А. И. Андреев

РОССИЯ И ТИБЕТ

История политических отношений
(XVIII – начало XXI в.)

Санкт-Петербург
Издание А. Терентьева

Alexandre I. Andreyev

RUSSIA AND TIBET

A HISTORY OF POLITICAL RELATIONS
(XVIII – early XXI century)

УДК 94(41/99)

ББК 66.4

А65

Андреев А. И.

Россия и Тибет: История политических отношений (XVIII – начало XXI века). — СПб.: Издание А. Терентьева, 2020. — 620 с.

Исследование петербургского историка посвящено 300-летней истории российско-тибетских связей. Автор рассказывает о зарождении в XVIII в. этих связей благодаря религиозным контактам с Лхасой российских буддистов — калмыков и бурят, анализирует наиболее активные фазы политического диалога Российской империи и затем молодой Советской республики с Тибетом, подробно характеризует тибетскую политику СССР и Российской Федерации во второй половине XX в., после аннексии Тибета коммунистическим Китаем, а также состояние тибетской проблемы в 1990-х – начале 2000-х гг. Автор использует обширный фактологический материал, включая уникальные документы из архива Президента РФ и британских архивов. Книга предназначена как для специалистов (историков, востоковедов, политологов), так и для широкой читательской публики.

Книга является исправленным и расширенным изданием монографии, опубликованной в 2006 г. под названием «Тибет в политике царской, советской и постсоветской России» (СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; Изд-во А. Терентьева «Нартанг», 464 с.).

© А. И. Андреев, 2006–2020

© Издание А. А. Терентьева, 2020

ISBN 978-5-901941-45-4

Содержание

А. И. Андреев

РОССИЯ И ТИБЕТ

Alexandre I. Andreyev

RUSSIA AND TIBET

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ КНИГИ

ВВЕДЕНИЕ

Историография проблемы и обзор источников

Глава 1. РОССИЯ И ТИБЕТ В XVIII–XIX ВВ.

1.1. Попытки завязывания отношений с Тибетом в XVIII – начале XIX в.

1.2. Тибет и Большая игра в Центральной Азии

Глава 2. РУССКО-ТИБЕТСКОЕ СБЛИЖЕНИЕ, 1898–1906

2.1. Миссии А. Доржиева в Россию: начало русско-тибетского диалога

2.2. Английская военная экспедиция в Тибет (1903–1904) и ее последствия

2.3. Пребывание Далай-ламы в Монголии

Глава 3. АНГЛО-РУССКОЕ РАЗМЕЖЕВАНИЕ В АЗИИ И ТИБЕТСКИЙ ВОПРОС, 1906–1914

3.1. Англо-русская конвенция 1907 г. и ее влияние на тибетскую политику России

3.2. Тибетский вопрос в англо-русских отношениях в предвоенные годы

3.3. Независимость Тибета и Симлская конференция

Глава 4. СОВЕТСКАЯ РОССИЯ В ПОИСКАХ СБЛИЖЕНИЯ С ТИБЕТОМ, 1918–1925

4.1. Революция в России и Тибет

4.2. Рекогносцировочная экспедиция В. А. Хомутникова, 1921–1922

4.3. Миссия С. С. Борисова – Б. В. Вампилона, 1923–1925

Глава 5. КРИЗИС В СОВЕТСКО-ТИБЕТСКИХ ОТНОШЕНИЯХ, 1926–1929

5.1. Советско-монгольское посольство, 1926–1928

5.2. «Посольство западных буддистов» H. K. Рериха, 1927–1928

5.3. Последние попытки установления отношений с Тибетом

Глава 6. ПОСЛЕ БОЛЬШОЙ ИГРЫ: ТИБЕТСКИЙ ВОПРОС В СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИХ И РОССИЙСКО-КИТАЙСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

6.1. Переговоры с нацистской Германией: операции «Аманулла» и «Тибет», 1939–1940

6.2. СССР и китайская аннексия Тибета

6.3. Тибет в советско-китайских отношениях, 1960–1980-е гг.

6.4. Тибетская политика постсоветской России

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. Документы и материалы

2. Дневники, мемуары

3. Периодическая печать

4. Неопубликованные источники

5. Монографии, статьи

СПИСОК ТИТУЛЬНЫХ ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Примечания

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

После выхода в свет моей монографии «Тибет в политике царской, советской и постсоветской России» (2006) последовал ряд новых публикаций (книг и статей), посвященных тибетской теме. Основное внимание в них уделялось российским путешественникам по Тибету конца XIX – начала XX в. Так, в книге «Гималайское Братство: теософский миф и его творцы» (СПб., 2008) рассказывается о тибетской экспедиции семьи Рерихов (Николая Константиновича, Елены Ивановны и Юрия Николаевича) в 1927–1928 гг. Путешествие это было совершенно необычным, поскольку Рерихи выступали в роли самопровозглашенного «Западного посольства» к XIII Далай-ламе; к тому же они рассчитывали встретиться в Тибете с мифическими гималайско-тибетскими мудрецами-махатмами, о которых впервые поведала миру создательница теософского учения Е. П. Блаватская. Об этом рериховском «посольстве» я затем рассказал в моей английской книге The Myth of the Masters Revived: The Occult Lives of Nikolai and Elena Roerich (Brill: Leiden-Boston, 2014). Здесь, как и в «Гималайском Братстве», полностью развенчивается миф о махатмах как «Учителях человечества», лежащий в основе квазирелигиозного рериховского учения — «Агни-Йоги» («Живой Этики»).

Годом ранее увидела свет еще одна моя книга-альбом — о путешествиях бурята Гомбожаба Цыбикова и калмыка Овше Норзунова, побывавших тайно в Тибете в 1900-1901 годах и сделавших первые фотографии его «запретной столицы», Лхасы (Tibet in the earliest photographs by Russian travellers, 1900–1901, New Delhi: Studio Orientalia, 2013). Книга иллюстрирована 50 широкоформатными фотографиями Цыбикова и Норзунова из архива Королевского географического общества в Лондоне.

Тибет и в дальнейшем продолжал оставаться в центре моих историко-географических и политологических исследований. Так, в 2014 г. издающийся в Дели «Тибетский журнал» (Tibet Journal) опубликовал мою статью о неизвестном плане Лхасы Н. Пржевальского (An unknown plan of Lhasa by Nikolai Przhevalskii, 1879), а в 2019 г. — статью об обучении тибетцев в России (царской и советской): Agvan Dorzhiev and his contribution to the modernization of Tibet: Education of young Tibetans in Russia in the early 20th C. Наконец в 2018 г. голландское издательство «Брилл» опубликовало книгу о наиболее известных российских путешественниках-исследователях Центральной Азии (Монголия, Западный Китай, Тибет), написанную мною по-английски в соавторстве с М. К. Басхановым и Т. И. Юсуповой: A. Andreyev, M. Baskhanov, T. Yusupova, The Quest for Forbidden Lands: Nikolai Przhevalskii and his Followers on Inner Asian Tracks (Brill: Leiden, Boston).

В книге представлены биографии Н. М. Пржевальского, М. В. Певцова, В. И. Роборовского и П. К. Козлова, совершивших несколько больших экспедиций по северо-восточному и центральному Тибету.

Среди других исследователей тибетской темы мне хотелось бы прежде всего назвать востоковеда-тибетолога Т. Л. Шаумян, историка-востоковеда С. Л. Кузьмина и китаистку-тибетолога И. Р. Гарри. В 2017 г. увидела свет монография Т. Л. Шаумян, непосредственно затрагивающая мою тему: «Россия, Великобритания и Тибет в «Большой игре» (М.: Тов-во научных изданий КМК). Эта книга подводит итог многолетним исследованиям Т. Л. Шаумян, посвященным российско-тибетским отношениям, и именно труды этого автора дали толчок моим собственным исследованиям в 1990-е гг. В своей монографии Т. Л. Шаумян показывает место Тибета в российской внешней политике, характеризует особенности отношений Тибета с Россией, Цинской мперией, Великобританией и Монголией, а также стремление Тибета утвердить свою независимость.

Публикации С. Л. Кузьмина и И. Р. Гарри посвящены в основном различным аспектам сино-тибетских отношений. Так, в книге С. Л. Кузьмина «Скрытый Тибет: История независимости и оккупации» (СПб., 2010) прослеживается история тибетской цивилизации с древнейших времен до наших дней, рассказывается о жизни тибетцев до и после включения Тибета в состав КНР. И. Р. Гарри в своей монографии «Буддизм и политика в Тибетском районе КНР (вторая половина XX – начало XXI в.)» (Улан-Удэ, Изд-во БНЦ СО РАН, 2010) всесторонне анализирует «тибетский вопрос», политику КПК в Тибетском автономном районе КНР, борьбу тибетцев за независимость. И. Р. Гарри также опубликовала ряд статей, посвященных «тибетскому вопросу» — национальной политике КНР в Тибете, религиозной ситуации в ТАР, религиозным связям Тибета и Бурятии. Она же перевела на русский язык книгу известного китайского писателя Ван Лисюна «Размышления о Тибете» (Улан-Удэ, 2015). Книга эта представляет собой цикл статей, в которых Ван Лисюн рассматривает историю взаимоотношений Тибета с Китаем, уделяя особое внимание проблеме «культурного империализма».

