Zhenya ManIn
Свидетельство о бессмертии на полставки

Вступление

Вечность — товар скоропортящийся. Во всяком случае, именно так вам скажут в любом приличном офисе, где стены сияют хромом, а менеджеры улыбаются с такой силой, будто у них в зубах встроены неоновые вывески.

Мы живем в удивительную эпоху, когда по подписке можно купить всё: музыку, доставку еды, сериалы и даже подогрев сидений в автомобиле. Но капитализм не стоит на месте. Нащупав самую нежную, трепетную и параноидальную жилку человечества — творческое тщеславие, — дельцы от юриспруденции изобрели новый хит продаж: аренду бессмертия.

Каждый, кто хоть раз в жизни срифмовал «кеды-полукеды» или набросал синопсис романа о попаданцах, подсознательно уверен, что за его забором уже дежурит международный шпионский синдикат плагиаторов. Именно на этом древнем страхе и выросла гигантская индустрия коммерческого депонирования. Вам вежливо, но твердо объяснят, что ваша гениальность имеет срок годности — ровно десять лет. А если вы забудете вовремя продлить тарифный план, вашу условную «Токкату и фугу» юридически перепишут на соседа-алкоголика Васю Пупкина, который тут же пойдет отсуживать роялти у филармонии.

Эта книга — не просто выдумка. Это едкое сатирическое зеркало, поднесенное к лицу эпохи «эффективного менеджмента», где Гражданский кодекс подменяется красивым фантиком с золотой печатью, а здравый смысл пасует перед агрессивным таргетингом в соцсетях. Это история о том, как бюрократия пытается приватизировать полет мысли, и о том, почему у неё ничего не выйдет. Потому что истинное искусство, в отличие от асфальта и подписки на онлайн-кинотеатры, не покрывается гудроном и не отключается за неуплату.

Пристегните ремни. Суд идет, суд смеется, а на выдачу свидетельств о бессмертии сегодня объявлена акция.

С почтением, Zhenya ManIn

Глава I. Капкан на Баха, или Музыка вечна, пока оплачен тариф

В канцелярии ООО «РосГосДепон-Интернешнл» пахло тем сортом дорогого кофе, который закупают исключительно ради того, чтобы у посетителей кружилась голова от собственной значимости. Офис сиял стеклом, хромом и уверенностью в завтрашнем дне. На стенах в тяжелых багетных рамах висели репродукции Леонардо да Винчи. Под каждой картиной красовалась табличка: «Депонировано. Сертификат 000-ОЙ-ОЙ. Срок действия истекает в следующую пятницу».

За столом, напоминавшим по форме и размерам палубу авианосца, сидел ведущий менеджер по защите вечности Эдуард. Его зубы были такими белыми, что об них можно было точить карандаши, а галстук транслировал миру одну-единственную мысль: «Я знаю о законах всё, особенно о тех, которые еще не придумали».

Дверь робко скрипнула. В приемную вошел господин в напудренном парике, фижмах и слегка побитом молью камзоле эпохи позднего барокко. Это был Иоганн Себастьян Бах. В руках он трепетно сжимал толстую пачку нотной бумаги, перевязанную бечевкой. Из-под бечевки стыдливо выглядывал заголовок: «Токката и фуга ре минор».

— Простите, — на чистейшем немецком, переходящем от волнения в верхнесаксонский диалект, пробормотал композитор. — Мне сказали, что здесь спасают от забвения. Я вот написал. Ночи не спал. Супруга Анна Магдалена говорит, что мотивчик привязчивый, могут украсть цыгане в Лейпциге. Или, упаси Господи, Телеман.

Эдуард мгновенно включил режим «Профессиональное сострадание». Он встал, раскинув руки так, словно хотел обнять всю мировую культуру сразу.

