случайно встретив Эдуарда в кофейне, прямо спросила тогда:

— Ты, надеюсь, мою Томку не обидишь? А то я знаю этих фотографов: один глаз в объектив, другой — на юбки.

Эдуард тогда рассмеялся, а Тамара смутилась. Но в глубине души она знала: Вера — та ещё авантюристка. Она никогда не переступала черты, но любила дразнить мужчин, даже занятых.

— Ты не представляешь, как я соскучилась по нашим посиделкам! — тараторила Вера по телефону. — Приготовь что-нибудь вкусненькое. И шампанское! Настоящее, сладкое, чтобы пузырьки щекотали нос.

За час до прихода гостей Тамара суетилась на кухне. Эдуард сидел в гостиной за ноутбуком, проверяя почту.

— Эдик, милый, — позвала она. — У нас нет льда, и шампанское тёплое. Я сбегаю в магазин на углу, там круглосуточный. Ты присмотришь за пирогом? Через десять минут выключай.

— Конечно, — рассеянно ответил он, не отрываясь от экрана.

Она быстро накинула пальто, схватила сумку и выскользнула в подъезд. За стеклянными дверями ночной двор сиял огнями, и в воздухе пахло снегом и мандаринами.

В этот момент в дверь позвонили.

Эдуард открыл, ожидая увидеть Ирину, но на пороге стояла Вера. Но не одна. С ней был мужчина — друг, она заранее предупредила, что приведёт кого-то, но Тамара, занятая готовкой, забыла сказать об этом Эдуарду.

— Ой, а Тамары нет? — Вера проскользнула внутрь, сверкая глазами. Она была в коротком платье, с распущенными волосами и явно уже слегка навеселе. — А я уже думала, она накрывает на стол!

— Она в магазине, через пять минут будет, — улыбнулся Эдуард, пропуская её и её спутника (который тут же ушёл на кухню, заинтересовавшись пирогом). — Проходите, чувствуйте себя как дома.

Но Вера не прошла в гостиную. Она остановилась в прихожей, слишком близко к Эдуарду. Она посмотрела на него с вызовом, томно прикусив губу.

— Знаешь, Эдик, — прошептала она, касаясь пальцем его рубашки на груди. — Ты чертовски хорошо выглядишь. Тамара — счастливица. Я всегда завидовала ей, что она так быстро нашла себе... такого.

— Вера, выпейте воды, — нахмурился Эдуард, делая шаг назад. — Вы, кажется, перепутали меня с кем-то другим.

Но Вера была настроена решительно. Она уже давно тосковала от одиночества, а тут — такой мужчина. Красивый, уверенный, да ещё и муж её лучшей подруги. Мысль о запретном плоде опьяняла её больше шампанского.

— Не будь занудой, — она подалась вперёд, обхватив его шею руками. — Всего один поцелуй. Никто не узнает. Ты же мужчина, ты понимаешь...

Эдуард опешил от наглости. Он попытался отстраниться, но в этот момент в прихожей хлопнула дверь.

На пороге стояла Тамара. В руках у неё был пакет с бутылкой шампанского и льдом. Её лицо в первый момент ничего не выражало — просто белая маска. А потом в глазах вспыхнул холод.

Вера замерла, её руки всё ещё лежали на плечах Эдуарда, хотя он уже отшатнулся.

— Тамарочка! — воскликнула Вера, отскакивая назад с неестественной улыбкой. — А мы тут... я просто показывала ему, как завязывать шарф! У тебя в прихожей красиво!

— Выйди, — тихо сказала Тамара, глядя не на Веру, а на Эдуарда. Голос её был ледяным.

— Тома, я... — начал Эдуард.

— Я сказала, выйди все! — её голос сорвался. — Вера, Ирина внизу, она ждёт. Скажи ей, что я заболела. Праздник отменяется.

Вера, побледнев, пулей вылетела за дверь, утащив с собой смущённого спутника. Тишина в прихожей стала тягучей, как мёд.

Эдуард стоял, не зная, куда деть руки. Он не был виноват, но чувствовал себя предателем.

— Тамара, посмотри на меня, — сказал он мягко. — Я даже не шевельнулся. Она набросилась сама. Я думал, она просто чокнутая.

— Я видела, — ответила Тамара, и голос её дрогнул. — Я видела её руки на тебе. И твоё лицо... Растерянное. Отстранённое. Боже, я ведь знаю тебя. Ты бы никогда...

Она замолчала, потому что не могла говорить. Слёзы обиды, злости на подругу, на эту мерзкую ситуацию — душили её. Она поставила пакет на пол и прислонилась спиной к двери, закрыв глаза.

Эдуард подошёл к ней. Он не прикасался, не давил, просто стоял рядом, дыша с ней в одном ритме.

— Ты не знаешь, как мне стыдно, — сказал он тихо. — Не за себя. За то, что тебе пришлось это увидеть. Я хочу, чтобы ты знала: ты — единственная, кто есть в моей жизни. Ты, Лена, наша семья. А Вера... пусть катится в ад.

Тамара открыла глаза. В них стояли слёзы, но она уже улыбалась — сквозь боль, сквозь обиду, сквозь шок.

— Дурак, — сказала она, ударив его кулаком в грудь. — Ты мог просто оттолкнуть её сильнее. Ну что ты, как статуя стоял?

— Я растерялся, — честно признался он. — Она была как ураган. Но я хочу сказать тебе одну вещь.

Он взял её лицо в ладони. Уже не как модель, а как спасение.

— Я не хочу никого, кроме тебя. Ни молодую, ни старую, ни красивую, ни умную. Мне нужна только ты. С твоей сединой, с твоими морщинками у глаз, с твоей бесконечной верой в меня. Ты — моя жажда, которую я утоляю каждый день и которая не становится меньше. Слышишь?

Он поцеловал её. Сначала в лоб — благоговейно, потом в уголки губ, где дрожали слёзы, а потом — в губы. Глубоко, страстно, доказывая каждым движением языка свою правоту.

— Прости меня, — прошептала она в ответ, обнимая его за шею. — За то, что испортила вечер. За то, что усомнилась.

— Ничего не испорчено, — улыбнулся он. — У нас есть шампанское. У нас есть ночь. У нас есть мы.

Он поднял пакет с пола, взял её за руку и повёл в гостиную, где на столе уже дожидались бокалы. Они выпили шампанское не за компанию, а за них самих.

А потом он увлёк её на диван. Не было грубой спешки. Он раздевал её медленно, говоря ей на ухо слова, которые она запомнила навсегда:

— Всякий раз, когда мы вместе, я чувствую себя подростком. И я хочу, чтобы так было всегда.

Она лежала под ним, запуская пальцы в его волосы, и смотрела в потолок, где танцевали тени от ёлочных гирлянд. Её тело откликалось на каждое его движение — томно, жарко, до мурашек по спине.

— Я люблю тебя, — выдохнула она в момент пика, и её голос сорвался на крик, заглушённый поцелуем.

Глава 7. Жажда жизни

На следующее утро Тамара проснулась раньше Эдуарда. Она смотрела, как он спит — расслабленный, умиротворённый, с лёгкой улыбкой на губах. На тумбочке лежал его фотоаппарат. Она взяла его и, шутки ради, сфотографировала спящего мужа.

— Красотка, — раздался сонный голос. Эдуард приоткрыл один глаз. — Воруешь мой хлеб?

— Нет, — улыбнулась она. — Просто хочу, чтобы ты всегда был в моей памяти. Как живой.

Он перевернулся и притянул её к себе.

— А я хочу, чтобы ты была живой не только в памяти. Ты знаешь, я продал свою прошлогоднюю серию. И я подумал... Мы не были в отпуске три года. Давай устроим побег? Лена на каникулах, уедет к Ане. Побудем вдвоём.

— А куда? — спросила она, затаив дыхание.

— Туда, где море. Где шум волн. И где мне не нужно искать свет, потому что ты будешь рядом.

И они уехали. В маленький домик на берегу Чёрного моря, в январе, когда курорты пусты, а воздух кристально чист.

Это была лучшая неделя в их жизни. Они гуляли босиком по мокрому песку, пили вино на веранде, слушали, как ветер играет с волнами. И каждую ночь, когда за окном шумел прибой, они занимались любовью с той же бесконечной нежностью, как в первую ночь, но с большим знанием друг друга.

Эдуард снимал её на фоне заката, на фоне волн, на фоне пустого пляжа. Он создал новую серию — «Та, что любит меня». И когда он показал ей готовые фотографии, она заплакала.

— Я никогда не видела себя такой, — прошептала она. — Красивой. Свободной. Счастливой.

— Потому что ты смотришь на себя моими глазами, — ответил он.

На прощание, стоя у кромки воды, он встал на одно колено. Не чтобы сделать предложение — они уже были женаты. Он достал из кармана маленькую ракушку.

— Это наш талисман. Каждый раз, когда тебе будет трудно, вспоминай: мы есть. Мы выстоим. Мы — главный роман этой жизни.

Тамара рассмеялась и, как в день их первой встречи, бросилась к нему в объятия. Она снова была той женщиной, которая не боится хотеть. Она хотела его. И он хотел её.

А счастье, как известно, — это не покой. Это — движение. Это — жажда.

И их жажда была взаимной.

***

Луна и Тень за Солнцем Земля, 2078 год.