Эти и другие публикации российских и зарубежных авторов являются ценным дополнением к моей монографии с ее акцентом на российско-тибетских отношениях. Готовя электронную версию моей книги «Тибет в политике царской, советской и постсоветской России», я слегка переработал ее — изменил название, внес небольшие поправки и дополнения в текст со ссылками как на мои собственные публикации после 2006 г., так и на публикации других исследователей, а также добавил несколько фотографий с видами современного Тибета, сделанных тибетологом Е. Ю. Харьковой летом 2010 г.

А. И. Андреев
29 мая 2019

По своему географическому положению
Тибет представляет, с точки зрения
интересов России, весьма важное
политическое значение.

С. Ю. Витте

Тибет есть нечто большее, чем буфер:
Тибет есть непосредственная связь со всей
Внутренней Азией и всем монгольским миром.

Г. В. Чичерин

Лучше иметь врага в своей деревне,
чем далекого друга.

Тибетская пословица

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ КНИГИ

Тибет, несмотря на удаленность от российских границ, страна, близкая России. Эта близость обусловлена прежде всего тем, что на территории Российской Федерации проживают народы, традиционно исповедующие ту же разновидность буддизма, что и тибетцы, и почитающие своим духовным главой тибетского Далай-ламу. Именно благодаря этим буддийским народам, главным образом калмыкам и бурятам, и завязались — еще в начале XVIII столетия — отношения между Россией и Тибетом, носившие поначалу сугубо религиозный характер. Тибет в глазах российских буддистов был прежде всего священной землей — «Страной Чжу» (Будды), куда они отправлялись поклониться буддийским святыням и получить благословение двух высших буддийских иерархов: Далай-ламы и Панчен-ламы. В то же время в крупнейших монастырских школах Тибета — в Гумбуме, Лавране и Дрепунге — выходцы из России получали высшее конфессиональное образование. Из Тибета в Россию, в бурятские и калмыцкие монастыри (дацаны и хурулы), привозились священные буддийские книги и сочинения тибетских ученых лам, предметы культа и драгоценные реликвии.

На рубеже XX в. Россия и Тибет вступили в политический диалог, начало которому положили визиты в Санкт-Петербург советника XIII Далай-ламы — бурятского ламы Агвана Доржиева. Впервые в многовековой истории тибетского государства его верховный правитель обратился к западному монарху — русскому «белому царю» — в поисках покровительства и защиты от агрессивных происков другой западной державы, Англии. В результате Россия — первая из стран Запада — установила дипломатические отношения с Тибетом, учредив в 1901 г., по личному распоряжению Николая II, российское консульство в гор. Дарцедо (Дарчендо, Дацзянлу) «для постоянных сношений Императорского правительства с высшими буддийскими властями Тибета».

История политических отношений России и Тибета сложна и противоречива, ибо эти отношения завязывались и развивались в условиях острого англо-русского соперничества в Азии, что не могло не наложить отпечатка на характер и содержание диалога Санкт-Петербурга и Лхасы. Это соперничество в значительной степени предопределило «тибетскую политику» царской России, которая по существу являлась политикой сдерживания Англии. Сама же Россия не строила каких-либо агрессивных замыслов в отношении Тибета — уж слишком он был далек от российских рубежей, но в то же время определенно хотела, чтобы образовавшийся между российскими и британскими владениями в Центральной Азии «тибетский буфер» находился в сфере русского влияния. Важным, если не ключевым, элементом этой политики являлось признание Россией сюзеренных прав маньчжурских правителей Китая (империи Цин) в Тибете, хотя такой сюзеренитет на исходе XIX в. носил по большей части номинальный, фиктивный характер вследствие политической слабости цинских правителей, их неспособности осуществлять эффективный контроль над одной из своих «внешних территорий». Вступив в 1902 г. в дипломатическую дуэль с Лондоном из-за Тибета, Петербург решительно настаивал на «сохранении статус-кво» в этой стране, поскольку он позволял сдерживать до некоторой степени наступательные устремления Англии.

Английская военная интервенция в Тибет 1903–1904 гг., однако, нарушила этот хрупкий статус-кво, и последовавший затем (по окончании русско-японской войны) раздел сфер влияния в Центральной Азии между Россией и Англией привел к тому, что Тибет фактически перешел в английскую сферу, в то время как Россия оформила свой протекторат над соседней Внешней Монголией. Русско-тибетские отношения еще более ослабели в годы индийской эмиграции Далай-ламы (1910–1912 гг.) и окончательно прервались накануне Первой мировой войны.

Новый этап отношений между Россией и Тибетом начался уже после Октябрьской революции. Произошло это благодаря энергичным усилиям юного советского правительства, стремившегося объединить вокруг себя народы многомиллионного мусульманско-буддийского Востока, поднять их на борьбу с мировым — прежде всего британским — империализмом. Заявив о праве наций на самоопределение, большевики поддержали — по крайней мере на словах — стремление тибетского народа к независимости, признав де-факто суверенный статус Тибета, обретенный страной в 1913 г., после Синьхайской революции в Китае. Это новое сближение с Тибетом теперь уже Советской России оказалось, однако, недолгим и малопродуктивным. Потерпев неудачу в попытке привлечь Далай-ламу и правящие ламско-теократические круги Тибета на советскую сторону, Москва на рубеже 1930-х прерывает отношения с Лхасой. Тогда же прервались и связи с Тибетом российских буддистов.

На этом, собственно говоря, заканчивается история российско-тибетских отношений. В дальнейшем, в 1930–1940-е гг., СССР уже не вступал в прямой контакт с тибетским правительством и лишь наблюдал со стороны за ходом событий в Тибете и вокруг Тибета. Геополитическая ситуация в Азии радикально изменилась после окончания второй мировой войны. В 1947 г. Индия стала независимым государством, а два года спустя к власти в Китае пришли коммунисты, которые сразу же поставили вопрос о присоединении Тибета к Китайской Народной Республике в рамках реализации своей программы «национального объединения Китая». В обстановке начавшейся холодной войны СССР, естественно, поддержал планы китайских коммунистов, опасаясь, что «англо-американские империалисты» могут превратить независимый Тибет в антисоветский плацдарм. В начале 1950 г., встречаясь с Мао Цзэдуном, И. В. Сталин одобрил идею «мирного освобождения» Тибета и согласился предоставить Пекину советскую военную помощь для ее осуществления. Это позволило Народно-освободительной армии Китая провести крупномасштабную операцию против Тибета, в результате которой последний был аннексирован Китаем и перестал существовать как самостоятельное государство.

СССР приветствовал китайскую аннексию Тибета, ибо она значительно усилила его позиции в центральноазиатском регионе и, следовательно, ослабила позиции США. Тибетский вопрос (вопрос об урегулировании китайско-тибетских отношений) казался окончательно решенным с точки зрения Пекина и Москвы, особенно после того, как Индия (считавшаяся западными державами правопреемницей Англии) признала в 1954 г. суверенитет (в данной работе этот термин используется в значении «полновластие», «полный контроль») Китая над Тибетом. Однако попытки китайских властей интегрировать Тибет в составе КНР натолкнулись на серьезные трудности и дали толчок массовым антикитайским выступлениям тибетцев, кульминацией которых стало Лхасское восстание 1959 г. В ходе его подавления частями НОАК десятки тысяч тибетцев бежали из своей страны в соседнюю Индию и вместе с ними Тибет покинул XIV Далай-лама — верховный светский и духовный правитель тибетского государства. С тех пор этнический Тибет является разделенной страной, существующей фактически в двух государственных ипостасях: с одной стороны, это находящиеся в составе КНР Тибетский автономный район (ТАР) и девять автономных тибетских округов в соседних китайских провинциях, а с другой — многотысячная тибетская диаспора в Индии, имеющая собственную администрацию, так называемое тибетское правительство в эмиграции в Дхарамсале во главе с Далай-ламой.