— О, коллега! Творец! Присаживайтесь, — запел Эдуард, аккуратно пододвигая к музыканту кожаное кресло и незаметно оценивая стоимость серебряных пряжек на его туфлях. — Телеман — это вчерашний день. Сегодня главная угроза — это пиратство в соцсетях и искусственный интеллект. Вы вовремя. Без нашей бумаги ваша «Токката» — это просто чернильные пятна на дефицитной бумаге. По сути, любой Вася Пупкин может насвистеть её у кабака, и всё — вы никто, и звать вас никак.

Бах испуганно перекрестился.

— Как — никто? Но ведь Господь сподобил меня излить сию гармонию

— Господь к делу не пришьешь, Иоганн Себастьянович, — мягко, но решительно перебил Эдуард, пододвигая к нему глянцевый буклет. — У Господа нет юридического лица в пределах юрисдикции РФ. А у нас есть. Понимаете, авторское право — вещь хрупкая. Вот вы написали ноту «до», а в это время в Рязани гражданин Пупкин тоже подумал про ноту «до». Кто первый встал, того и тапки. Наш базовый тариф «Эконом-Творец» предлагает вам железобетонную защиту. Мы берем вашу рукопись, кладем её в наш самый глубокий цифровой подвал, а вам выдаем Свидетельство о Депонировании. С золотой каймой! Всего за пятнадцать тысяч рублей.

— Пятнадцать тысяч? — Бах судорожно подсчитал в уме, сколько бочек пива и пудов ржаной муки можно купить на эти деньги для своего многочисленного семейства. — Но это же на всю жизнь? На вечность? Моя музыка ведь для вечности!

Эдуард снисходительно улыбнулся. Так улыбаются взрослые, когда ребенок спрашивает, почему нельзя съесть килограмм стекляшек.

— Ну какая вечность, помилуйте? Вечность — понятие нерыночное. Сервера требуют электричества, кондиционеры в подвале изнашиваются, а у нашего генерального директора кредит за премиальный внедорожник сам себя не выплатит. Сертификат выдается ровно на десять лет. Это стандарт качества. Десять лет вы спите спокойно, зная, что вы — Бах.

— А потом? — тихо спросил композитор, чьи пальцы привычно задвигались по колену, словно перебирая клавиши клавесина.

— А потом — пролонгация! — радостно воскликнул Эдуард, словно сообщал о приезде ярмарочных фокусников. — Снова платите, и мы продлеваем ваше авторство еще на десять лет. Это же как подписка на онлайн-кинотеатр, только вместо сериалов вы покупаете право считаться гением. Очень удобно.

Бах вздохнул, залез в глубокий карман камзола и достал оттуда бархатный мешочек с последними сбережениями, отложенными на ремонт органа в церкви Святого Фомы. Деньги со звоном перекочевали на палубу авианосца. Эдуард ловко пересчитал купюры, трижды щелкнул степлером, припечатал ноты тяжелым штампом и вручил композитору лист плотного картона. Лист пах полиграфическим лаком и триумфом бюрократии. На нем красовалась надпись: «Настоящим подтверждается, что И. С. Бах является автором И. С. Баха сроком до 24 июня 2036 года. По истечении срока претензии по поводу гениальности не принимаются».

Шли годы. Иоганн Себастьян Бах вернулся в свой Лейпциг, где продолжал писать музыку, воспитывать детей и понемногу стареть. Бумажка с золотой каймой лежала на дне сундука, постепенно покрываясь пылью веков. Композитор, будучи человеком старой закалки, искренне верил, что раз уж он заплатил целое состояние столичным стряпчим, то его ре-минорная фуга находится под надежным куполом закона.

Шел девятый год действия сертификата. Здоровье мастера пошатнулось. В один из дождливых вечеров, дописав последнюю страницу «Искусства фуги», великий кантор тихо скончался в окружении плачущей семьи.