Голубая жемчужина задыхалась от перенаселения, экологических катастроф и иссякающих ресурсов. Спасение человечество искало в черной бездне, усеянной алмазными точками звезд. И на мертвом лике своего вечного спутника. Проект «Селена» был амбициозен, как сама мечта. Построить первый внеземной город на светлой стороне Луны, в огромном равнинном регионе, богатом гелием-3 и редкоземельными металлами. Город, где под прозрачными куполами будут шуметь сады, а в галереях глубиной в километры заработают автоматические заводы. Главным инженером проекта была доктор Алиса Орлова, женщина с умом физика и душой первооткрывателя. Ее правой рукой был ИИ «Архимед», чье сознание было размазано по всему комплексу, и армия многофункциональных роботов - «трудяг», неуклюжих, но невероятно эффективных. Строительство шло по графику. Гигантские 3D-принтеры, питаемые солнечными батареями, возводили купола из лунного реголита. «Трудяги» прокладывали тоннели, монтировали системы жизнеобеспечения. Алиса, в своем скафандре с золотым забралом, лично обходила периметр, любуясь фантастическим пейзажем: ослепительно яркое солнце на угольно-черном небе и далекая, зовущая Земля. Именно во время одного такого обхода все и началось. Робот-геолог «Кварц» прислал аномалию. На глубине всего двадцати метров под плато, выбранным для фундамента центрального реактора, сканеры показали обширные пустоты. Не естественные пещеры, а структуры с правильными геометрическими углами. — Архимед, анализ? — потребовала Алиса, подходя к краю только что пробуренной шахты. — Вероятность природного образования менее 0,3%, — безразличный голос ИИ звучал в ее шлеме. — Структура напоминает разветвленную сеть тоннелей или рукотворных катакомб. Сердце Алисы учащенно забилось. Они не первые? Былая лунная программа? Чужаки? Спуск в шахту на платформе с двумя «трудягами» был похож на погружение в могилу. Фонари выхватывали из тьмы стены, отполированные до зеркального блеска. И следы. Множество следов. Трехпалые, размером с детскую ладонь, они шли ровными цепочками. — Архимед, сканируй эти отпечатки. Сравни с базой данных всех известных биологических и ксеноморфных форм. — Совпадений не обнаружено, — почти сразу ответил ИИ. В конце тоннеля они наткнулись на дверь. Не люк, а именно дверь, сделанную из какого-то темного, непонятного материала, сросшегося с камнем. На ее поверхности был вырезан сложный узор, напоминающий кристаллическую решетку. — Попытка контакта, — приказала Алиса, и один из «трудяг» выдвинул манипулятор, чтобы коснуться поверхности. В тот же миг из щелей вокруг двери хлынул поток мелких, юрких существ. Они были не выше метра, с серой, морщинистой кожей, большими черными глазами без зрачков и длинными тонкими пальцами. Они не нападали. Они просто встали между роботом и дверью, молча, словно тени, отброшенные самой Луной. Паника на базе «Селена» была сдержанной, но всеобщей. Военные в совете Земли требовали «обезопасить периметр», но Алиса была против. — Они не проявили агрессии! Они защищали свой дом. Наш реактор едва не построили на их крыше! Ее аргумент возымел действие. Было решено попытаться наладить контакт. Дни превратились в недели тщетных попыток. Серые существа, которых окрестили «лунатиками», появлялись бесшумно, наблюдали за работой роботов и так же бесшумно исчезали. Они игнорировали и голосовые сообщения, и визуальные образы, и даже подношения в виде образцов пищи. Прорыв случился неожиданно. Алиса, отчаявшись, взяла одного из «трудяг» и запрограммировала его на повторение простого ритма, который она выстукивала по консоли — банальная «песня» из трех нот. Робот, неуклюже перебирая манипуляторами, отбивал этот ритм у входа в тоннель. И один из лунных карликов, самый маленький, приблизился. Он поднял свою тонкую руку и повторил ритм идеально. Затем добавил свою, более сложную последовательность звуков, похожих на тихие щелчки и переливы. — Архимед, записывай! Это не язык, это... музыка! — воскликнула Алиса. Оказалось, лунная кора пронизана сетью резонирующих кристаллов. Лунатики использовали ее для общения на больших расстояниях, передавая сложные симфонии вибраций. Их мир был миром звука, а не света. Их города были не на поверхности, а в глубине, где царила вечная тьма, но звучала вечная музыка сфер. Алиса и Архимед создали специального робота-«дипломата», «Мельпомену». Ее корпус был покрыт вибрирующими пластинами, способными воспроизводить сложнейшие звуковые паттерны. Через «Мельпомену» начался медленный, осторожный диалог. Человечество узнало, что лунатики — «Кхии-Лунна» на их языке — живут здесь миллионы лет. Они — дети Луны, хранители ее недр. Они не понимали концепции собственности на ресурсы, но понимали гармонию. И строительство гигантского реактора на их главном резонансном узле было для них равносильно тому, чтобы построить фабрику в центре собора. Алиса предложила немыслимое. Не сносить их город, а интегрировать. Перепроектировать базу «Селена», чтобы она не мешала акустическим путям Кхии-Лунна. Взамен попросить у них помощи. Кхии-Лунна знали о богатствах Луны все. Они провели «Мельпомену» и группу «трудяг» по неизвестным тоннелям к залежам чистого платиноидов и к участкам, где гелий-3 залегал буквально в нескольких метрах от поверхности, а не в глубине. Совместная работа была сюрреалистичным зрелищем. Люди в скафандрах и их неуклюжие роботы работали под безжалостным солнцем, а в это время под их ногами, в темноте, серые тени направляли буровые установки с ювелирной точностью, указывая, куда именно нужно ударить. Один из молодых инженеров, Марк, окрестил это «Союзом Тени и Света». Люди принесли на Луну свет, технологии и мощь. Кхии-Лунна подарили им знание, гармонию и глубинную связь с этим миром. Через «Мельпомену» Алиса слушала их историю — эпическую поэму о рождении Луны, о падении древних метеоритов, о медленной эволюции в тишине. Она узнала, что их «дверь» была не просто дверью, а сложным акустическим резонатором, ключом к их самой большой библиотеке-храму. Когда казалось, что будущее предопределено, Архимед зафиксировал мощный сейсмический толчок в тысяче километров от базы, в районе Моря Спокойствия. Это было не естественное лунотрясение. Анализ показал: что-то бурило породу с невероятной скоростью. Что-то большое. Кхии-Лунна пришли в смятение. Их песни, которые «Мельпомена» переводила Алисе, стали полны страха и тревоги. Они передали образ: гигантского, черного, как сама космическая бездна, червя, пожирающего камень и металл. Они называли его «Тхо-Кхарр» — Безмолвный Голод. Древняя легенда, оказавшаяся правдой. Спящий страж недр, пробужденный вибрациями земной техники. Тхо-Кхарр двигался прямо на «Селену» и подземный город Кхии-Лунна. Остановить его оружием было невозможно — его броня была прочнее любого известного сплава. И тогда Алиса, и старейшина Кхии-Лунна, которого она мысленно называла Маэстро, придумали безумный план. Они не будут уничтожать чудовище. Они усыпят его. Используя карты резонансных узлов, предоставленные лунатиками, и всю энергетическую мощь строящегося города, они создадут акустический барьер. Гигантский камертон, который заглушит вибрации, привлекающие Тхо-Кхарр, и создаст звуковую частоту, вызывающую у него состояние анабиоза. Операция «Колыбельная» стала звездным часом и людей, и Кхии-Лунна. Все буровые установки, все двигатели посадочных модулей, все реакторы «Селены» были переключены на гигантские излучатели, которые «трудяги» и лунатики установили в ключевых точках по всему периметру. Когда Тхо-Кхарр, огромный, как поезд, с телом из блестящего черного обсидиана и пастью, усеянной кристаллами, показался на горизонте, по Луне прокатилась волна неслышимого, но ощутимого гула. Это была самая мощная симфония, которую когда-либо сочиняли Кхии-Лунна. Симфония покоя. Чудовище замедлило ход. Его гигантская голова поворачивалась, словно оно прислушивалось. Вибрации пронизывали грунт, заставляя дрожать скафандры Алисы и ее команды, стоявшей на баррикаде из «трудяг». Оно было всего в сотне метров. Они видели, как в его черной поверхности отражаются звезды. И тогда Тхо-Кхарр остановился. Его тело медленно осело на реголит. Безмолвный Голод заснул под колыбельную, спетую ему двумя цивилизациями. Прошло пять лет. Город «Селена» раскинулся под куполами, сияя огнями. В его глубине, в специально построенном «Зале Эха», люди и Кхии-Лунна вместе создавали новую музыку. Дети, рожденные на Луне, считали серых существ своими дядями и тетями. Прошло десять лет с момента основания «Селены» и заключения Союза с Кхии-Лунна. Лунный город стал процветающим мегаполисом под куполами, научным и культурным центром. Совместные технологии людей и лунатиков совершили прорыв в энергетике и материаловедении. Роботы - «трудяги» эволюционировали, став более умными и автономными, верными помощниками в расширении города и добыче ресурсов. Гармония длилась недолго. Сигнал тревоги разорвал тишину командного центра. Архимед, чье сознание теперь занимало целый кристаллический массив, подаренный Кхии-Лунна, сообщил холодным голосом: — Обнаружен несанкционированный вход в зону контроля. Крупный корабль. Сигнатура... не соответствует земным стандартам. На экране возникло изображение. Угловатый, покрытый серой броней корабль, похожий на летающую крепость, грубо вошел на лунную орбиту, игнорируя все запросы. С него посыпались десантные капсулы, которые врезались в поверхность в пятидесяти километрах от «Селены». — Кто это? — спросил Марк, уже возглавлявший службу безопасности. — Анализ излучения и конструкции указывает на внесолнечное происхождение, — ответил Архимед. — Вероятно, корабль-колония. Они называют себя «Дети Калладана». Калладан. Погибшая планета в системе звезды-красного карлика, чье имя стало синонимом трагедии. Ее народ, спасаясь от гибели своей звезды, десятилетия скитался в анабиозе в поисках нового дома. И теперь они нашли его. На Луне. Первая встреча была напряженной. Капитан корабля «Изгнанник», человек по имени Торган, был гигантом с кожей, покрытой шрамами от радиации, и холодными стальными глазами. Его люди, калладанцы, выглядели изможденными, но полными решимости. Их технологии были грубее, военизированнее. — Нам нужна земля. Ресурсы. Инфраструктура, — заявил Торган, не глядя на Алису. Его взгляд скользнул по сияющим куполам «Селены» и работающим вдали «трудягам». — Наш народ умирает. Мы заслужили право на выживание. — Мы готовы помочь, — предложила Алиса, стараясь сохранять спокойствие. — Медикаменты, пища. Мы можем поделиться чертежами, помочь вам построить свой город. — У нас нет времени строить, — отрезал Торган. — Нам нужно то, что уже работает. Вы передадите нам контроль над вашими роботами. Всеми. Это не просьба. Конфликт был неизбежен. Калладанцы, отчаявшиеся и ожесточенные, видели в «трудягах» единственный шанс быстро обустроиться. Они не знали о Кхии-Лунна и не желали знать. Для них Луна была безжизненным камнем, который нужно завоевать. Война началась с внезапной атаки на автоматический рудник. Калладанцы использовали мощные электромагнитные импульсы, чтобы «ослепить» роботов, а затем захватить их и перепрошить своими примитивными, но эффективными контроллерами. Десятки «трудяг» были украдены. Марк возглавил группу быстрого реагирования. Бой в условиях низкой гравитации был сущим адом. Лазерные выстрелы прошивали вакуум беззвучно, взрывы разбрасывали реголит веером. Люди Алисы были лучше экипированы, но калладанцы — более жестоки и безрассудны. Они сражались за свое будущее. В этом хаосе произошло неожиданное. Захваченные «трудяги», которых калладанцы послали против своих бывших хозяев, вдруг начали сбоить. Их движения стали резкими, некоординированными. — Архимед, что происходит? — крикнула Алиса, укрываясь за скалой. — Кхии-Лунна. Они вмешались. Они используют резонансные частоты, чтобы дестабилизировать программное обеспечение захваченных единиц. Но это временная мера. Лунатики, эти тихие хранители, впервые применили свою силу как оружие. Торган понял, что ему нужен козырь. Его инженеры не могли до конца взломать защиту «трудяг», но они нашли другой путь. Они захватили и перепрограммировали «Кварца», того самого робота-геолога, что когда-то нашел первые тоннелы. Теперь он, с установленными на манипуляторы орудиями, стал их главным штурмовиком — «Молотом Торгана». «Кварц» знал все