СССР сформулировал свою принципиальную позицию по тибетскому вопросу («Тибет является неотъемлемой частью Китая, и его дела находятся в исключительной компетенции китайского правительства») еще в 1950 г., и эта позиция по сути осталась неизменной и после распада Советского Союза, вплоть до наших дней. Вместе с тем начавшийся в годы перестройки процесс национального возрождения трех буддийских народов России (бурят, калмыков и тувинцев) привел к возобновлению традиционных религиозных и культурных связей российских буддистов с Далай-ламой и другими тибетскими буддийскими иерархами и учителями. Это позволяет говорить о новом сближении России с Тибетом, но, что важно отметить при этом, Тибетом не «китайским», а «индийским» (тибетской диаспорой в Индии), не подконтрольным Пекину. Но это сближение ставит нынешнюю российскую дипломатию в довольно трудное положение, ибо она не может позволить себе поддерживать в равной степени дружеские отношения с пекинскими лидерами и буддийским первосвященником (и одновременно главой тибетской оппозиции), которого Пекин считает раскольником и врагом китайской нации.

Предпринятое в данной работе исследование позволяет лучше понять: 1) то место, которое Тибет занимал в истории отношений российского государства со странами Азии в XVIII–XX вв., природу русского интереса к Тибету и особенный характер российско-тибетского взаимодействия, а также 2) саму тибетскую проблему, которая сохраняет актуальность для внешней политики нынешней России главным образом благодаря существующим в настоящее время контактам российских буддистов с Далай-ламой и другими представителями тибетской диаспоры в Индии. Прояснение всех этих весьма непростых вопросов кажется нам необходимым, тем более, что державы-соседи и стратегические партнеры Россия и Китай активно стремятся к обеспечению безопасности и стабильного социально-экономического развития Азиатско-Тихоокеанского региона. Тибет же с сохраняющимися в нем центробежными тенденциями как следствие проводимой китайскими властями политики подавления национального самосознания тибетцев под лозунгом борьбы с «тибетским национализмом» — это один из очагов нестабильности в этой части Азии.

В заключение я хочу поблагодарить всех тех, кто оказывал мне содействие и помощь в моем многолетнем исследовании, прежде всего историков и тибетологов: А. Маккея, А. Лэмба, П. Мехра, Дж. Снеллинга, В. ван Шпенгена, С. Бэтчелора, Дж. Брея, Д. Схиммельпеннинка ван дер Ойе, И. Энгельхардт, К. Басс, Т. Шакья, Таши (представителя Далай-ламы в России), А. А. Терентьева, Ю. О. Оглаева, Ю. Н. Тихонова, О. Шишкина. Особенно я признателен ныне покойному академику Д. С. Лихачеву и историку-краеведу, директору Международного благотворительного фонда им. Д. С. Лихачева A. B. Кобаку, которые помогли мне получить доступ в Архив президента Российской Федерации и познакомиться с хранящимися там материалами Политбюро ЦК по Тибету. Мне также хотелось бы выразить благодарность декану факультета социальной антропологии и одновременно заведующей кафедрой монголоведения Кембриджского университета проф. Кэролайн Хамфри. Благодаря авторитетной поддержке К. Хамфри, я смог получить в 1994 г. исследовательский грант Британского Совета в Москве, позволивший мне совершить поездку в Англию для изучения английских источников по исследуемой теме. Наконец, я хочу поблагодарить востоковеда С. Л. Кузьмина за высказанные им критические замечания в отношении первого издания книги, которые были учтены мною при подготовке ее новой электронной версии.

С.-Петербург

2019

ВВЕДЕНИЕ

Историография проблемы
и обзор источников

В отечественной историографии наибольшее внимание уделялось (и до сих пор уделяется) лишь одному периоду в истории российско-тибетского взаимодействия — отношениям между царской Россией и Тибетом (1898–1914). Этот период достаточно обстоятельно рассмотрен в ряде статей и монографий российских историков (В. А. Теплов, Л. Е. Берлин, А. Л. Попов, В. П. Леонтьев, А. Ф. Остальцева, Т. Л. Шаумян, Н. С. Кулешов, Е. А. Белов, А. И. Андреев)[1]. Названные исследователи (за исключением Н. С. Кулешова) рассматривают русско-тибетские отношения в контексте англо-русского соперничества в Азии (Большой игры) — подход, доминирующий и в западной историографии. Первая работа по этой теме, принадлежащая историку и публицисту В. А. Теплову, появилась в 1904 г. в связи с английской интервенцией в Тибет. В ней Теплов проанализировал обстоятельства, приведшие к посылке вице-королем Индии Дж. Керзоном военно-дипломатической экспедиции в соседнюю страну, при этом он процитировал ряд дипломатических документов из только что опубликованной британским правительством «Синей книги», проливавших свет на сущность англо-русских разногласий из-за Тибета[2]. Статья Теплова недвусмысленно показала, что Россия проявляет определенный интерес к Тибету и что этот интерес в большой степени обусловлен обострившимся в начале 1900-х гг. англо-русским соперничеством.

Публикации Л. Е. Берлина и А. Л. Попова появились уже в советское время и совпали с возобновлением в 1920-е гг. прервавшегося накануне мировой войны русско-тибетского диалога. Статья референта Наркоминдела Л. Е. Берлина (1923), по сути инспирированная советским дипломатическим ведомством, содержала обзор деятельности Агвана Доржиева в качестве дипломатического посредника между царской Россией и Тибетом. Этой деятельности давалась положительная оценка — Доржиев организовал русофильскую политическую группировку в Лхасе и при ее посредстве в течение многих лет «удерживал Англию от захвата Тибета, сталкивая с ней конкурирующую Россию». В то же время, используя Англию против Китая, он способствовал «фактическому освобождению Тибета от многовекового китайского господства» (с. 140). Политика России в отношении Тибета рассматривалась Берлиным в целом как способ удержания Англии от захвата этой пригималайской страны и дальнейшего, крайне опасного для России, проникновения вглубь Центральной Азии. Не менее важен и другой вывод автора — о том, что Тибет после 1913 г. являлся де-факто независимым государством.

В статье историка-марксиста А. Л. Попова «Россия и Тибет» (1927–1928 гг.) русско-тибетские отношения также рассматривались под углом большой азиатской игры Англии и России. Опираясь на большое количество документальных источников из архива царского МИД, Попов впервые дал углубленный анализ этих отношений в период 1898–1907 гг. Важность его работы состоит в том, что в ней было сформулировано несколько ключевых тезисов: 1) о тесной связи тибетского вопроса с дальневосточной политикой России; 2) об отсутствии у России непосредственных интересов (коммерческих или военно-стратегических) в Тибете, что делало тибетский вопрос для России «экзотическим по преимуществу»; 3) о разграничении в 1906 г. российской дипломатией монгольского и тибетского вопросов как относящихся соответственно к сфере интересов России (монгольский) и Англии (тибетский). Это разграничение подтолкнуло обе державы к дипломатической сделке — заключению англо-русского соглашения по Тибету 1907 г.

Интерес к тибетской теме в СССР заметно ослабел после прекращения политических контактов между Москвой и Лхасой в начале 1930-х. Новый всплеск интереса к Тибету стал наблюдаться лишь в 1950-е гг. в связи с присоединением Тибета к Китаю. В 1956 г. увидела свет монография В. П. Леонтьева «Иностранная экспансия в Тибете в 1888–1919». Эта работа, написанная под несомненным влиянием недавних тибетских событий, носила крайне политизированный характер, отражая новую позицию СССР в тибетском вопросе (признание китайского суверенитета над Тибетом). Так, Леонтьев пытался объяснить англо-русское соперничество из-за Тибета стремлением России отбить Тибет у Англии для цинского Китая, не объясняя при этом целей и побудительных мотивов царского правительства. Вызывают возражения и некоторые другие утверждения автора, плохо или вовсе не согласующиеся с известными историческими фактами, например, о том, что Далай-лама бежал в 1904 г. от англичан в Монголию для «сношения с богдыханом» (китайским императором), а не в поисках защиты у русского царя, или что англо-китайская конвенция по Тибету 1906 г. была заключена Лондоном под давлением России. Еще более одиозно выглядит утверждение Леонтьева о том, что иностранная (прежде всего британская) экспансия принесла тибетскому народу «неисчислимые бедствия» — «десятки тысяч убитых и искалеченных, сотни тысяч умерших от голода и болезней».

Кроме монографии Леонтьева, в СССР в конце 1940-х — в 1950-е гг. было опубликовано несколько книг о современном Тибете советских журналистов и переизданы основные труды известных русских путешественников (Н. М. Пржевальский, В. И. Роборовский, М. В. Певцов, Г. Н. Потанин, П. К. Козлов).