А ровно через год, 24 июня 2036 года, в 11 часов 00 минут по московскому времени, на сервере ООО «РосГосДепон-Интернешнл» тихонько звякнул электронный будильник. Скрипт автоматической рассылки попытался отправить уведомление на электронную почту bach_organist1685@gmail.com с текстом: «Уважаемый подписчик! Срок действия вашей гениальности истекает через 24 часа. Спишите с карты 19 999 рублей (с учетом инфляции), иначе мы превратим вашу карету в тыкву, а фугу — в народное достояние».

Письмо вернулось с пометкой «Адресат не найден в земной сети».

В 11 часов 01 минуту Эдуард, ставший к тому времени уже старшим вице-президентом по управлению чужими мыслями, посмотрел на экран монитора. Напротив строчки «Токката и фуга ре минор» загорелся тревожный красный крестик.

Эдуард вздохнул, отпил кофе и нажал внутреннюю кнопку селектора: — Людочка, лапушка, объяви там в приемной... У нас освободился отличный лот в категории "Классика". Пусть запускают следующего по очереди. Кто там у нас? Пупкин? Зови.

Продолжение следует...

Глава II. Пришествие Васи Пупкина, или Наследник по закону принтера

В приемной «РосГосДепон-Интернешнл» Василий Пупкин чувствовал себя как человек, который случайно зашел в ювелирный магазин купить изоленту. На Василии были треники с вытянутыми коленями, в которых отражалась вся скорбь отечественного пролетариата, и шлепанцы на босу ногу. В руках он держал пакет-майку с логотипом супермаркета, где сиротливо лежала пустая флешка на два гигабайта.

Василий не был музыкантом. Единственным инструментом, которым он владел в совершенстве, был пульт от телевизора. Но у Василия был редкий дар — он умел оказываться в нужном месте в момент чужого юридического склероза.

— Проходи, Васенька, садись, — ласково сказал Эдуард, жестом указывая на то самое кожаное кресло, где десять лет назад потел в камзоле великий кантор. — Чай, кофе? Или сразу к монетизации вечности перейдем?

— Мне бы это — Вася почесал затылок. — Чё там у вас по акции? В интернете писали, будто можно стать этим правообладателем. У меня как раз треха до получки осталась.

— Как удачно! — Эдуард просиял своей фирменной люминесцентной улыбкой. — Буквально минуту назад у нас освободился премиальный лот. Один немецкий гастарбайтер, Бах его фамилия, не продлил подписку на свое творчество. Помер, с кем не бывает. И теперь его «Токката и фуга ре минор» сиротеет в нашей базе данных. Из-за отсутствия своевременной оплаты авторство аннулировано. Вася, это твой шанс. Пять минут позора у нотариуса — и ты классик мирового уровня.

— А мне за это ничего не будет? — засомневался Пупкин. — Ну, там, родственники его не приедут разборки чинить?

— Родственники в Германии, у них визовый режим и счета за отопление, им не до судов, — отмахнулся Эдуард. — К тому же, у них нет нашей бумаги. А у кого бумага — тот и автор. Давай сюда свою флешку.

Эдуард ловко перекинул на копеечный носитель Василия файл tokkata_final_v2_super_real.mp3, распечатал свежий бланк с еще более жирными водяными знаками и шлепнул сургучную печать.

— Поздравляю, Василий Петрович! Отныне вы — гений барокко. С вас три тысячи двести рублей по тарифу «Шанс для предприимчивых». Срок действия вашего таланта — ровно десять лет. Не забудьте настроить автоплатеж, а то в 2036 году вашу музыку перепишем на Сидорова.

Уже через неделю жизнь Василия Пупкина радикально изменилась. Вооружившись Сертификатом 001-ПУП, он открыл ногой дубовую дверь Большого зала консерватории прямо во время репетиции Первого симфонического оркестра.

На сцене сто сорок человек в смокингах под руководством седовласого маэстро извлекали из инструментов те самые божественные звуки, от которых у слушателей мурашки бегали по спине размером с тараканов. Орган гремел, скрипки рыдали.