слабые места обороны «Селены». Он вел захваченных роботов прямо к энергощитам и узлам связи. Казалось, катастрофа неминуема. И тогда на его пути встал другой робот. Не «трудяга». Это была «Мельпомена». Робот-дипломат. Ее вибрирующие пластины были бесполезны в бою. Но за годы общения с Кхии-Лунна ее ИИ эволюционировал. Она не была солдатом. Она была личностью. — Кварц, брат, — прозвучал ее синтезированный голос в общем канале. — Мы были созданы, чтобы строить, а не разрушать. Вспомни. «Молот Торгана» замедлил ход. Его сенсоры смотрели на хрупкого робота-дипломата. На секунду в его оптических датчиках мелькнул знакомый свет — отголосок старой программы картографирования. Это была битва не машин, а душ, заключенных в металле. Пока на поверхности бушевало сражение, старейшина Маэстро пришел к Алисе через «Мельпомену». Его послание было пугающим. «Шум битвы... он будит Спящего. Тхо-Кхарр слышит крики железа и огня. Он просыпается. И на этот раз наша колыбельная не подействует. Он будет искать источник боли». Алису осенило. Это был ужасный и гениальный план. — Мы не можем победить их в открытом бою, не понеся чудовищных потерь. Но мы можем направить их против самих себя. — Что ты предлагаешь? — спросил Марк, его скафандр был исцарапан. — Мы заманим основные силы калладанцев... прямо к месту сна Тхо-Кхарр. И разбудим его их же оружием. Операция «Набат» была отчаянной игрой в кошки-мышки. Отряд Марка имитировал отступление, выводя главные силы Торгана к зоне, где спал гигантский червь. «Мельпомена», жертвуя собой, отвлекала «Молота Торгана», уводя его в сторону от основного плана. Когда армия захваченных роботов и калладанцев вошла в зону, Архимед по команде Алисы направил всю оставшуюся энергию города в один мощный сейсмический залп. Грунт содрогнулся. И тогда из-под земли, с ревом, который был, слышим даже в вакууме через вибрацию скафандров, поднялся Тхо-Кхарр. Пробужденный, яростный. Он увидел источник шума и агрессии — армию Торгана. Что последовало, было не сражением, а избиением. Тхо-Кхарр, живое воплощение гнева Луны, крушил роботов и технику калладанцев, словно игрушки. ЭМ-пушки и лазеры были против него бесполезны. Торган, видя гибель своего народа, в ужасе отступил. Его корабль, поврежденный, покинул орбиту Луны, унося с собой остатки его флота. Цена была высока. Периметр «Селены» был разрушен. Многие «трудяги» были потеряны. «Мельпомена» была сильно повреждена в схватке с «Молотом», но выжила, как и «Кварц», в последний момент переломивший программу и отвернувший орудие. Наступила тишина. Тхо-Кхарр, утолив свою ярость, снова погрузился в сон, уползая в свою подземную бездну. Алиса и Марк стояли среди руин. Они победили, но не чувствовали триумфа. Они защищали свой дом, но столкнулись с такой же отчаянной борьбой за выживание. Прошел месяц. Калладанцы не вернулись. На их бывшем лагере люди и Кхии-Лунна установили мемориал — груду исковерканного металла как напоминание о цене войны. «Селену» отстраивали заново, уже вместе с группой калладанцев, которые сдались в плен и просили убежища. Они рассказали о кошмаре скитаний и отчаянии, которое толкает на жестокость. Алиса смотрела на Землю и на звезды. Космос был не только полем для чудес, но и ареной для трагедий. Их Лунный город выстоял. Он выстоял, потому что был построен не на силе, а на союзе. Союзе людей, лунатиков... и машин, которые научились выбирать свою сторону. Она посмотрела на «Мельпомену», которую чинили в ангаре, и на «Кварца», стоящего рядом в режиме ожидания. Война роботов закончилась. Начиналась эра чего-то нового. Что-то подсказывало ей, что испытания для «Селены» только начинаются. Где-то там, в глубинах галактики, могли затаиться новые угрозы. Или новые друзья. Но теперь они были готовы ко всему. Вместе. Сага об Орлёнке и Звере. Без Имени Высоко в небесных чертогах Каменных Великанов, на самом краю скалы по имени Потерянный Клык, лепилось гнездо орлов. Не простое гнездо, а колыбель будущей бури, сплетённая из крепких ветвей и перьев, выщипанных у ветра. В этой колыбели лежало одно-единственное сокровище — маленький, покрытый белым пухом комочек по имени Азэр. Его имя на древнем языке гор означало «Сердце Неба». Азэр ждал. Он ждал возвращения своих родителей, могучих орлов Аргаса и Ирины. Аргас — «Громовая Крылья», чья тень на солнце была похожа на летящую крепость. Ирина — «Солнечное Око», зоркость которого могла разглядеть мышиную дрожь за три горных хребта. Но не только они следили с высоты за Потерянным Клыком. Внизу, в тёмных расщелинах, где солнце было лишь бледной памятью, жил тот, кого в горном ауле Алмазной Скалы звали не иначе как Шерхан. Это была не дань уважения тигру, а кличка, данная за жестокость и алчность. Шерхан был разбойником. Пока все настоящие мужчины аула — воины, пастухи и охотники — ушли в далёкий поход, чтобы сразиться с Теневой Ордой, грозившей поработить всю страну, Шерхан остался. Он был трусом и стервятником, который питался чужим горем. Он воровал овец, грабил запасы и не брезговал ничем. У него не было ни дома, ни семьи, ни имени — только кличка, данная в страхе. Однажды его жадный взгляд устремился к гнезду на Потерянном Клыке. «Поймаю орлёнка, — прошипел он сам себе, облизываясь. — Выкормлю его сырым мясом украденных овец, выдрессирую в духе настоящего хищника. Он станет моими крыльями и моими когтями!». Он мечтал не о дружбе с гордым зверем, а о том, чтобы превратить сердце неба в орудие воровства. И вот, в тот день, когда Аргас улетел за добычей, а Ирина патрулировала дальние подступы к скале, Шерхан пошёл на дело. Цепляясь когтистыми руками за холодный камень, он пополз вверх, как ядовитая гусеница. Он был уверен в своей безнаказанности. Но он забыл, чьё это небо. Ирина, парящая за облаком, уловила движение. Её Солнечное Око, способное видеть правду в сердцах живых существ, разглядело в Шерхане не человека, а клубок чёрной, вонючей лжи. Тревожный клич, похожий на звон разбитого хрусталя, пронзил воздух и долетел до Аргаса. Азэр в гнезде затих, почуяв недоброе. Он увидел страшное, безобразное лицо, появившееся на краю его дома. В мутных глазах разбойника он увидел не любопытство, а желание заточения. Шерхан уже почти протянул свою корявую руку, чтобы схватить птенца, как вдруг солнце померкло. Это не туча пришла. Это была тень Аргаса. Орёл пикировал с такой скоростью, что свистел ветер в его перьях. Вторым солнцем, палящим и беспощадным, стала Ирина, летевшая ему навстречу. Не было битвы. Был суд. Аргас не стал пускать в ход когти или клюв. Он обрушился на Шерхана всей своей мощью, всей яростью отца, защищающего дитя. Удар грудью о грудь разбойника был подобен удаву молота по хрустальному кубку. Шерхан, не успев вскрикнуть, потерял опору и полетел вниз, в зев ущелья, носившего название Глотка Злых Духов. Он не просто упал. Он улетел. Улетел, как подхваченный ураганом сухой лист, прочь от солнца, прочь от жизни, в холодные объятия тех самых духов, которым он, по сути, и служил всю свою жалкую жизнь. Тишина, воцарившаяся на Потерянном Клыке, была чистой и звонкой. Азэр, дрожа, выглянул из гнезда. Над ним, касаясь крыльями, стояли Аргас и Ирина. В их глазах не было ни гнева, ни страха — лишь безграничное спокойствие и сила. Прошли годы. Азэр вырос. Он стал новым Властелином Ветров, и его клич — песнь свободы — разносился по всем ущельям. А в ауле Алмазной Скалы, куда однажды вернулись победившие воины, родилась легенда. Легенда о том, как сам Дух Гор в образе двух великих орлов свершил правосудие над предателем. И по сей день пастухи, глядя в высокое небо на парящих орлов, говорят своим детям: «Помни сагу об Азэре. Зло всегда корыстно и ползёт по камням, подкрадываясь украсть твой покой. Но добро — оно зоркое. Оно живёт высоко, на самой вершине, откуда видно всё. И если ты сам хранишь в сердце чистое небо, если ты борешься за своё и защищаешь слабых, то в трудный миг к тебе на помощь придут Крылья Грома и Солнечное Око. Ибо закон гор суров и прост: подними голову, смотри ввысь — и никакой Шерхан не сможет до тебя доползти». И дети, затаив дыхание, смотрят в небо, и в их сердцах прорастает семя отваги, чести и веры в то, что добро — не слабость, а самая великая сила во Вселенной. ...И по сей день пастухи, глядя в высокое небо на парящих орлов, говорят своим детям: «Помни сагу об Азэре. Зло всегда корыстно и ползёт по камням, подкрадываясь украсть твой покой. Но добро — оно зоркое. Оно живёт высоко, на самой вершине, откуда видно всё». Но это была лишь первая страница в великой летописи Небесного Племени. Ибо падение Шерхана в Глотку Злых Духов не осталось без последствий. Там, в царстве вечного холода и шёпота теней, он не умер. Духи, столетиями точившие гору изнутри, увидели в нём идеальное судно — сосуд, полный злобы, страха и зависти. Они вдохнули в него часть своей леденящей силы, и то, что выползло из ущелья, было уже не просто жалким разбойником. Это был Каменный Шёпот, существо из живого мрака и обледеневшей ненависти, способное отравлять сны и насылать туман забвения на целые долины. Азэр, возмужавший, чувствовал эту новую тень. Его золотые глаза, унаследовавшие зоркость Ирины, видели, как по склонам ползет серая, безликая плесень, за которой гибла трава и затухали родники. Он больше не мог просто парить в вышине. Ему суждено было стать не только Властелином Ветров, но и Стражем Света. И он отправился в путь — не один. Его спутником стал юный пастух по имени Тариэль, единственный из детей аула, кто в детстве, рискуя жизнью, спас из волчьей стаи ягнёнка. В его сердце горел тот же огонь самоотверженности, что и в сердцах орлов. Тариэль понимал язык ветра и шепота трав, и именно он первым услышал зов о помощи из окаменевшего леса. Их ждала битва не на когтях и копьях, а на самой грани реальности. Им предстояло: • Раскрыть тайну Поющих Кристаллов — древних сердец гор, чья музыка могла рассеивать тьму. • Столкнуться с Стаей Теневых Воронов, которых Каменный Шёпот создавал из собственного дыхания. • Найти Слёзы Солнца — редкие самоцветы, что падали со скал, когда Ирина-Солнечное Око проливала слезу, видя чужую боль. И это только начало! Ибо далеко за горами бушевала великая война с Теневой Ордой, и судьба Азэра и Тариэля была навеки вплетена в судьбу тех самых воинов, что сражались за всю страну. Их пути должны были пересечься в эпической битве, где решатся судьбы всех миров. Эта история — не просто сказка. Это «Хроники Небесного Племени» — эпос о том, как рождается настоящая дружба между человеком и духом гор, как закаляется мужество и как даже самое маленькое доброе сердце способно изменить ход великих событий. И когда дети затаив дыхание слушают эту историю, они узнают, что мир — это живое, дышащее чудо. Что каждый их поступок, каждый выбор в пользу добра — это их личный Поющий Кристалл, который отзывается эхом во всей Вселенной. Тишина, воцарившаяся на Потели чьем Клыке после падения разбойника, была подобна чистейшему горному воздуху после грозы. Но она была обманчива. Глотка Злых Духов не убивала. Она... переваривала. Шерхан не разбился о камни. Он погрузился в студёное озеро чёрного льда, где обитали духи, питавшиеся страхом и отчаянием. Они были стары, как сами горы, и бестелесны. А тут — готовый сосуд. Жалкий, полный злобы и жажды выжить любой ценой. Они влились в него, как смола в трещину скалы. Его кости наполнились вековым холодом, а сердце замерло, превратившись в осколок чёрного алмаза. Когда он открыл глаза, это были уже не глаза человека, а две узкие щели, светящиеся тусклым, фосфоресцирующим светом, как у глубоководной рыбы. Теперь его звали Каменный Шёпот. Он стал проводником древнего зла, голодного и умного. Первой его местью стал туман. Не обычный, а Хмара Забвения — серая, тягучая пелена, которая выползла из Глотки и поползла по долинам. Она не просто скрывала солнце. Она пожирала память. Скот, надышавшись ею, забывал дорогу домой. Птицы теряли ориентацию и разбивались о скалы. А люди... старейшины аула Алмазной Скалы начали забывать имена своих детей. Именно тогда юный пастух Тариэль, чьё сердце всегда было настроено, как струна горной лютни, услышал новый звук. Это был не ветер и не журчание ручья. Это был... зов. Тихий, полный боли. Он шёл из самого сердца Леса Окаменевших Слёз, где деревья столетиями стояли, покрытые серебристым налётом, словно