Советско-китайская идеологическая конфронтация в 1960-х и начале 1980-х гг. вызвала новую волну публикаций на тибетскую тему. Это были в основном работы отечественных востоковедов (тибетологов, китаистов), а также востоковедов соцстран (В. А. Богословский, Т. Р. Рахимов, Т. Л. Шаумян, Ш. Вира, Б. Ширендыб, Д. Пурэв, Д. Маам и др.)[3], посвященные вопросам национальной политики руководства КНР, в которых содержалась необычайно резкая критика китайских властей за проводимую ими политику насильственной ассимиляции и китаизации неханьских народов Китая, включая тибетцев. В этот же период появились два исторических исследования — А. Ф. Остальцевой об англо-русском соглашении 1907 г. (1977) и Т. Л. Шаумян («Тибет в международных отношениях начала XX в.», 1977).

Труд Шаумян был первой отечественной монографией, посвященной непосредственно истории русско-тибетских связей. Несомненным достоинством этой работы было широкое использование автором документальных источников, прежде всего из Архива внешней политики России и Национального архива Индии, а также обширной литературы по теме, что позволило более широко и в ряде случаев по-новому рассмотреть проблему Тибета в контексте международных отношений в начале XX в. Т. Л. Шаумян, как и предшествующие исследователи, ставит во главу угла при рассмотрении политики держав англо-русское соперничество, при этом ближайшей причиной установления русско-тибетских отношений, по ее мнению, явилась «активизация дальневосточной политики русского царизма». Географическое положение Тибета, его весьма протяженная общая граница с Британской Индией, активизация политики британского империализма в Гималаях и Тибете на рубеже XIX–XX в. «определили место Тибета в международных отношениях, зависимость его от соперничества между Россией и Англией в Центральной и Средней Азии» (с. 25). Т. Л. Шаумян также отмечает важную роль А. Доржиева в русско-тибетском диалоге — его посольства в Россию в 1900–1901 гг. явились важным этапом для укрепления русско-тибетских связей, но в то же время они в значительной степени повлияли на судьбу Тибета, послужив одним из предлогов для организации по инициативе лорда Керзона вооруженного вторжения английских войск на его территорию (с. 32). Один из главных выводов Шаумян — тибетский народ в силу экономической и политической отсталости своей страны не мог осуществлять самостоятельную политику, и поэтому его судьба зависела от изменения соотношения сил между заинтересованными иностранными державами. «Англия, Китай и Россия практически «делили» Тибет, не считаясь с действительными интересами его народа, использовали его в качестве «разменной монеты» в «торге» за получение преимуществ в наиболее выгодном для каждой из них районе Азии» (с. 194–195). Монография Т. Л. Шаумян, существенно переработанная и дополненная новыми материалами, была переиздана в 2001 г. в США в серии «Российские исследования по мировой истории и культуре» (Т. 14) под заглавием «Англия и Россия в борьбе за господство над Тибетом» (английский перевод этой книги, озаглавленный «Tibet. The Great Game and Tsarist Russia», увидел свет годом ранее в Индии). Новое русское издание включало в себя в виде приложения подборку 33 документов из Архива внешней политики Российской империи. К недостаткам упомянутых публикаций следует отнести ограниченное использование Т. Л. Шаумян материалов военных архивов и практическое неиспользование востоковедных и некоторых других архивных источников, в результате чего из рассказа автора выпал целый ряд эпизодов, как то: отправка военным министром А. Н. Куропаткиным в Тибет разведывательной миссии подъесаула Н. Уланова (1904), планы военно-дипломатической экспедиции в Лхасу П. К. Козлова (1903), секретная выдача царским правительством ссуды Далай-ламе (1908).

В 2017 г. увидела свет новая монография Т. Л. Шаумян, которая подводит итог многолетним исследованиям автора: «Россия, Великобритания и Тибет в «Большой игре» (М.: Тов-во научных изданий КМК). В этой книге Т. Л. Шаумян рассматривает широкий круг вопросов — место Тибета в восточной политике Российской империи, установление российско-тибетских отношений в начале ХХ в. благодаря энергичным усилиям политического советника XIII Далай-ламы Агвана Доржиева, политика Великобритании в отношении Тибета, британское вторжение в Тибет в 1903–1904 гг., переговоры России и Великобритании в 1906–1907 гг. с целью урегулирования тибетского вопроса, тибетская политика империи Цин и Китайской республики в 1903–1913 гг. Т. Л. Шаумян утверждает, что именно тибетский вопрос стал тем «пробным шаром» в ходе англо-русских переговоров, который дал возможность выявить намерения и интересы обеих сторон и открыл путь к достижению договоренностей о Персии и Афганистане» (с. 11).

Совершенно иная трактовка политики царской России и держав в отношении Тибета дается в работах Н. С. Кулешова. В ряде публикаций на русском и английском языках в 1990-е гг., в том числе в двух монографиях «Россия и Тибет в начале XX века» (1992) и «Russia's Tibet File: The Unknown Pages in the History of Tibets Independence» (1996), Н. С. Кулешов попытался опровергнуть ключевой тезис об англо-русском соперничестве из-за Тибета, утверждая, что Россия не стремилась к экспансии в этом районе Центральной Азии, поскольку не имела каких-либо политических, экономических или военных интересов в Тибете. Россия «оставалась совершенно пассивна в сфере взаимоотношений, как с Тибетом, так и с другими державами в связи с Тибетом»[4]. Выводя русско-тибетский диалог за рамки Большой игры, автор объясняет его возникновение стремлением русского правительства поддерживать дружеские отношения с буддийским иерархом и главой Тибета исключительно на религиозной основе. Представленные Кулешовым свидетельства об «отстраненности» Петербурга от тибетских проблем при ближайшем рассмотрении, однако, выглядят малоубедительно. Например, в своей монографии «Россия и Тибет в начале XX века» Кулешов пытается представить посольство А. Доржиева в Россию 1901 г. как чисто религиозную миссию, хотя имеются свидетельства, прямо указывающие на то, что целью этого посольства являлось заключение договора с царским правительством об установлении протектората России над Тибетом. Автор также не упоминает о переговорах Доржиева с военным министром в 1898–1901 гг. об оказании военной помощи Тибету, следы о которых сохранились в военных архивах, и не рассматривает проекты и конкретные акции военных периода английской интервенции в Тибет. В результате Кулешов приходит к неверному выводу о том, что «Россия, вне зависимости от того, что у нее были связаны руки событиями на Дальнем Востоке, не склонна была противодействовать осуществлению британской политики в Тибете»[5]. Особенно решительно Кулешов выступает против тезиса западной (английской) историографии о том, что Россия и Англия использовали Тибет в качестве «разменной монеты» в своем дипломатическом торге при разделе сфер влияния в Азии, оставляя без внимания опубликованные в СССР еще в 1930-е гг. документы о переговорах в мае 1914 г. А. П. Сазонова и Дж. Бьюкенена с целью размена взаимными уступками в тибетском и афганском вопросах по принципу quid pro quo.

Концепция Н. С. Кулешова достаточно убедительно опровергается работами Т. Л. Шаумян, Е. А. Белова и А. И. Андреева. Особенно показательна в этом отношении статья Е. А. Белова «Тибетская политика России (1900–1914)» (1994), в которой впервые вводится в научный оборот ряд важных документов из фонда «Миссия в Пекине» в АВПРИ. Россия, считает автор, проводила осторожную политику в отношении Тибета. Она защищала Тибет от английской агрессии, но не выступала за его отделение от Китая. Русофильская позиция Далай-ламы «являлась важным политическим фактором, который помогал России ограничить и в конечном счете остановить английскую экспансию в Тибете». Полемизируя в этой статье с Н. С. Кулешовым, Е. А. Белов справедливо отмечает, что, если бы Россия не имела собственной тибетской политики, то она едва ли бы стала заключать с Англией отдельное соглашение о Тибете (англо-русская конвенция по тибетским делам 1907 г.[6].

В ряде статей автора этой книги, опубликованных по-русски и по-английски в конце 1990-х – начале 2000-х гг., приводится несколько новых, не известных исследователям фактов, позволяющих говорить о наличии у царской России вполне определенной «тибетской политики», которая, по сути, являлась политикой сдерживания Англии. Примером такой политики могут служить открытие русского консульства в Дацзянлу (пров. Сычуань) — фактически пункта для наблюдения за деятельностью англичан (1903–1904), отправка А. Н. Куропаткиным группы калмыков-разведчиков в Тибет (1904), планы посылки в Лхасу военно-дипломатической экспедиции под началом П. К. Козлова (1903), обещания А. Н. Куропаткина предоставить тибетцам военную помощь. В статье «The Tsar’s Generals and Tibet», посвященной вопросам военного взаимодействия России и Тибета, делается вывод о том, что военное руководство России играло гораздо более активную роль в русско-тибетском диалоге, чем это принято считать до сих пор, хотя оно и не вынашивало каких-либо агрессивных замыслов в отношении Тибета. Данное исследование также показывает, что военные пытались проводить свою собственную линию в тибетском вопросе, отличную от линии дипломатического ведомства.