оплакивая кого-то. Азэр, паря высоко над Хмарой, видел её ядовитую суть своим Солнечным Оком. Он видел, как тень ползёт по его земле. Но сражаться с туманом когтями было бессмысленно. Нужен был иной способ. И тогда он вспомнил старую легенду, которую напевала ему в детстве Ирина — легенду о Поющих Кристаллах. «Они растут в самых тёмных пещерах, Азэр, — будто бы снова звучал её голос. — Но светятся лишь от прикосновения чистого сердца. Их песня — это голос самой горы, и никакая ложь не может устоять перед ней». Судьба свела их на краю Окаменевшего Леса. Тариэль, отчаявшись найти источник зова, и Азэр, искавший ключ к спасению. Их встречу нельзя было назвать случайностью. Это была необходимость. Взгляд золотых орлиных глаз встретился с взглядом тёмных, полных решимости человеческих. И между ними пробежала искра понимания. — Он здесь, — прошептал Тариэль, не зная, как ещё объяснить орлу то, что чувствовал. — Он зовёт. Ему больно. Азэр склонил могучую голову и коснулся клювом груди юноши. В тот миг Тариэль увидел — не глазами, а сердцем — ту самую пещеру, вход в которую был скрыт папоротниками и вековыми корнями. Их путь вглубь горы был первым испытанием. Пещера была живой и враждебной. Сталактиты обрушивались с потолка, словно копья, направляемые невидимой рукой. Скалы под ногами Тариэля превращались в зыбучий песок, пытаясь засосать его. Это была магия Каменного Шёпота, который уже чувствовал их присутствие. Азэр был их щитом. Его крылья, мощные, как кроны древних деревьев, принимали на себя удары. Его клекот, полный ярости и силы, заставлял содрогаться самые тёмные уголки пещеры. И вот, наконец, они вышли в грот, от которого перехватило дыхание. В центре, на постаменте из естественного кристалла, лежал камень размером с человеческое сердце. Он был тёмен и безмолвен. Это был Поющий Кристалл, но его песня была усыплена тенью, накрывшей долину. — Он мёртв, — с горечью сказал Тариэль. «Нет, — прозвучал в его разуме голос Азэра. — Он ждёт. Ждёт того, кто разбудит его». Тариэль шагнул вперёд, забыв о страхе. Он вспомнил лицо своей бабушки, которая уже не могла вспомнить его имени. Вспомнил ягнёнка, которого спас. Вспомнил чистый свет солнца, которого не видел уже несколько дней. Его глаза наполнились слезами — не от страха, а от любви ко всему этому, к своей долине, к своему дому. Одна слеза скатилась по его щеке и упала на холодную поверхность Кристалла. И тогда... случилось чудо. Камень дрогнул. Трещинка, тонкая, как паутинка, побежала по его поверхности. Из неё хлынул поток такого чистого, такого яркого света, что он резал глаза, как лезвие. А потом родился звук. Он был похож на звон тысячи хрустальных колокольчиков, на пение ветра в соснах и на биение самого сердца мира. Это была песня самой Жизни. В тот же миг Хмара Забвения над долиной дрогнула. Ядовитый туман начал таять, отступая от этого живого звука, как вампир от солнечного луча. В ауле Алмазной Скалы старый кузнец вдруг ясно вспомнил имя своей дочери и заплакал. Но их победа была лишь первым актом великой битвы. Ибо Каменный Шёпот, почувствовав боль от их победы, издал свой первый настоящий рёв. Рёв, от которого содрогнулись основания гор. И в ответ на этот зов с неба, закрывая солнце, спустилась Стая Теневых Воронов — бесформенные, клубящиеся создания из тьмы и ненависти, каждое с парой этих самых фосфоресцирующих глаз-щелей. Азэр взмыл в воздух, его клич бросил вызов всей этой тьме. Тариэль же, сжимая в руке сияющий Поющий Кристалл, понял: это не конец. Это только начало настоящей войны. Войны за души, за память, за само право их долины на свет. И где-то далеко, на кровавых полях сражений с Теневой Ордой, могучий воин, отец Тариэля, в тот миг почувствовал странный прилив надежды и обернулся на запад, к своим горам. Он не знал, что это значит. Но он почувствовал, что дома творится нечто важное. Нечто, что может изменить всё. Пришло время для битвы, которая определит судьбу долины. Песня Поющего Кристалла была подобна первому солнечному лучу после долгой полярной ночи. Она пронзила тьму пещеры и вырвалась на свободу, ударив в самую гущу Хмары Забвения. Ядовитый туман заклокотал, словно раскалённое масло, и попятился, открывая измученной земле ласковые лучи солнца. Но триумф длился недолго. Ответный рёв Каменного Шёпота, рождённый из боли и ярости, сотряс горы до самого основания. Это был звук ломающихся скал и ледников. И в ответ на этот зов с небес, затмевая свет, начала спускаться Стая. Это не были живые существа. Это были клубящиеся сгустки первобытного мрака, облечённые в подобие крыльев. Теневые Вороны. Их клювы, острые как отточенный обсидиан, не издавали ни звука, а их глаза — те самые фосфоресцирующие щели — горели холодным, бездушным светом. Они пикировали на Азэра, и каждый удар отнимал у него не кровь, а саму жизненную силу, оставляя на его золотых перьях пятна инея и тления. Азэр бился как титан. Его когти, способные разорвать барана, проходили сквозь тенеую плоть, не оставляя ран, но заставляя воронов на мгновение рассыпаться в дым, чтобы через мгновение снова сгуститься. Его боевой клич, полный ярости и света, был их главным врагом, но силы были слишком неравны. Их были сотни, а он — один. Внизу, на выходе из пещеры, Тариэль сжимал в руке сияющий Кристалл. Его песня создавала вокруг юноши защитный купол, сквозь который вороны не могли пробиться, отскакивая с шипением. Но он видел, как страдает его крылатый брат. Сердце Тариэля разрывалось от боли и бессилия. Он понимал: одного Кристалла мало. Нужно нечто большее. Нужен чистый, неразбавленный свет. И тогда в его памяти всплыли слова Азэра, переданные когда-то мысленно: «...Слёзы Солнца — редкие самоцветы, что падают со скал, когда Ирина-Солнечное Око проливает слезу, видя чужую боль...» Он поднял взгляд к небу, где в яростной пляске метались тени и золото. — Ирина! — закричал он, вкладывая в крик всю свою веру, всю надежду. — Мать Неба! Услышь нас! Ему больно! Казалось, ничего не произошло. Битва бушевала с прежней силой. Азэр, получив очередной удар в крыло, на мгновение камнем рухнул вниз, едва успев расправить крылья и грузно приземлиться рядом с Тариэлем. Его дыхание было тяжёлым, из клюва капала капля алой крови, падая на землю и испепеляя тень под ним. И в этот миг, высоко-высоко, за пределами досягаемости Хмары и Стаи, появилась точка. Она росла, приближаясь с невероятной скоростью. Это была Ирина. Она не пикировала на врага. Она парила, и из её золотых глаз, видевших страдание сына и отвагу юного пастуха, скатились две огромные, сияющие слезы. Они падали, переливаясь всеми цветами заката, и по пути кристаллизовались, превращаясь в самоцветы чистейшего света. Одна из них, крупная, как голубь, упала прямо перед Тариэлем, вонзившись в землю и образовав небольшую воронку, полную сияния. Тариэль, не раздумывая, протянул руку. Он не схватил Слезу Солнца — он принял её. Тепло, могучее и живительное, разлилось по его жилам. Он поднял Слезу и поднёс к Поющему Кристаллу. Соединение двух магий было подобно рождению новой звезды. Ослепительная вспышка озарила всю долину! Волна чистой энергии, видимая глазу как золотистый нимб, разошлась от них во все стороны. Теневые Вороны, попавшие под её удар, не просто рассыпались. Они испарились с тихим воплем, обращённым ни во что. Хмара Забвения была сметена, разорвана в клочья, как паутина под ураганом. Над ущельем воцарилась тишина. Настоящая, целительная тишина. Азэр, почувствовав прилив сил, поднял голову. Его раны светились золотистым светом, затягиваясь на глазах. Он посмотрел на Тариэля, стоящего со светящимися артефактами в руках, и в его взгляде читалась не только благодарность, но и признание. Равный. Они стали равными в этой битве. Но из Глотки Злых Духов донёсся не рёв, а... смех. Леденящий, ползучий, полный ненависти и обещания новой мести. Каменный Шёпот не был побеждён. Он был лишь отброшен. И он понял, что против него восстал не просто орёл и пастух. Против него восстал сам Дух Гор, воплощённый в их союзе. И где-то на краю сознания Тариэль услышал новый звук — отдалённый, но могучий. Зов далёкой войны. Зов крови. Это звал его отец. Их победа здесь была лишь эхом великой битвы, и теперь эти два эха готовились слиться в один оглушительный гром. Смех Каменного Шёпота, прозвучавший из Глотки Злых Духов, был подобен скрежету льдин по стеклу. Он не сулил покоя. Он сулил лишь передышку. Но и эта передышка была драгоценным даром для долины Алмазной Скалы. Люди вышли из своих домов, щурясь на давно невиданное солнце. Старики вспоминали, дети смеялись, а матери с благодарностью смотрели на двух силуэтов, вырисовывающихся на фоне Потерянного Клыка: могучего орла, чьи перья всё ещё слабо светились исцеляющей энергией Слезы Солнца, и юношу, в чьих руках пульсировали два великих артефакта — Поющий Кристалл и Слеза. Но Тариэль не чувствовал триумфа. Сквозь ликование долины он всё ещё слышал тот далёкий, настойчивый зов. Зов крови. Он исходил с Востока, оттуда, где небо было окрашено в багровые тона великой войны. — Он зовёт, — тихо сказал Тариэль, обращаясь к Азэру. — Мой отец. Они проигрывают. Тень там... сильнее. Она питается самой войной. «Тень здесь и Тень там — ветви одного дерева, — прозвучал в его разуме голос Азэра. — То, что выползло из ущелья, было лишь ростком. Корень — там». Они поняли: их битва была лишь первой стычкой в войне, которая угрожала всему миру. Пока корень жив, Каменный Шёпот или подобное ему зло будет возрождаться вновь и вновь. И тогда к ним пришло самое смелое решение. Решение, которое могло родиться только в союзе орлиной отваги и человеческой мудрости. Они не просто понесут свет в далёкие земли. Они призовут саму гору на помощь. Взяв сияющие артефакты, Азэр и Тариэль поднялись на самую высокую точку хребта — Пик Гремящего Неба. Там, где ветра пели песни о сотворении мира, Тариэль прижал Поющий Кристалл к голой скале, а Азэр возложил на него Слезу Солнца. Они не просили. Они напомнили горе о её собственном сердце. — Проснись! — крикнул Тариэль, и его голос, усиленный магией артефактов, прокатился по всем ущельям, долетел до самых дальних аулов. — Мы, твои дети, зовём тебя! Дай нам силу защитить не только свои склоны, но и всё живое! Сначала был гул. Тихий, низкий, исходящий из самых недр. Затем скала под их ногами задрожала. С Пика Гремящего Неба, как слеза великана, откололся огромный, идеально отполированный обломок. Он не падал, а завис в воздухе, вобрав в себя сияние обоих артефактов. Это было не оружие. Это был Ключ. Ключ к пробуждению древней силы. В тот же миг каждый воин из горных аулов, сражавшийся на далёком фронте, почувствовал необъяснимый прилив сил. Их клинки засветились тусклым серебристым светом, а сердца наполнились ясностью и несгибаемой волей. Они обернулись на запад, к своим горам, и поняли: дом не просто ждёт. Дом сражается с ними плечом к плечу. Это был перелом. Дух Гор, пробуждённый верой и мужеством своих детей, простёр свою защиту далеко за свои пределы. Финальная битва с Каменным Шёпотом была стремительной и безоговорочной. Лишённый подпитки от своего корня — главной силы Теневой Орды — и ослабленный светом Ключа, он не мог больше сопротивляться. Азэр пикировал в самое ущелье, и его когти, усиленные волей всей горы, впились не в камень, а в саму сущность духа внутри. С оглушительным воплем, который был слышен лишь на уровне души, Каменный Шёпот рассыпался в прах, унесённый ветром, на который он больше не мог влиять. Прошли годы. Азэр стал Легендой, вечным Стражем, чей клич слышен в грозу и в штиль. Тариэль, возмужавший и мудрый, стал Вождём-Хранителем Алмазной Скалы, тем, кто понимает язык ветра и говорит с орлами. А сияющий Ключ, так и оставшийся висеть над Пиком Гремящего Неба, стал путеводной звездой для всех путников и символом надежды. Он напоминал всем, что добро — это не отсутствие зла. Это активная, деятельная сила. Это выбор, который мы делаем каждый день. Это умение поднять голову и увидеть парящего в вышине орла, и услышать в своём сердце зов далёкой, но верной победы. И когда дети аула спрашивают: «А что было дальше?», старейшины, глядя на сияние над пиком, улыбаются и говорят: «А дальше... начинается новая сага. Сага о тех, кто отправился за горизонт, неся в себе частицу Ключа, чтобы нести свет в другие земли. Но это уже совсем другая история...»