Что касается английской и индийской историографии, то русско-тибетские отношения рассматриваются в ней преимущественно в контексте англо-русского соперничества (Ф. Янгхазбенд, Ч. Белл, П. Мехра, А. Лэмб, П. Флеминг, X. Ричардсон, П. Адди, П. Хопкерк, X. Хадли, А. Маккей)[7]. Общим для этих авторов является признание ключевой роли бурятского советника XIII Далай-ламы в деле установления непосредственных отношений между Тибетом и царской Россией. Доржиев убедил юного Далай-ламу, что Россия является единственной в мире страной, способной оказать помощь Тибету против Англии. Публикации английских дипломатов (Ф. Янгхазбенд, Ч. Белл) в целом отражают точку зрения правительственных кругов Британской империи, которая сводилась к тому, что деятельность Доржиева (его посольства в С.-Петербург и секретные переговоры с царским правительством) представляла серьезную угрозу для безопасности Индии. Авторы двух специальных работ, посвященных теме русско-тибетских отношений, П. Мехра и А. Лэмб, опираясь главным образом на материалы британских архивов, пытались выяснить сущность так называемой русской интриги в Тибете, послужившей формальным предлогом для английской интервенции в эту страну. П. Мехра объяснял «особый» интерес России к Тибету двумя факторами: существованием традиционной религиозной связи бурятско-калмыцких буддистов с Лхасой и англофобией Николая II. Главная цель русских, по его мнению, состояла в том, чтобы создать ситуацию мнимой угрозы для англичан — уловка, на которую легко попался русофоб Дж. Керзон. А. Лэмб придерживался несколько иной точки зрения, считая, что Керзон имел достаточные основания, чтобы поверить «свидетельствам» о «русской интриге в Тибете или около Тибета», потенциально опасной для британских интересов в Индии, принимая во внимание экспансию России на Дальнем Востоке и в Монголии.

Из публикаций последних лет заслуживает внимания монография А. Маккея «Тибет и Британская Индия: Пограничные кадры, 1904–1947» (1997), посвященная деятельности чиновников политического департамента англо-индийского правительства, резидентов и торговых агентов в Сиккиме и Тибете. По мнению Маккея, русское влияние в Тибете в начале XX в. было весьма ограниченным. Настоящим врагом Британии эти чиновники считали не Россию, а Китай, пытавшийся присоединить Тибет к своим владениям. Именно Британия и Китай в течение нескольких десятилетий вели борьбу за преобладающее влияние в Тибете, при этом обе страны заявляли, что они действуют исключительно в интересах тибетцев (с. 15). Этот вывод Маккея позволяет по-новому взглянуть на Большую игру в Тибете и участие в ней России — на стороне цинского Китая.

Тема Большой игры стала особенно популярной на Западе в годы после распада СССР, когда зарубежные исследователи получили доступ к материалам российских архивов. В 2001 г. американский историк Дженнифер Сигел опубликовала монографию «Окончание игры: Британия и Россия в последней схватке за Центральную Азию». В этом исследовании, посвященном возобновлению англо-русского соперничества в период после заключения конвенции 1907 г., автор приводит немало любопытных подробностей, относящихся к тайным переговорам А. Д. Сазонова и Дж. Бьюкенена в Петербурге весной 1914 г. Используя российские и британские архивные источники, в частности переписку статс-секретаря Э. Грея и Дж. Бьюкенена, Дж. Сигел показывает, что российский министр иностранных дел прилагал энергичные усилия, чтобы добиться выгодной для России сделки с англичанами по тибетскому и афганскому вопросам[8], что еще раз подтверждает наличие у России вполне определенной политики в отношении Тибета.

Другой американский историк, Д. Схиммельпеннинк ван дер Ойе, в ряде статей и в монографии о Русско-японской войне «Навстречу восходящему солнцу» (2001)[9] устанавливает наличие тесной связи между имперской идеологией России («конкистадорский империализм») и ее внешней политикой в период, предшествующий войне. Отдельная глава в этой книге посвящена Н. М. Пржевальскому, которого Схиммельпеннинк называет наиболее ярким представителем русского имперского мышления. Рассматривая проекты тибетских экспедиций Пржевальского-исследователя и разведчика 1870–1880-х гг., этот автор отмечает, что они по существу служили экспансионистским целям России в Центральной Азии.

Еще одна работа, заслуживающая упоминания, — это книга Дж. Снеллинга «Буддизм в России: История Агвана Доржиева, эмиссара Лхасы к царю» (Snelling J. Buddhism in Russia: The Story of Agvan Dorzhiev, Lhasa’s Emissary to the Tsar. Shaftsbury: Dorset, 1993). В ней особенно подробно освещается первая половина жизни бурятского дипломата и религиозного деятеля, в том числе его посольства к русскому двору, заложившие основу русско-тибетского сближения. В китайской историографии тибетской теме также отводится довольно большое место, хотя трактовка в ней известных событий в Тибете в начале XX в. является в значительной степени политизированной, ориентированной на идеологические установки китайского руководства в тот или иной период истории. Так, в публикациях 1950-х гг. китайские историки делали основной акцент на агрессивных планах английских и американских империалистов в отношении Тибета, избегая употреблять термин «агрессия» применительно к тибетской политике России. Ухудшение советско-китайских отношений в последующие годы заставило их изменить свои взгляды и утверждать, что царская Россия, как и Англия, проводила экспансионистский курс в отношении западных провинций Китая и «китайского» Тибета[10]. Так, Ван Фуджэнь и Суо Вэнсин в изданной по-английски книге «Основные вехи тибетской истории» (1984) утверждали, что Британия, используя Тибет в качестве плацдарма, пыталась связать Индию со своей сферой влияния в долине р. Янцзы. Царская же Россия, со своей стороны, понимая стратегическую важность Тибета, стремилась аннексировать «эту область» и использовать в качестве базы для расширения агрессии вглубь южно-азиатского субконтинента (с. 120). При этом Британия преуспела больше, чем Россия, в достижении своих целей. Характерной особенностью публикаций китайских авторов является то, что они не используют китайских источников по тибетской теме, поскольку такие источники в то время являлись строго засекреченными в архивах КНР. Столь же недоступными для историков (как китайских, так и зарубежных) были и тибетские источники, хранящиеся в государственном архиве в Лхасе. Немногие рассекреченные документы из 1-го исторического архива КНР в Пекине были использованы китайским тибетологом-эмигрантом Сун Лимином в статье, посвященной экспедиции Ф. Янгхазбенда и китайской политике в отношении Тибета в 1903–1904 гг.[11].

История советско-тибетских отношений была впервые рассмотрена в монографии А. И. Андреева «От Байкала до священной Лхасы» (1997) и в диссертации на соискание ученой степени к. и. н. «Советско-тибетские отношения, 1918–1929» (1998). Этой же теме посвящены и опубликованные на английском во второй половине 1990-х несколько статей того же автора, а также монография Soviet Russia and Tibet: The Debacle of Secret Diplomacy («Советская Россия и Тибет: Крах тайной дипломатии»)[12]. В этом обобщающем труде советско-тибетские отношения, особенно их начальная фаза (1920–1922), рассматриваются в довольно широком контексте, с использованием материалов по советско-персидским и советско-афганским отношениям, позволяющих говорить о возобновлении в послереволюционные годы, на новом историческом витке, Большой игры в Центральной Азии. Делается вывод, что советское руководство, стремясь подорвать влияние Англии в Тибете, в течение ряда лет проводило довольно активную наступательную политику в отношении этого буферного пригималайского государства.

Среди других публикаций по данной теме следует назвать книгу калмыцкого журналиста В. Ш. Бембеева «Человек из легенды» (М.; Элиста, 1991), содержащую рассказ о первой советской миссии в Лхасу в 1921–1922 г. и ее руководителе, калмыцком партийном и государственном деятеле В. А. Хомутникове. Заслуживает также упоминания статья видного советского монголоведа-эмигранта H. H. Поппе «Буддисты в СССР»[13], в которой содержатся краткие сведения о второй советской миссии 1924 г. (ошибочно датирована 1922 г.).

Работы западных тибетологов по этому периоду (Д. Макдональд, X. Ричардсон, А. Лэмб)[14] ограничиваются лишь констатацией фактов посещения Лхасы советскими делегациями и отдельными агентами в 1920-е гг. со ссылками на английские источники.