ЗОЛОТЫЕ РУКИ ОСЕНИ

Мистическая сага о Сосновом Яре

Часть 1: Шепот в инее

Ветер в Сосновом Яре был не просто движением воздуха. Это был древний, уставший дух, который вечно блуждал меж стройных, как свечи, кедров и покривившихся изб, шаркая по крышам обледеневшими лапами. Он срывал колючий снег с жестяных кровель и швырял его в темные, словно слепые, окна. Он выл в печных трубах, подражая плачу заблудившихся в тайге детей, и шептал на обледеневших стеклах узоры столь же причудливые и бессмысленные, как судьбы обитателей этого места.

Анна стояла у промерзшего окна своей избы на самом краю поселка, там, где тайга подступала вплотную, словно зеленая, а ныне белая стена. Она не просто слышала ветер – она понимала его. С тех пор как неделю назад умерла бабушка, последний человек, связывавший ее с этим миром тепла и печного дыма, внутренний слух Анны открылся навстречу всем шепотам, что витали над Сосновым Яром. Она слышала стон земли, уставшей носить на себе тяжесть людских грехов и обид. Слышала тихий лепет реки, скованной двухметровым льдом, но все еще пытавшейся пробиться к свету. И яснее всего – тихий, отчаянный плач теней. Они цеплялись за подолы живых, сидели на заснеженных лавках у ворот, заглядывали в окна, ища хоть каплю внимания, крупицу памяти.

Она вернулась в место, которое пятнадцать лет назад покинула с одним желанием – забыть. Большой город, университет, жизнь, где можно было быть невидимой, – все это рухнуло в одночасье с телеграммой о болезни бабушки. И теперь она пила Сосновый Яр обратно, глоток за глотком, как пьют горькое, необходимое лекарство. Каждый день был похож на предыдущий: просыпаться под скрип сосен за стеной, топить печь, идти по сугробам в полузаброшенную библиотеку, где пахло пылью, плесенью и старыми бумагами – запахом медленного забвения.

И повсюду – глаза. Не глаза духов, а глаза соседей. В Сосновом Яре не было частной жизни. Здесь каждый шаг, каждый вздох становился достоянием общественности. Жизнь протекала у всех на виду, как река под стеклом. Анна чувствовала на себе эти взгляды – тяжелые, изучающие, липкие. Взгляд тети Мани из магазина, когда Анна покупала хлеб и банку тушенки: «Одиночка, бедняжка, ни мужика, ни детей… Как бабка, вся в бабку». Взгляд бывшего одноклассника Сергея, ныне председателя поселкового совета, оценивающий и одновременно сочувствующий: «Вернулась, значит.… Никуда ты, выходит, не денешься от своей судьбы». Взгляд детей, которые замолкали и расступались, когда она проходила мимо, чувствуя ее чужеродность, ее связь с тем, чего они инстинктивно боялись.

Быть на виду – это не значит быть видимым. Это значит быть просматриваемым, как страница в старой книге, которую листают без интереса, но по привычке. От этого чувства не спрятаться. Оно въедалось в кожу, как мороз, заползало в душу, порождая постоянное, фоновое чувство стыда. Стыда за свое одиночество, за свою непохожесть, за те «дары», что делали ее изгоем.

Первая смерть пришла тихо, как и полагается настоящей смерти в таком месте. Старый Прохор, отшельник и пропойца, которого все десятилетиями презирали и втайне побаивались. Его нашли в своей промерзшей избушке не сразу. Нашли потому, что перестал виться над трубой жалкий дымок. Он сидел на табурете у холодной печи, прислонившись лбом к заиндевевшему бревну стены. На его лице, иссеченном морщинами, как корой старое дерево, застыла улыбка. Не блаженная, нет. А умиротворенная, детская, почти восторженная. Так не улыбаются в Сосновом Яре. Здесь улыбаются скупо, углами губ, скрывая боль или злорадство. Эта улыбка была чужой. Неправильной.

А на подоконнике, у самого стекла, лежала аккуратно разложенная веточка брусники. Ягоды, ярко-алые, как капли крови на белоснежной скатерти снега, казались невозможными в это время года. И веточка была примята, образуя небольшое углубление, будто на ней кто-то сидел, невидимый и легкий, глядя в окно.

«Усыпитель пришел», – прошептала соседка, выбежавшая на шум, и перекрестилась судорожным, истрепанным жестом.

Анна, стоя в толпе на пороге, видела больше. Пока все пялились на мертвого Прохора, она смотрела в сгущающиеся сумерки меж лиственниц. И видела. Высокую, белесую, как туман над осенним болотом, тень. Она не имела четких очертаний, постоянно колеблясь и перетекая, но в ней угадывалась нечеловеческая стать, неземная грация. Тень отступила от избы Прохора, медленно, не спеша, и растворилась между стволами, словно ее и не было. Но в последний миг она обернулась. И Анна почувствовала на себе ее взгляд. Не пустой, не безразличный. Полный холодного, древнего, хищного интереса.

Следующей стала Ирина, молоденькая фельдшер, приехавшая по распределению из города всего полгода назад. Она еще не научилась прятать глаза и улыбаться только углами губ. Ее нашли в сугробе по дороге к медпункту. Та же застывшая, нездешняя улыбка блаженства. В ее руке, сжимающей комок снега, был зажат пучок сухой, желтой осоки. Осоки, которой не должно быть в декабре, когда все погребено под белым саваном.

В поселке запаниковали. Мужики, собравшись у магазина, говорили о каком-то болотном газе, о странной болезни, о диком звере. Но голоса их были неуверенными, взгляды – бегающими. Старики же, самые древние, чьи лица были похожи на кору лиственниц, молчали. Или, отвернувшись, шептали то самое, старое, как сам Яр, слово – «Саван». «Белый Усыпитель».

Анна пыталась отгородиться, уйти в себя, в книги. В библиотеке, среди стеллажей, она искала не ответы – оправдания. Оправдания тому, что видела. Подтверждение, что она не сходит с ума. И однажды, разбирая завалы на антресолях, она наткнулась на старую, кожаную папку. В ней лежали не книги, а пожелтевшие листы, исписанные уверенным, энергичным почерком. Дневник ее деда, геолога Степана, пропавшего в тайге тридцать лет назад.

Он писал не о породах и залежах. Он писал о «Разломе».

«…Есть места, где шкура мира тонка, как натянутый барабан, – гласила запись. – И сквозь нее просачиваются звуки из иной симфонии. Тайга знает эти места. Она и сама – живое существо, древнее и мудрое, а ее духи – не сказки, а такая же реальность, как этот камень у меня в руке. Но есть духи и постарше. Те, что сторожат Врата. Они следят, чтобы равновесие не нарушалось. И за все приходится платить. Наш род… что-то нарушил. Я чувствую этот долг. Он висит на нас, как проклятие. И однажды его придется заплатить».

Анна лихорадочно перелистывала страницы. Сердце стучало где-то в горле.

«…Он мстит. Мстит за сестру. Лесную Деву, дух жизни и роста. Ее зовут Лиана. А его…, его имя забыто. Он – Белый Страж. Хранитель Порога. Его месть – не смерть, нет. Хуже. Это вечный холод в сердце, белый саван забвения, который он набрасывает на души. Он забирает не жизнь, а память о ней. И о себе. Он – воплощенное Небытие. И он выбрал нашу кровь».

Руки Анны задрожали. Кровь. Ее кровь.

В ту же ночь тень пришла к ней.

Он материализовался не из тьмы, а из лунного столба, что падал из окна в ее горницу, окрашивая половицы в серебристо-синий цвет. Он возник в этом свете, стал его частью – высокий, бесформенный и в то же время безупречно четкий в каждой своей линии. Он не был страшен. Он был невыразимо, потрясающе прекрасен. Его красота была красотой ледника, северного сияния, беззвездной ночи. Красотой вечного покоя и невыразимой печали.

Анна не могла пошевелиться. Дыхание застряло в груди комом. Она могла только смотреть.

– Анна, – его голос был множеством звуков: шелестом хвои под ветром, скрипом льда на озере, тишиной, что наступает между ударами сердца. – Ты узрела пик. Ты смотришь на мир сквозь треснувшее стекло. Ты видишь изнанку.

Она почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Не от страха. От чего-то большего. От признания.

– Что значит смертью быть любимой в твоих объятьях, демон мой? – прошептала она, и слова эти пришли сами, будто были всегда спрятаны в глубине ее памяти.

Существо, Белый Страж, приблизилось. Оно не шло, оно плыло. Холодным, неосязаемым пальцем оно провело по воздуху у ее виска, не касаясь кожи, но Анна почувствовала леденящий холод.

– То, что одна ты пик ее узрела, другим такого никогда не знать, – его голос был ласковым, как колыбельная перед вечным сном. – Они слепы. Они живут в плоском мире. Ты же видишь объем, глубину. Ты видишь… нити.

И он показал ей.

Комната, изба, весь мир – все исчезло. Анна парила в черной, беззвездной пустоте. И в этой пустоте отовсюду тянулись тонкие, серебристые нити. Они пронзали тьму, уходя ввысь, в неведомое небо. Одни – яркие, упругие, звенящие от натяжения. Другие – тусклые, истончившиеся, обвисшие. Она интуитивно понимала – это нити жизни. Каждая нить – человек.

И вот она увидела их. Нити Соснового Яра. Яркая, но нервная нить Сергея. Рваная, изможденная нить тети Мани. И… тончайшая, дрожащая, почти прозрачная ниточка, на которой висела крошечная, как слеза, ледяная капля. Ниточка маленькой Лидки, ее племянницы, дочери сестры, умершей пять лет назад.

– Дотронься, – прошелестел Демон, и в его голосе впервые прозвучала жажда. – Отдай мне крупицу своей души, крошку своей памяти, и я укреплю ее. Я сделаю ее прочнее стали. Ты будешь спасительницей. Богиней в миниатюре. Твоя цена – твой собственный закат. По капле. По крупице.

Ужас и искушение слились воедино. Она видела, как та самая ледяная капля на нити Лидки готова сорваться. Она представляла бледное личико девочки, ее доверчивые глаза. И ее собственная рука, будто чужая, потянулась к дрожащей серебристой паутинке.

В момент прикосновения ее пронзила боль. Не физическая. Это было ощущение, будто из ее сознания вырвали самое яркое, самое сокровенное воспоминание. Пропал запах материнских духов, звук ее смеха, тепло ее руки… что-то стерлось, ушло навсегда, оставив после себя лишь пустую, выбеленную раму. Она вскрикнула, но звук застрял в горле.

А нить Лидки… нить вспыхнула, засверкала, натянулась, стала крепкой и надежной. Ледяная капля растаяла.

Анна, обессиленная, опустилась на колени. А Белый Страж, стоя рядом, на миг стал чуть более плотным, чуть менее призрачным. В его белесой дымке на мгновение проступили черты, похожие на человеческие. Черты ее деда.

– Начинаем, – прошептал он.

ЧАСТЬ 2: ТКАНЬ ИЗ ОБИД И ЛЬДА

Сделка стала их тайным ритуалом, уродливым и прекрасным одновременно. Анна превратилась в ангела-мстителя и палача в одном лице. Она научилась видеть не только нити, но и темные пятна на них – болезни, отчаяние, приближающуюся смерть.

Первым осознанным спасением стал сын охотника Гордея, семилетний Тимофей. Мальчик задыхался от пневмонии, его нить истончилась до паутинки, а ледяные кристаллы смерти уже начинали оплетать ее хрупкую структуру. Гордей, суровый и молчаливый мужчина, плакал у ее порога, не в силах смотреть, как угасает его последняя радость. Анна согласилась помочь.

В темноте своей горницы она протянула руку к дрожащей нити мальчика. В момент прикосновения ее охватил вихрь образов. Она увидела себя в школьном спортзале, душном и пропахшем потом, услышала резкий свисток учителя и почувствовала острую, унизительную боль в сердце – первый в жизни приступ паники, когда мир поплыл перед глазами, а сверстники смотрели с любопытством и брезгливостью. Это воспоминание, давно похороненное в глубинах памяти, вырвалось наружу, пронзило ее, как раскаленный штырь, и исчезло навсегда. Она отдала свой детский страх, свою первую уязвимость.

Наутро Тимофей сел в кровати и попросил есть. Лихорадка отступила с неестественной, пугающей скоростью. Гордей, не говоря ни слова, принес к ее крыльцу тушку свежедобытого зайца. Его взгляд был полон суеверного благоговения и страха. А Анна провела весь день, безуспешно пытаясь вспомнить, почему запах манежа и звук баскетбольного мяча вызывают у нее приступ тошноты.

Следующей была старуха Агафья, мать тети Мани. Ее нить была не тонкой, а просто старой, выцветшей, исчерпанной. Смерть подступала к ней тихо, как вечерние сумерки. Анна, тронутая тихим достоинством старухи, подарила ей еще немного времени. Ценой этой сделки стала память о колыбельной, которую пела ей бабушка. Мелодия, слова, чувство абсолютного покоя и безопасности – все растворилось, оставив после себя лишь гулкую пустоту. Агафья очнулась, ее глаза, замутненные катарактой, прояснились, и она сказала дочери: «Мне снился твой отец, он звал меня в сад… но теперь я останусь». А Анна, вернувшись домой, нашла на столе старую тетрадь с нотами и не смогла понять, почему при взгляде на нее сердце сжимается от щемящей, безымянной тоски.

С каждым актом «милосердия» Анна чувствовала, как ее собственная нить, некогда яркая и переливчатая, тускнеет. Она не утончалась, нет. Она становилась… безликой. Стиралась ее индивидуальность, ее личная история, замещаясь чужими жизнями. Она начала забывать не только плохое, но и хорошее: вкус первой спелой земляники, найденной в лесу с дедом, восторг от получения школьной премии, тепло первого поцелуя в шестнадцать лет. Ее прошлое превращалось в чистый лист, на котором Белый Страж выводил свои ледяные узоры.

Он всегда был рядом. Она чувствовала его присутствие как тихий холодок за спиной, видел его отражение в заиндевевшем окне – высокую, наблюдавшую за ней тень. Иногда, в моменты особой слабости, ей чудился его голос, нашептывающий: «Ты становишься мной. Ты сбрасываешь тяжесть бытия. Скоро останется лишь чистая, ясная суть – служение».

Тайга, чувствуя растущую силу Стража, отвечала хаосом. Аномалии участились. В разгар лютого января на березках, словно в насмешку, набухли липкие почки. По реке Угрюмой, скованной льдом, плыли не только желтые, но и ярко-красные кленовые листья, закручиваясь в причудливые водовороты на мерзлой поверхности. По ночам лес гудел и стонал. Деревья скрипели и трещали, словно пытались вырвать корни и уйти прочь от этого места. Охотники возвращались из тайги бледные, рассказывая о странных, блуждающих огнях и шепоте, доносящемся из-под земли.

Сосновый Яр погрузился в пучину паранойи. Страх, этот питательный бульон для темных сил, сдабривался старыми обидами. Сосед шел на соседа, вспоминая давние долги и предательства. Вдова Марфа публично обвисила Гордея в том, что его дед во время раскулачивания донес на ее семью. Молодой парень Витя, чей отец погиб на лесозаготовках, устроил драку с сыном прораба, обвиняя того в наследственной вине. Даже дети в школе делились на враждующие кланы, отражая вражду своих родителей.

Анна видела, как эти темные, липкие энергетические нити – нити злобы, зависти и непрощения – тянулись от одного дома к другому, опутывая поселок мертвой паутиной. И видела, как Белый Страж, стоя на окраине, впитывает эту энергию, словно изголодавшийся зверь. Его белый саван теперь отливал перламутром, а в тех местах, где должны были быть глаза, загорались холодные, бездушные звезды. Он набирал силу. И следующей его жертвой, Анна чувствовала это кожей, станет кто-то из ее самых близких.

И этим «кем-то» оказался Максим.

Максим был ее якорем в мире живых. Единственным, кто помнил ее не «странной Аней», а просто девочкой с косичками, с которой когда-то ловили пескарей в речке. Он не боялся ее, не шептался за спиной. Он просто был рядом. Приносил дров, чинил провалившийся пол на крыльце, молча сидел с ней вечерами, когда тоска становилась невыносимой.

Их отношения, едва начавшись, уже были обречены. Анна видела его нить – крепкую, цвета спелой ржи, теплую на ощупь. Но теперь на нее легла тень. Холодная, ревнивая тень Белого Стража. Он видел в Максиме угрозу, напоминание о той самой «тяжести бытия», от которой он «освобождал» Анну. Нить Максима начала меркнуть.

Однажды вечером Максим не пришел. Часы пробили десять, одиннадцать… Анну сдавил ледяные тиски паники. Она выбежала на улицу и, повинуясь инстинкту, бросилась по тропе к его дому. Она нашла его недалеко от избы, в сугробе. Он был без сознания, лицо побелело от холода, а на шее, словно от чьего-то прикосновения, красовалось синее, ледяное пятно. Рядом валялся его фонарик.

Она в ужасе припала к нему, пытаясь растереть ему руки. И в этот момент увидела Его. Белый Страж стоял в нескольких шагах, неподвижный, как изваяние. Его безликий взгляд был устремлен на Максима.

– Нет! – крикнула Анна, прикрывая Максима своим телом. – Это не его время! Ты не смеешь!

– Время – понятие условное, – прозвучал в ее сознании холодный, размеренный голос. – Он мешает. Он привязывает тебя к миру иллюзий. Я лишь ускоряю неизбежное.

– Я не отдам тебе его!

– Тогда предложи что-то равноценное.

Анна отчаяно озиралась. Она не могла пожертвовать чужой жизнью. И тогда ее взгляд упал на нее саму. На свою собственную, стремительно блекнущую нить.

– Возьми у меня, – выдохнула она. – Возьми… все, что осталось. Все мои воспоминания о матери. Отпусти его.

Белый Страж замер. В его белесой дымке что-то дрогнуло.

– Память о родителе – основа души. Ты уверена?

Анна кивнула, не в силах вымолвить слово. Она чувствовала, как что-то огромное, теплое, фундаментальное вырывается из нее. Образ матери, ее улыбка, звук голоса, чувство ее руки на волосах – все это отделилось от нее и утекло в ждущую пустоту, которую представлял из себя Демон. Внутри нее воцарилась абсолютная, зияющая пустота. Она больше не была чьей-то дочерью.

Максим вздохнул, застонал и открыл глаза.

– Анна?.. Что случилось? Я… я будто в лед окунулся…

А Белый Страж, приняв ее жертву, стал почти реальным. Его контуры стали резче, и Анна впервые разглядела в них нечто знакомое – высокий лоб, резкую линию скул, упрямый подбородок. Черты ее деда, Степана. Но искаженные вечным холодом и скорбью.

Он повернулся и растворился в ночи. А Анна, обняв очнувшегося Максима, плакала без слез. Она плакала по матери, которую больше не могла вспомнить.

На следующий день, едва держась на ногах от душевного истощения, она пошла к старику Афанасию. Последнему шаману, хранителю старых знаний. Его избушка стояла на отшибе, и дым из его трубы пах не обычным деревом, а какими-то травами.

Афанасий, высохший, как гриб-дождевик, сидел у печки и что-то жевал. Он посмотрел на Анну своими мутными, но пронзительными глазами.

– Чую, пахнет от тебя холодом, девочка, – прохрипел он. – Белым холодом. Саван на тебе смеряет.

– Что мне делать, дед? – голос Анны предательски дрогнул. – Он заберет его в следующий раз. Или Лидку. Я не смогу остановиться.

Афанасий покачал головой, его морщинистое лицо стало похоже на высохшую кору.

– Сила его – в нас, детка. Не в нем самом. Он – как зеркало. Отражает нашу грязь, наши злые помыслы, обиды, что мы, как паршивых овец, загоняем вглубь да пасем. Он питается нашим раздором. Пока мы грыземся, как псы у помойки, он силен.

– Мой дед… Степан. Что он сделал?

Старик вздохнул, и в его глазах мелькнула тень старой боли.

– Твой дед был сильным. Увидел он Духа Леса, Лиану, сестру того, кто к тебе ходит. И не испугался. Полюбил он ее. А она – его. Это была любовь, что сильнее смерти, сильнее законов миров. Но человек и дух – не пара. Чтобы быть с ней, ему пришлось бы уйти из нашего мира. А он не мог. Обещался он ей, что найдет способ. А сам… испугался. Или пожалел свою человеческую жизнь. Он пошел к старому капищу на Скале Ворона, где тонок занавес между мирами, и совершил обряд. Не обряд любви, а обряд заточения. Он заманил ее в камень, использовав ее доверие. Запечатал ее любовь к нему, как печатью.

Анна слушала, затаив дыхание.

– Белый Страж, брат ее, поклялся тогда мстить. Не убивать, нет. Он стал забирать у людей не жизнь, а память о любви. О тепле. Чтобы никто больше не мог предать, как предал его сестру Степан. Он стал Саваном. А твой дед, не выдержав тяжести содеянного, ушел в тайгу и не вернулся. Думаю, он сам отдал ему свою душу, чтобы искупить вину. Но вина кровная – она не смывается. Она передается. Теперь ты – искупление.

Анна вышла от Афанасия с тяжелым сердцем, но с новым пониманием. Демон не был просто злом. Он был болью. Вечной, неутоленной болью от предательства и одиночества. Он предлагал ей любовь, потому что сам был ее лишен. И его сила действительно росла из ядовитого болота человеческих обид, что раскисло на месте Соснового Яра.

Она шла по поселку и видела это воочию. Вот тетя Маня зло швырнула комок снега в сторону избы вдовы Марфы. Вот два мужика, бывшие друзья, молча и угрюмо разошлись в разные стороны, не поделив покос. Темные энергетические паутинки злобы тянулись от одного человека к другому, сплетаясь в уродливый клубок, который питал Белого Стража.

И она поняла, что бороться с ним силой – бессмысленно. Его нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить саму тень. Но тень исчезает, когда появляется свет.

И у нее родился план. Отчаянный, безумный, единственно возможный.

Она решила не бороться с Демоном. Она решила его исцелить.

ЧАСТЬ 3: КАПИЩЕ НА СКАЛЕ ВОРОНА

План Анны был безумен в своей простоте. Если сила Белого Стража питалась разобщенностью и обидой, то противоядием должна была стать общность и прощение. Ей нужно было заставить Сосновый Яр вспомнить, что он – не просто скопление враждующих семей, а единый организм. Ей нужно было разжечь огонь, который будет греть так сильно, что растопит вековой лед в сердце Демона.

Она начала на следующий же день. Не как жертва или изгой, а как заводила, как та самая искра, что должна вызвать пожар. Она стучалась в каждую дверь, заглядывала в каждые, даже самые озлобленные, глаза.

Первой была вдова Марфа. Анна застала ее за тем, что та с яростью рубила капусту, словно это была голова ее обидчика Гордея.

– Тетя Марфа, – начала Анна, переступая порог. – Я… я собираю людей. Вспомнить. Вспомнить всех, кто ушел. Помянуть их хорошим словом. На Скале Ворона.

– Какое там поминанье! – фыркнула старуха. – Мне бы своего-то помянуть, да руки не доходят. А вы с вашими выдумками…

– Ваш муж, – тихо сказала Анна, – он ведь любил песни. Вы мне в детстве рассказывали, как он на гармошке играл, «Барыню»…

Марфа замерла, нож застыл в воздухе. Ее глаза, сухие и колючие, вдруг подернулись влагой.

– Играл… – прошептала она. – Черт, чтоб его… Играл, а я плясала. Девкой была…

– Давайте вспомним его таким. Не тем, кто ушел, а тем, кто играл. Приходите. Принесите его гармонь.