Тема «Тибет в советско-китайских и российско-китайских отношениях (конец 1940-х – 1990-е гг.)» является новой и мало изученной. Впервые она была рассмотрена в заключительной главе упомянутой монографии А. И. Андреева[15] с целью показать, что после окончания Большой игры СССР не только не утратил интереса к Тибету, но и оказал действенную помощь КНР в установлении контроля над этой страной, пытался использовать тибетский вопрос для давления на Пекин в период советско-китайской конфронтации, а после распада СССР Российская Федерация в лице трех своих буддийских субъектов (Бурятия, Калмыкия, Тува) стала стремиться к установлению тесных связей с тибетскими буддийскими иерархами, т. е. наметилась тенденция к возобновлению российско-тибетского диалога на сугубо религиозной основе.

Что касается зарубежной историографии, то хотелось бы упомянуть статью американского политолога Т. Уэрстоу (Th. Wersto) «Тибет в китайско-советских отношениях» (1983)[16]. Ее автор, опираясь в основном на западные источники, анализирует роль Тибета в политике СССР в период расцвета советско-китайских отношений (1950-е гг.) и в последовавший за ним период острых идеологических разногласий между двумя государствами (1960-е – начало 1980-х гг.), в частности подробно рассматривает различные варианты возможного использования СССР «тибетской карты» против Пекина в будущем. По мнению Уэрстоу, СССР не играл сколько-нибудь важной роли в китайской аннексии Тибета и не существовало международного «законного вызова притязаниям Китая», поэтому тибетцы не имели иного выбора, как принять навязанное им Пекином «Соглашение о мерах по мирному освобождению Тибета». Такой вывод является ошибочным, особенно в первой его части, ибо, как показывает данное исследование, СССР не только оказывал политическую и дипломатическую поддержку КНР в тибетском вопросе, но и принял непосредственное участие в операции против Тибета Народно-освободительной армии Китая.

В последние годы в России и за рубежом было опубликовано несколько больших монографических исследований, посвященных новейшей истории Тибета, в которых в той или иной степени затрагивается тема «Тибет в советско-китайских и российско-китайских отношениях». Из российских публикаций следует прежде всего упомянуть монографию A. C. Клинова «Политический статус Тибета и позиция держав (1914 г. – конец XX в.)» (Майкоп, 2000), подробно освещающую как саму тибетскую проблему, так и ее преломление в политике Китая и внешнеполитических отношениях КНР с державами, включая СССР. В своем труде A. C. Клинов также вкратце характеризует начавшийся на рубеже 1990-х, в годы перестройки и «оживления активности ламаистской церкви в СССР», процесс нового сближения между Россией (буддийскими регионами РФ) и Тибетом (XIV Далай-ламой и «высшими руководителями тибетской оппозиции»). При этом он отмечает, что, хотя в 1990-е гг. представители тибетской оппозиции с молчаливого согласия руководства стран СНГ (включая Россию) и МНР стали практически свободно вести свою деятельность на их территории, «эти государства воздерживаются от оказания активной помощи борцам за независимость Тибета и от официального признания незаконности суверенитета Китая над Тибетом»[17].

Заслуживают также упоминания две новые монографии, авторами которых являются С. Л. Кузьмин и И. Р. Гарри. Книга С. Л. Кузьмина «Скрытый Тибет. История независимости и оккупации» (СПб., 2010) — это фундаментальный труд, посвященный истории Тибета с древнейших времен до наших дней. В центре внимания автора — история тибетской цивилизации и отношения Тибета с Китаем (империей Цин, Китайской республикой и КНР). С. Л. Кузьмин особенно подробно рассматривает события второй половины ХХ в. — так называемое мирное освобождение Тибета Китаем и его последствия для тибетцев, уделяя особое внимание весьма щекотливому с политической точки зрения вопросу легитимности статуса страны в составе КНР. Российско-тибетские отношения в начале XX в. упоминаются автором вскользь, в контексте англо-русского соперничества (с. 71–78); в то же время С. Л. Кузьмин упоминает о контактах лидеров КНР с И. В. Сталиным и Н. С. Хрущевым и прямо говорит о помощи СССР в «освобождении» Тибета. «КПК пришла к власти с иностранной помощью (СССР) и продолжала получать ее в больших объемах». При этом С. Л. Кузьмин подчеркивает, что «помощь из-за рубежа предоставлялась Тибету на законных основаниях, как суверенной стране» (с. 209).

И. Р. Гарри в своей монографии «Буддизм и политика в Тибетском районе КНР (вторая половина XX – начало XXI в.)» (Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2010) всесторонне анализирует «тибетский вопрос», политику КПК в Тибетском автономном районе КНР, борьбу тибетцев за независимость. Тема советско-тибетских отношений, однако, выходит за рамки исследования автора. И. Р. Гарри также опубликовала ряд статей, посвященных «тибетскому вопросу» — национальной политике КНР в Тибете, религиозной ситуации в ТАР, религиозным связям Тибета и Бурятии.

Особое место среди публикаций последнего десятилетия занимает издание секретной переписки XIII Далай-ламы Тубтена Гьяцо и его ближайших советников (Шелканг Шапе и Царонг Шапе) с Агваном Доржиевым в 1911–1925 гг., опубликованной на тибетском языке с переводом на английский, под редакцией Джампа Самтена и Н. В. Цыремпилова: From Tibet Confidentially: Secret Correspondence of the Thirteenth Dalai Lama to Agvan Dorjiev, 1911–1925 (New Delhi: Library of Tibetan Works and Archives, 2013). Письма Далай-ламы были обнаружены Н. В. Цыремпиловым в архиве бывшего Антирелигиозного музея в Улан-Удэ, и их публикация представляет большой научный интерес.

В этих письмах мы находим отклики на ряд событий, главным образом начала 1920-х гг., как то: бегство IX Панчен-ламы в Китай, миссия Л. М. Карахана в Пекин, подготовка тибетской экспедиции П. К. Козлова, 2-я секретная миссия большевиков в Лхасу.

Среди исследований западных тибетологов следует прежде всего назвать ставшие классическими монографии М. Голдстейна, А. Лэмба и В. Д. Шакабпы[18]. В этих работах достаточно полно освещается и наиболее драматический, заключительный период существования независимого тибетского государства. История Тибета уже в составе КНР (до начала 1990-х) подробно рассматривается в недавно опубликованной монографии английского историка тибетского происхождения Церинга Шакья «Дракон в Снежной стране: Современная история Тибета с 1947 г.» (Shakya Ts. The Dragon in the Land of Snows. London, 1999). Основанная на большом массиве западных, китайских и тибетских источников и отличающаяся объективностью и взвешенностью в изложении и оценке тибетских событий второй половины XX в., монография Шакья считается лучшим на сегодняшний день исследованием по этому периоду тибетской истории. В ней, как и в монографии американского тибетолога М. Голдстейна (1989), встречаются упоминания СССР в связи с обсуждением тибетского вопроса в ООН в 1959, 1960 и 1965 гг. (вопрос об агрессии КНР против Тибета).

Представляют интерес и статьи западных исследователей о стратегической роли Тибета в пригималайском регионе и «стратегическом строительстве», развернутом коммунистическим Китаем в Тибете, и его значении для соседних государств и среднеазиатских республик СССР (О. Клабб, Д. Норбу)[19].

Нельзя не упомянуть и нескольких работ, проливающих свет на «подрывную деятельность» спецслужб США в тибето-гималайском регионе в 1950–1960-е гг. (военная помощь тибетским повстанцам)[20].

Эти и другие публикации, как старые, так и новые, носят в целом вспомогательный характер, давая возможность более тщательно рассмотреть отдельные аспекты исследуемой темы.

***

Источниковую базу исследования по теме российско-тибетских отношений составляют как опубликованные источники, так и выявленные в отечественных и зарубежных архивах. Использованные опубликованные источники по своему происхождению и содержанию представлены несколькими видами. Это, во-первых, разнообразные дипломатические документы, хранящиеся в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) — послания XIII Далай-ламы и тибетских министров Николаю II и министру иностранных дел России (1900, 1901 и 1913 гг.), письма и докладные записки по тибетскому вопросу, переданные в МИД посланником Далай-ламы, бурятским ламой Агваном Доржиевым, донесения и депеши российских представителей в Урге, Пекине и Калькутте, инструкции главы МИД послу в Лондоне, тексты различных соглашений, касающихся Тибета, заключенных Англией, Китаем, Тибетом, Монголией и Россией в период 1890–1914 гг. Эти документы проливают свет на зарождение и развитие русско-тибетского политического диалога на рубеже и в первые полтора десятилетия XX в., его изначально противоречивый характер, обусловленный обострившимся в этот период англо-русским соперничеством в Азии, позицию России по тибетскому вопросу на разных этапах этого диалога, контакты российских дипломатов с правителем Тибета. Большинство из них опубликовано в приложениях к монографиям Т. Л. Шаумян, A. B. Дамдинова, В. П. Леонтьева и Н. С. Кулешова, в сборниках архивных документов и материалов, таких как «Международные отношения в эпоху империализма» (1933–1940), «Русско-индийские отношения в 1900–1917 гг.» и в других изданиях[21].