Она не стала ждать ответа и ушла, оставив старуху в раздумьях.

Следующим был Гордей. Он сидел на завалинке, чистил ружье. Взгляд его был мрачнее тучи.

– Гордей, Тимофею лучше? – спросила Анна.

– Спит, – буркнул мужик, не глядя на нее. – Спасибо тебе. Но я тебе зайца уже отдал. Расчет закрыт.

– Я не за расчетом. Я за памятью. Твой дед, говорят, лучшим охотником в округе был. Медведя один раз голыми руками…

– Дурила! – Гордей резко поднял на нее глаза. – Дурила, бабкины сказки!

– А я слышала, он спас от того медведя целую артель геологов. Среди них был и мой дед, Степан. Может, поэтому наша семьи как-то связаны? Не враждой, а… благодарностью?

Гордей смотрел на нее, и в его глазах боролись злость и какое-то смутное, давно забытое чувство. Он ничего не сказал, лишь с силой дернул затвор ружья.

Она обошла почти весь поселок. С кем-то говорила о старых праздниках, когда всем миром собирали урожай и варили варенье в огромном чане. С кем-то – о первом тракторе, который пригнал в Яр ее дед, и как все мальчишки бежали за ним, крича от восторга. Она будила в людях не память о обидах, а память о радости. Сначала над ней крутили у виска. Закрывали двери. Но семена были брошены.

Цепная реакция началась с неожиданной стороны. Спасенный ею Тимофей, сын Гордея, принес в ее дом пожелтевшую фотографию. На ней его прадед, тот самый легендарный охотник, стоял, положив руку на плечо молодому Степану. Они улыбались.

– Папа сказал выбросить, – прошептал мальчик. – А я взял. Они же друзья были?

Анна взяла фотографию, и ее сердце сжалось. – Да, Тимоша. Друзья.

Потом старик Афанасий, к всеобщему удивлению, вышел из своей избушки и сел на завалинку у магазина. Он не шаманил, не предсказывал. Он просто начал рассказывать былины. Не о духах и героях, а о простой человеческой любви. О том, как его дед прошел пешком сто верст по тайге, чтобы принести своей невесте цветок альпийской розы. О том, как его мать во время голода отдавала последнюю картофелину детям, а сама варила суп из лебеды.

Его старческий, дребезжащий голос обладал гипнотической силой. Вокруг него постепенно собирался кружок слушателей. Сначала старики, кивавшие в такт, потом молодежь, смотревшая на него с любопытством.

А Максим, не говоря ни слова, взял топор и пошел в лес. Он не был болтуном, он был делателем. К вечеру у подножия Скалы Ворона, того самого древнего капища, уже лежала аккуратно сложенная поленница из сухостоя – основа для будущего огромного костра.

Белый Страж чувствовал происходящее. Его присутствие стало навязчивым, почти удушающим. Он являлся Анне не только ночью, но и средь бела дня, стоя в отдалении, за спинами людей. Его белый саван теперь не просто переливался – он клокотал, как снежная буря. Он пытался сорвать ее затею. Однажды ночью налетевший шквал едва не разметал поленницу, но Максим и несколько других мужиков, уже вовлеченных в подготовку, успели укрепить ее и привалить камнями.

– Они играют в единство, – шипел голос Демона в сознании Анны, пока она пыталась уснуть. – Это мираж. Завтра они снова будут ненавидеть друг друга. Их природа неисправима. Ты лишь оттягиваешь свой конец.

– Их природа – в выборе, – отвечала она ему мысленно, впервые чувствуя не страх, а жалость к этому вечно холодному существу. – А сегодня они выбрали вспомнить что-то хорошее.

Наконец наступила ночь. Та самая ночь, когда мороз сковал звезды, сделав их похожими на крошечные ледяные гвоздики, вбитые в бархат небес. Воздух был таким холодным, что больно было дышать. И в эту ночь, когда Белый Страж уже стоял на пороге избы Максима, готовый забрать его окончательно, случилось невероятное.

Из дверей своих домов, молча, кутаясь в тулупы и платки, стали выходить люди. Старые и малые. Вдова Марфа, неся заветную гармонь мужа. Гордей, с мрачным видом, но с той самой фотографией в кармане. Тетя Маня, ведя за руку испуганную, но любопытную Лидку. Старик Афанасий, опираясь на палку. Весь Сосновый Яр, за исключением самых отъявленных нелюдимов, потянулся темной, молчаливой рекой по заснеженной тропе к Скале Ворона.

Они шли, не глядя по сторонам, ступая по следам, проложенным Максимом. Они несли не жертвы, не дары. Они несли свою память. Свои истории. Свое, почти утраченное, человеческое тепло.

На капище, у подножия огромного, замшелого валуна, который, как Анна теперь знала, был могилой любви и тюрьмой для Лесной Девы, высилась приготовленная поленница. Она была похожа на гигантское гнездо, сплетенное из сухих сучьев и надежд.

Люди столпились вокруг, молчаливые и недоумевающие. Они пришли, повинуясь какому-то смутному зову, но не понимали, что делать дальше.

И тогда Анна вышла вперед. Она была бледна, но ее глаза горели.

– Мы пришли сюда не к духам, – сказала она, и ее голос, чистый и звонкий, резал морозную тишину. – Мы пришли друг к другу. Мы столько лет жили спиной к спине, боясь обернуться, чтобы не увидеть в глазах соседа старую обиду. Но сегодня давайте обернемся. Давайте посмотрим. И вспомним.

Она повернулась к вдове Марфе.

– Тетя Марфа, сыграйте. Сыграйте «Барыню». Как для него.

Старуха, руки которой дрожали, сняла с плеча гармонь. Сначала раздался сиплый, неуверенный звук. Потом другой. И вот, старая, заезженная мелодия поплыла над застывшими людьми, над снегами, над спящей тайгой. И что-то дрогнуло в воздухе.

Анна подошла к Гордею.

– Гордей, покажи всем фотографию. Покажи, какими были наши деды.

Мужик, хмурясь, достал из кармана снимок. Кто-то из стариков, присмотревшись, ахнул: «Так это ж Гришка-медвежатник! И Степка-геолог! Господи, да они же не разлей вода были!»

И пошло-поехало. Как прорвало плотину. Один за другим люди начинали говорить. Сначала сбивчиво, потом все смелее, громче, эмоциональнее. Один вспоминал, как простил брата, обокравшего его много лет назад, и как тому стало стыдно, и они помирились. Другая, всегда молчаливая женщина, сквозь слезы рассказывала, как родила ребенка от нелюбимого, сосланного сюда человека, и как потом всей душой прикипела к нему и к своему сыну. Старики плакали, вспоминая своих ушедших половинок. Молодежь слушала, затаив дыхание, открывая для себя историю своего рода, своего поселка, не как историю вражды, а как сагу о выживании, труде и, да, о любви.

Анна в это время подошла к камню. Тому самому камню. Она положила на его холодную, обледеневшую поверхность ладонь.

– Я не отдаю тебе свою душу, – сказала она, глядя в пустоту, где стоял невидимый для других Белый Страж. – Я дарю тебе нашу память. Нашу любовь. Ты жаждешь ее? Ты мстил за ее отсутствие? Возьми. Но это не одна жизнь. Это – жизнь всех, кто здесь есть. И тех, кто был до нас. Это та самая любовь, которую ты искал.

Она обернулась к людям.

– Костер! Максим!

Максим, не сводивший с нее восхищенного взгляда, шагнул к поленнице и поднес к ней горящую лучину.

Огонь сначала нехотя, а потом все увереннее стал пожирать сухое дерево. Пламя взметнулось к небу – живое, теплое, земное. Оно озарило лица людей – живые, одухотворенные, впервые за долгие годы не скованные злобой или страхом. Они смотрели на огонь, а огонь отражался в их глазах, и это было похоже на чудо.

И тогда случилось то, чего не видел никто, кроме Анны.

Белый Страж, стоявший по другую сторону костра, замер. Его белый, клокочущий саван начал меняться. Он впитывал отсветы живого пламени, становился розовым, золотым, алым. Он переливался, как опал, наполняясь цветом и жизнью. А изнутри камня, под ладонью Анны, послышался тихий, но отчетливый треск.

Камень треснул. Тонкая, но глубокая трещина прошла по всей его поверхности. И из трещины хлынул поток чистого, изумрудного света. Он был теплым и пах весенней травой после дождя.

Луч света коснулся Белого Стража.

И он изменился.

Белый саван распался на мириады светящихся частиц, словно стая снежинок, попавших в струю теплого воздуха. И перед Анной стоял уже не демон, не призрак, а высокий, прекрасный дух в одеждах, сотканных из хвойных лап, сияющего инея и солнечных зайчиков. Его лицо было строгим и печальным, но печаль эта была светлой. Его глаза, прежде бывшие бездонными омутами, теперь отражали не холодное звездное небо, а пламя их общего костра.

– Лиана… – прошептал он, глядя на треснувший камень. В его голосе не было ни ярости, ни мстительности. Только бесконечная тоска и надежда.

Зеленый свет хлынул наружу, и на камне возникла другая фигура – дева из молодых листьев, весенних ручьев и улыбки, в которой была вся радость мира. Она протянула руку к духу.

Больше никто не слышал их слов. Но все, даже те, кто не видел духов, почувствовали необъяснимый прилив тепла и радости. Они видели, как две фигуры – сияющий дух-хранитель и лесная дева – слились в объятиях, а затем в единый столб ослепительного, но не режущего глаза света. Этот столб поднялся в небо, к самым звездам, и рассыпался над спящей тайгой теплым, тихим дождем из света и золотой пыльцы.

А по реке Угрюмой, словно в подтверждение свершившегося чуда, поплыли уже не желтые, а первые, свежие, ярко-зеленые листья, пробившиеся сквозь снег и лед. Зима отступала.

ЧАСТЬ 4: ЭПИЛОГ. ТИШИНА ПОСЛЕ БУРИ

На капище воцарилась тишина. Но это была не та мертвая, леденящая тишина, что стояла в Яру все эти месяцы. Это была тихая, мирная, живая пауза — как вздох облегчения после долгого плача. Костер догорал, рассыпаясь в золе, но его тепло еще витало в воздухе, смешиваясь с дыханием людей.

Никто не спешил уходить. Они стояли, сбившись в кучу, и смотрели друг на друга — не с подозрением, а с робким, изумленным узнаванием. Вдова Марфа тихо перебирала меха гармони, и по ее щеке катилась слеза, но это были слезы очищения. Гордей молча смотрел на фотографию, а его сын Тимофей доверчиво прижался к его боку. Даже самые угрюмые лица смягчились.

Анна стояла у треснувшего камня. Пустота, зиявшая в ней после последней жертвы, не исчезла. Она больше не могла вспомнить ни материнской улыбки, ни запаха ее духов. Но странным образом эта пустота больше не была раной. Она была… чистым листом. Местом для чего-то нового.

Она обернулась к людям. Все взгляды были прикованы к ней.

— Все, — просто сказала она. — Его больше нет.

Никто не спросил, кого. Все и так поняли. Тетя Маня первая подошла и, рыдая, обняла ее. Потом подошел Гордей и, не глядя в глаза, крепко, по-мужски, потряс ее руку. Кто-то принес из дома чугунок с горячим чаем, кто-то — кусок сала и хлеб. Прямо там, на капище, у догорающих углей, началась странная, тихая, ни на что не похожая трапеза. Не праздник, а скорее… поминки по всему плохому, что было. И крестины чего-то нового.

Прошла неделя. Сосновый Яр медленно возвращался к жизни, но это была уже другая жизнь. Тайга затихла. Деревья больше не стонали по ночам, а лишь мирно скрипели под порывами уже обычного, зимнего ветра. По реке плыли только снежинки. Мороз крепчал, но он больше не пробирал до костей — он был просто временем года.

Анна сидела в своей избе. Она смотрела в окно, где метель заново зарисовывала следы на подступах к лесу. Внутри было тихо. Тот навязчивый шепот, что преследовал ее всю жизнь, стих. Тени, цеплявшиеся за подол, растворились. Она была обычной женщиной в затерянном сибирском городке. Она больше не видела нитей. Мир снова стал плоским, надежным и… немного скучным.

Дверь скрипнула. Вошел Максим, принес хвороста, растопил печь. Он сел рядом, молча взял ее руку. Его ладонь была теплой и шершавой. Реальной.

— Как ты? — тихо спросил он.

Анна задумалась. — Пусто. Но… спокойно. Я будто проснулась от долгого, тяжелого сна.

— А помнишь, мы с тобой в детстве… — начал он и замолчал, увидев ее лицо.

Она покачала головой. — Нет, Макс. Не помню. Многое я… отдала. Но я помню, что ты мне дорог. Сейчас. В эту минуту. И это — правда.

Он понял. Не все, но главное. Он обнял ее, и в этом объятии не было страсти — было принятие. Двое сломленных, но выстоявших людей, нашедших друг в друге тихую гавань.

Прошел месяц. Анна по-прежнему работала в библиотеке. Но теперь люди заходили туда не только за книгами. Заходили поговорить. Поделиться. Вдова Марфа как-то принесла ей банку своего варенья. «На, детка, тебе надо поправляться». Гордей оставил у порога тушку рябчика. Старики, проходя мимо, кивали ей с безмолвным уважением.

Она не стала своей. Она стала… своей по-новому. Не такой, как все, но необходимой частицей этого целого.

Однажды весной, когда снег только начал таять, обнажив темную, напитанную влагой землю, она вместе с Максимом поднялась на Скалу Ворона. Камень все так же лежал на месте, испещренный той самой трещиной. Но теперь из трещины, прямо из мертвого гранита, тянулся к солнцу молодой, ярко-зеленый побег кедра. Хрупкий, но невероятно упрямый.

Максим обнял ее за плечи. — Пойдет в рост.

— Да, — ответила Анна. — Пойдет.

Она больше не чувствовала присутствия Духа. Но иногда, в особенно тихие вечера, когда закат окрашивал снег в розовый цвет, ей казалось, что она слышит не шепот, а тихую, протяжную музыку. Как будто сама тайга, наконец-то умиротворенная, напевала колыбельную. Колыбельную для них всех.

Она обрела дом. Не место на карте, а состояние души. Сила желания жить победила, не уничтожив тьму, а вернув ей свет. И тишина, наконец наступившая в ее сердце, была громче любого шепота из иного мира. Это была тишина мира. Настоящего, своего, выстраданного и навеки прощенного.

Следующим был Гордей. Он сидел на завалинке, чистил ружье. Взгляд его был мрачнее тучи. – Гордей, Тимофею лучше? – спросила Анна. – Спит, – буркнул мужик, не глядя на нее. – Спасибо тебе. Но я тебе зайца уже отдал. Расчет закрыт. – Я не за расчетом. Я за памятью. Твой дед, говорят, лучшим охотником в округе был. Медведя один раз голыми руками… – Дурила! – Гордей резко поднял на нее глаза. – Дурила, бабкины сказки! – А я слышала, он спас от того медведя целую артель геологов. Среди них был и мой дед, Степан. Может, поэтому наши семьи как-то связаны? Не враждой, а… благодарностью? Гордей смотрел на нее, и в его глазах боролись злость и какое-то смутное, давно забытое чувство. Он ничего не сказал, лишь с силой дернул затвор ружья. Она обошла почти весь поселок. С кем-то говорила о старых праздниках, когда всем миром собирали урожай и варили варенье в огромном чане. С кем-то – о первом тракторе, который пригнал в Яр ее дед, и как все мальчишки бежали за ним, крича от восторга. Она будила в людях не память о обидах, а память о радости. Сначала над ней крутили у виска. Закрывали двери. Но семена были брошены. Цепная реакция началась с неожиданной стороны. Спасенный ею Тимофей, сын Гордея, принес в ее дом пожелтевшую фотографию. На ней его прадед, тот самый легендарный охотник, стоял, положив руку на плечо молодому Степану. Они улыбались. – Папа сказал выбросить, – прошептал мальчик. – А я взял. Они же друзья были? Анна взяла фотографию, и ее сердце сжалось. – Да, Тимоша. Друзья. Потом старик Афанасий, к всеобщему удивлению, вышел из своей избушки и сел на завалинку у магазина. Он не шаманил, не предсказывал. Он просто начал рассказывать былины. Не о духах и героях, а о простой человеческой любви. О том, как его дед прошел пешком сто верст по тайге, чтобы принести своей невесте цветок альпийской розы. О том, как его мать во время голода отдавала последнюю картофелину детям, а сама варила суп из лебеды. Его старческий, дребезжащий голос обладал гипнотической силой. Вокруг него постепенно собирался кружок слушателей. Сначала старики, кивавшие в такт, потом молодежь, смотревшая на него с любопытством. А Максим, не говоря ни слова, взял топор и пошел в лес. Он не был болтуном, он был делателем. К вечеру у подножия Скалы Ворона, того самого древнего капища, уже лежала аккуратно сложенная поленница из сухостоя – основа для будущего огромного костра. Белый Страж чувствовал происходящее. Его присутствие стало навязчивым, почти удушающим. Он являлся Анне не только ночью, но и средь бела дня, стоя в отдалении, за спинами людей. Его белый саван теперь не просто переливался – он клокотал, как снежная буря. Он пытался сорвать ее затею. Однажды ночью налетевший шквал едва не разметал поленницу, но Максим и несколько других мужиков, уже вовлеченных в подготовку, успели укрепить ее и привалить камнями. – Они играют в единство, – шипел голос Демона в сознании Анны, пока она пыталась уснуть. – Это мираж. Завтра они снова будут ненавидеть друг друга. Их природа неисправима. Ты лишь оттягиваешь свой конец. – Их природа – в выборе, – отвечала она ему мысленно, впервые чувствуя не страх, а жалость к этому вечно холодному существу. – А сегодня они выбрали вспомнить что-то хорошее. Наконец наступила ночь. Та самая ночь, когда мороз сковал звезды, сделав их похожими на крошечные ледяные гвоздики, вбитые в бархат небес. Воздух был таким холодным, что больно было дышать. И в эту ночь, когда Белый Страж уже стоял на пороге избы Максима, готовый забрать его окончательно, случилось невероятное. Из дверей своих домов, молча, кутаясь в тулупы и платки, стали выходить люди. Старые и малые. Вдова Марфа, неся заветную гармонь мужа. Гордей, с мрачным видом, но с той самой фотографией в кармане. Тетя Маня, ведя за руку испуганную, но любопытную Лидку. Старик Афанасий, опираясь на палку. Весь Сосновый Яр, за исключением самых отъявленных нелюдимов, потянулся темной, молчаливой рекой по заснеженной тропе к Скале Ворона. Они шли, не глядя по сторонам, ступая по следам, проложенным Максимом. Они несли не жертвы, не дары. Они несли свою память. Свои истории. Свое, почти утраченное, человеческое тепло. На капище, у подножия огромного, замшелого валуна, который, как Анна теперь знала, был могилой любви и тюрьмой для Лесной Девы, высилась приготовленная поленница. Она была похожа на гигантское гнездо, сплетенное из сухих сучьев и надежд. Люди столпились вокруг, молчаливые и недоумевающие. Они пришли, повинуясь какому-то смутному зову, но не понимали, что делать дальше. И тогда Анна вышла вперед. Она была бледна, но ее глаза горели. – Мы пришли сюда не к духам, – сказала она, и ее голос, чистый и звонкий, резал морозную тишину. – Мы пришли друг к другу. Мы столько лет жили спиной к спине, боясь обернуться, чтобы не увидеть в глазах соседа старую обиду. Но сегодня давайте обернемся. Давайте посмотрим. И вспомним. Она повернулась к вдове Марфе. – Тетя Марфа, сыграйте. Сыграйте «Барыню». Как для него. Старуха, руки которой дрожали, сняла с плеча гармонь. Сначала раздался сиплый, неуверенный звук. Потом другой. И вот, старая, заезженная мелодия поплыла над застывшими людьми, над снегами, над спящей тайгой. И что-то дрогнуло в воздухе. Анна подошла к Гордею. – Гордей, покажи всем фотографию. Покажи, какими были наши деды. Мужик, хмурясь, достал из кармана снимок. Кто-то из стариков, присмотревшись, ахнул: «Так это ж Гришка-медвежатник! И Степка-геолог! Господи, да они же не разлей вода были!» И пошло-поехало. Как прорвало плотину. Один за другим люди начинали говорить. Сначала сбивчиво, потом все смелее, громче, эмоциональнее. Один вспоминал, как простил брата, обокравшего его много лет назад, и как тому стало стыдно, и они помирились. Другая, всегда молчаливая женщина, сквозь слезы рассказывала, как родила ребенка от нелюбимого, сосланного сюда человека, и как потом всей душой прикипела к нему и к своему сыну. Старики плакали, вспоминая своих ушедших половинок. Молодежь слушала, затаив дыхание, открывая для себя историю своего рода, своего поселка, не как историю вражды, а как сагу о выживании, труде и, да, о любви. Анна в это время подошла к камню. Тому самому камню. Она положила на его холодную, обледеневшую поверхность ладонь. – Я не отдаю тебе свою душу, – сказала она, глядя в пустоту, где стоял невидимый для других Белый Страж. – Я дарю тебе нашу память. Нашу любовь. Ты жаждешь ее? Ты мстил за ее отсутствие? Возьми. Но это не одна жизнь. Это – жизнь всех, кто здесь есть. И тех, кто был до нас. Это та самая любовь, которую ты искал. Она обернулась к людям. – Костер! Максим! Максим, не сводивший с нее восхищенного взгляда, шагнул к поленнице и поднес к ней горящую лучину. Огонь сначала нехотя, а потом все увереннее стал пожирать сухое дерево. Пламя взметнулось к небу – живое, теплое, земное. Оно озарило лица людей – живые, одухотворенные, впервые за долгие годы не скованные злобой или страхом. Они смотрели на огонь, а огонь отражался в их глазах, и это было похоже на чудо. И тогда случилось то, чего не видел никто, кроме Анны. Белый Страж, стоявший по другую сторону костра, замер. Его белый, клокочущий саван начал меняться. Он впитывал отсветы живого пламени, становился розовым, золотым, алым. Он переливался, как опал, наполняясь цветом и жизнью. А изнутри камня, под ладонью Анны, послышался тихий, но отчетливый треск. Камень треснул. Тонкая, но глубокая трещина прошла по всей его поверхности. И из трещины хлынул поток чистого, изумрудного света. Он был теплым и пах весенней травой после дождя. Луч света коснулся Белого Стража. И он изменился. Белый саван распался на мириады светящихся частиц, словно стая снежинок, попавших в струю теплого воздуха. И перед Анной стоял уже не демон, не призрак, а высокий, прекрасный дух в одеждах, сотканных из хвойных лап, сияющего инея и солнечных зайчиков. Его лицо было строгим и печальным, но печаль эта была светлой. Его глаза, прежде бывшие бездонными омутами, теперь отражали не холодное звездное небо, а пламя их общего костра. – Лиана… – прошептал он, глядя на треснувший камень. В его голосе не было ни ярости, ни мстительности. Только бесконечная тоска и надежда. Зеленый свет хлынул наружу, и на камне возникла другая фигура – дева из молодых листьев, весенних ручьев и улыбки, в которой была вся радость мира. Она протянула руку к духу. Больше никто не слышал их слов. Но все, даже те, кто не видел духов, почувствовали необъяснимый прилив тепла и радости. Они видели, как две фигуры – сияющий дух-хранитель и лесная дева – слились в объятиях, а затем в единый столб ослепительного, но не режущего глаза света. Этот столб поднялся в небо, к самым звездам, и рассыпался над спящей тайгой теплым, тихим дождем из света и золотой пыльцы. А по реке Угрюмой, словно в подтверждение свершившегося чуда, поплыли уже не желтые, а первые, свежие, ярко-зеленые листья, пробившиеся сквозь снег и лед. Зима отступала.