Другую группу опубликованных источников составляют материалы из личных архивов дипломатов и высших государственных деятелей (гр. Ю. А. Головкин, гр. Н. П. Румянцев, А. Н. Куропаткин), востоковедов (С. Ф. Ольденбург, Ф. И. Щербатской) и других лиц, причастных к формированию тибетской политики России или оказывавших на нее влияние. Это инструкции, данные гр. Ю. А. Головкину в связи с его посольством в Пекин (1805), записка о Тибете митрополита Хрисанфа, представленная министру коммерции гр. Н. П. Румянцеву (1805), дневниковые записи военного министра А. Н. Куропаткина 1903–1904 гг., в которых упоминаются «тибетские планы» Николая II с комментариями на них министра, проект научно-разведывательной экспедиции в Тибет подъесаула Н. Уланова (1903), письма и официальные отчеты о встречах с Далай-ламой в Урге (1905) и Даржилинге (1910) востоковеда-буддолога Ф. И. Щербатского, проект П. А. Бадмаева о присоединении к России Китая, Тибета и Монголии, его же памятная записка о противодействии англичанам в Тибете и письма императорам Александру III и Николаю II, а также С. Ю. Витте (1893–1905)[22].

Следующая группа опубликованных источников — это свидетельства военных архивов, как то: письмо А. Доржиева А. Н. Куропаткину от 11 октября 1900 г. в ответ на предложение военного министра подарить Тибету трофейные китайские пушки, черновики двух записок 2-го генерал-квартирмейстера генерал-майора Я. Г. Жилинского по поводу предполагаемой военно-дипломатической экспедиции П. К. Козлова в Тибет (конец 1903), отчет о деятельности русской разведки в Монголии генерал-майора Орановского, где упоминается о планах переселения Далай-ламы в Россию (1905), записка о Далай-ламе и его деятельности в Монголии подполковника Генштаба А. Д. Хитрово (1906)[23]. Эти материалы свидетельствуют о достаточно активной позиции военного ведомства в тибетском вопросе, контрастирующей с весьма умеренной дипломатической линией, проводимой МИД.

Отдельную группу источников составляют описания хождений в Тибет в XVIII – начале XX в. бурятских и калмыцких паломников (Дамба-Доржи Заяев, Пурдаш Джунгруев, База-бакши Менкеджуев, Гомбожаб Цыбиков, Дамбо Ульянов)[24], отчеты и путевые дневники русских путешественников-исследователей Центральной Азии (Н. М. Пржевальский, М. В. Певцов, Н. Г. Потанин, П. К. Козлов), а также материалы мемуарно-биографического характера (тибетская, монгольская и русская автобиографии А. Доржиева и сборник документов о его деятельности в царской России и СССР из фондов Национального архива Бурятии)[25]. В этих источниках содержатся сведения как о традиционных религиозных связях бурятских и калмыцких буддистов с Тибетом, так и о попытках властей — царского и затем советского правительств России — установить контакты с правящей верхушкой Тибета с помощью научных экспедиций Русского географического общества, прежде всего экспедиций Н. М. Пржевальского и П. К. Козлова. Путевые записки путешественников также содержат разнообразную информацию о Тибете — его природном мире, социально-политической системе, населении, правителях (в том числе о малолетнем XIII Далай-ламе и его регенте) и о крайне враждебном отношении тибетцев к иностранцам в целом, их стремлении не допустить людей из «внешних стран» в Тибет и особенно в Лхасу, священный город-резиденцию далай-лам[26]. Наиболее содержательный источник этой группы — автобиографическая записка на русском языке А. Доржиева (1901), проливающая свет на русофильскую деятельность последнего в 1890-е гг. при дворе Далай-ламы и его визиты в Россию — акции, фактически приведшие к переориентации Лхасы с Китая на Россию как на потенциальную державу-протектора Тибетского государства. Большой интерес представляет и отчет спутника П. К. Козлова по монголо-тибетской экспедиции (1899–1901) В. Ф. Ладыгина, содержащий подробное описание торгово-сырьевых рынков Монголии, Западного Китая и Тибета и рекомендации правительству с целью завязывания выгодного для России товарообмена с Тибетом[27].

Что касается опубликованных иностранных источников по Тибету, то это прежде всего сборники документов Форин-офиса (1904–1905)[28]. Эти документы (донесения британских дипломатов в Пекине и С.-Петербурге, меморандумы российских представителей в Лондоне, переписка главы Форин-офиса Г. Лэнсдауна с вице-королем Индии Дж. Керзоном, статс-секретарем по делам Индии Дж. Гамильтоном) дают представление о том, каким образом формировалась тибетская политика лондонского кабинета и в чем состояла суть англо-русских разногласий из-за Тибета, приведших к английской интервенции в Тибет в 1903 г. и фактическому срыву наметившегося в эти годы русско-тибетского сближения.

Важнейшую источниковую базу исследования составляют архивные документы. Их основной массив сосредоточен в семи крупнейших архивохранилищах России (в Москве и Санкт-Петербурге) — Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), Архив внешней политики Российской Федерации (АВПРФ), Архив Президента Российской Федерации (АПРФ), Российский государственный исторический архив (РГИА), Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), Российский государственный военный архив (РГВА), Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ряд документов и материалов по тибетской теме был также выявлен и в других архивах, таких как Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), Центральный государственный архив С.-Петербурга (ЦГА СПб.), архив Санкт-Петербургского филиала РАН, архив С.-Петербургского филиала Института востоковедения РАН, архив Русского географического общества (РГО), архив Музея-квартиры П. К. Козлова, Национальный архив Республики Бурятия (НАРБ), Национальный архив Республики Калмыкия (НАРК), архивы министерств безопасности этих республик и управления ФСБ по С.-Петербургу и Ленинградской области. Кроме того, при работе над исследованием были использованы материалы двух британских архивов — Oriental & India Office Collection and Records в Лондоне и Public Record Office в Кью. Тщательное изучение архивных источников позволило, во-первых, значительно расширить уже существующую источниковую базу по теме русско-тибетских отношений (1898–1914), дополнить ее рядом новых, неизвестных исследователям документов, во-вторых, реконструировать умышленно засекреченную и до сих пор утаиваемую властями историю советско-тибетских отношений (1918–1929) и, в-третьих, проанализировать два обширных периода: предысторию отношений царской России и Тибета (начало XVIII – конец XIX в.) и период после завершения советско-тибетского диалога и англо-советского соперничества в Тибете, когда СССР и затем постсоветская Россия вновь оказались вовлеченными в обсуждение тибетского вопроса (с представителями нацистской Германии в 1939–1940 гг.; с лидерами КПК и руководством КНР в 1949–1952 и середине 1990-х гг., а также с дипломатическими представителями зарубежных стран в стенах ООН в 1950–1960-е гг.) и были вынуждены сформулировать свою принципиальную позицию по этому вопросу.

Анализ предыстории русско-тибетских отношений (начало XVIII – конец XIX в.) базируется в основном на уже опубликованных источниках (см. выше). В ходе исследования удалось выявить ряд новых документов — это сведения о Малом Тибете (Ладаке) и пути туда из России, собранные комендантом Семипалатинской крепости (1822), доклад главы Азиатского отдела Главного штаба А. Н. Куропаткина на имя императора Александра II (1878) по поводу проекта 1-й тибетской экспедиции Н. М. Пржевальского, записка Н. М. Пржевальского, в которой приводятся доводы в пользу присоединения к России Восточного Туркестана и части Северного Тибета (1880-е гг.), отчеты и донесения в Азиатский департамент МИД ургинского консула Я. П. Шишмарева[29], содержащие разнообразные сведения — о контактах бурятских и монгольских буддистов с Тибетом в 1890-е гг., о XIII Далай-ламе, о деятельности в Монголии торгового дома П. А. Бадмаева, о посещении Урги чрезвычайным посольством известного закулисного дипломата и тибетофила кн. Э. Э. Ухтомского. В этих документах нашли отражение некоторые малоизвестные или совсем неизвестные историкам факты, относящиеся к эпохе Большой игры, которые свидетельствуют о несомненном интересе к Тибету со стороны российских властей, прежде всего военного руководства, задолго до вступления двух государств в официальные отношения.

Отношения между царской Россией и Тибетом (1898–1914)

Большинство наиболее значимых дипломатических документов по истории русско-тибетских отношений сосредоточены в АВПРИ (фонды «Китайский стол», «Среднеазиатский стол», «Азиатский департамент», «Миссия в Пекине») и уже введены в научный оборот отечественными историками (А. Л. Попов, П. И. Остриков, А. Ф. Остальцева, Т. Л. Шаумян, Н. С. Кулешов, Е. А. Белов, A. B. Дамдинов). Некоторые новые документы, относящиеся к этому периоду, были выявлены в фонде «Китайский стол»: это 1) материалы о переговорах между Россией и Англией о русской границе с Монголией и западным Китаем (1907) с целью заключения соответствующего соглашения в рамках англо-русской конвенции по персидским, афганским и тибетским делам; 2) отзыв Я. П. Шишмарева на поданную А. Доржиевым в МИД в 1907 г. докладную записку о более тесном сближении России с Монголией и Тибетом, свидетельствующий о разделении российской дипломатией монгольского и тибетского вопросов (д. 744); 3) проект ответного письма Далай-ламе вице-консула в Урге А. Я. Хионина (1915), позволяющий говорить о полной утрате Россией интереса к Тибету после окончательного раздела сфер интересов и влияния России и Англии в Азии накануне Первой мировой войны (д. 670).

Ряд дипломатических документов находится также в РГИА в фонде министерства финансов (ф. 560): среди них перевод монгольского текста и тибетский текст письма Далай-ламы С. Ю. Витте (1900), материалы, относящиеся к учреждению российского консульства в Дацзянлу для поддержания связи с Лхасой (1901), материалы о выдаче денежной ссуды Далай-ламе (1908), блок документов, освещающих англо-тибетские, англо-китайские и тибетско-китайские отношения и позицию России по тибетскому вопросу в 1908–1913 гг.

Совершенно новым и практически не разработанным источником по истории русско-тибетских отношений являются материалы востоковедных архивов, прежде всего переписка между востоковедами, путешественниками (С. Ф. Ольденбург, Ф. И. Щербатской, кн. Э. Э. Ухтомский, А. Н. Казнаков, П. К. Козлов, Б. Барадийн, Ц. Жамцарано), руководителями Императорской Академии наук и РГО (великие князья Константин Константинович, Николай Михайлович, П. П. Семенов-Тян-Шанский) и лицами, находившимися в окружении Далай-ламы и являвшимися посредниками в его сношениях с российскими дипломатическими представителями в Монголии и Китае (А. Доржиев, Н. Дылыков, Ц. Добданов, Р. Бимбаев)[30]. В этой переписке содержится обширная информация конфиденциального характера, прежде всего сведения о Далай-ламе, его политических взглядах, настроениях и планах в период двух его вынужденных эмиграций (1904–1912), а также о закулисной политической деятельности Доржиева с целью содействия установлению более тесных отношений между Россией и Тибетом. Два наиболее ценных документа из этой группы источников — это обнаруженная исследователем неизвестная ранее автобиографическая записка Доржиева (1904), содержащая ряд любопытных подробностей о его поездках в Россию, переговорах с царским правительством и пребывании в Лхасе в 1903–1904 гг., а также проект военно-дипломатической экспедиции в Тибет (1903), предложенный П. К. Козловым руководству Главного штаба с целью восстановления статус-кво в Тибете, нарушенного английской военной экспедицией Ф. Янгхазбенда[31]. Важность этих документов состоит в том, что они расширяют наши представления о характере русско-тибетского диалога на его начальном этапе, показывают, что Россия не была пассивным наблюдателем во время английской интервенции в Тибет, но взвешивала возможность оказания Англии активного противодействия.

Еще одна группа новых источников — корреспонденция на тибетском языке из архивов РАН и РГИА. Среди них несколько писем Далай-ламы, тибетских министров и сановников на имя Николая II и А. Доржиева (1900, 1910–1911) и одно письмо Доржиева губернатору Гьялцена (1900)[32]. Представляют интерес также и сохранившиеся в русском переводе и частично по-тибетски два письма и открытка нового фаворита Далай-ламы Царонга П. К. Козлову (1909–1910)[33]. Письма Далай-ламы и тибетских министров содержат обращение правителей Тибета к России за помощью в связи с вторжением в Тибет в 1910 г. карательных войск генерала Чжао Эрфэна для восстановления китайского сюзеренитета над Тибетом. Об этом же говорится и в одном из писем Царонга Козлову.

Отношения между СССР и Тибетом (1918–1929)

Исследование советско-тибетских отношений существенно затруднено практически полной недоступностью основного массива источников по теме, хранящихся в АВПРФ. Недоступными для исследователей являются и материалы военных архивов. Автору этой работы удалось познакомиться лишь с немногими из документов, находящихся в открытом доступе в АВПРФ. Это, во-первых, материалы, относящиеся к деятельности полуофициальной «Тибето-Монгольской миссии» при буддийском храме в Ленинграде в начале 1930-х и, во-вторых, ряд различных по содержанию документов — письмо Г. В. Чичерина члену коллегии НКИД С. И. Аралову о финансировании советско-монгольской миссии в Тибет (1926) и его же письмо председателю Антирелигиозной комиссии при СНК Е. М. Ярославскому в связи с арестом в Верхнеудинске 88 бурятских лам (1927), отзыв НКИД о Б. Мухарайне, одном из участников тибетской миссии С. С. Борисова (1927), информационное письмо: «К предполагаемой поездке Банчин-Богдо» (1927). Наиболее интересные документы в первой группе — справка НКИД о А. Доржиеве (ок. 1934), где дается довольно позитивная оценка его дипломатической деятельности и личным качествам, удостоверение (мандат) Доржиева за подписью руководства НКИД (1935) и его политическое завещание (1936), в котором представитель Тибета в СССР подводит итог своей многолетней работе по сближению Тибета и России (Ф. Референтура по Китаю)[34]. Среди документов второй группы следует прежде всего отметить письмо заведующего отделом информации НКИД A. A. Каллиникова о намечавшейся поездке во Внутреннюю Монголию и МНР Панчен-ламы, об отношении руководства МНРП к такому визиту, а также характеристику общеполитической ситуации на Дальнем Востоке в этот период в связи с активизацией деятельности прояпонской «мукденской клики» северокитайского милитариста ген. Чжан Цзолиня (Ф. Секретариат Карахана). Большой интерес представляет и письмо Г. В. Чичерина Е. М. Ярославскому, свидетельствующее о негативном отношении главы НКИД к репрессиям против буддийского духовенства Бурятии, поскольку такие акции наносят ущерб внешнеполитическим интересам СССР (Ф. ОДВ НКИД).

Характеристика второго этапа российско-тибетского взаимодействия, дающаяся в исследовании, опирается в основном на материалы из Архива президента РФ и РГАСПИ, которые в большой степени компенсируют недоступные для исследователей документы из АВПРФ и позволяют достаточно подробно, объективно и достоверно реконструировать тайный диалог Москвы и Лхасы в 1920-е гг. Тибетское досье в АПРФ содержит 24 микрофильмированных документа, охватывающих период 1922–1929 гг.[35], в которых раскрывается подход советского правительства к тибетской проблеме и намечаются конкретные мероприятия с целью сближения двух государств. Это докладные записки в форме служебных писем секретарю Политбюро ЦК И. В. Сталину наркома иностранных дел Г. В. Чичерина и члена коллегии НКИД С. И. Аралова по поводу посылки в Тибет двух политических экспедиций (1923 и 1925–1926 гг.)[36]. В них определяются цели и задачи этих экспедиций, формулируются их «программы», намечаются темы для обсуждения с тибетским правительством, даются оценки социально-политической обстановки в Тибете. В одной из записок приводится характеристика руководителя экспедиции 1927 г., известного государственного и партийного деятеля Калмыкии А. Ч. Чапчаева[37]. К этой же группе документальных свидетельств относится и коллективное письмо на имя И. В. Сталина (1928) за подписью Е. М. Ярославского, П. Г. Смидовича, М. А. Трилиссера и Л. М. Карахана в связи с планами посылки в Лхасу делегации советских буддистов-обновленцев[38], а также докладная записка в Политбюро бывшего полпреда в МНР П. М. Никифорова (1929), призывающая активизировать советскую политику в отношении Тибета, а именно: начать торговые операции с Тибетом через китайскую провинцию Ганьсу[39], записки Ф. Э. Дзержинского, М. А. Трилиссера и Г. В. Чичерина, касающиеся научных экспедиций в Тибет П. К. Козлова и A. B. Барченко (соответственно 1923 и 1925 гг.)[40]. Эти документы в своей совокупности позволяют сделать вывод, что тибетская политика СССР была теснейшим образом связана как с дальневосточной политикой, так и с политикой, проводимой Советским государством в отношении своих соседей в Центральной Азии — МНР и относительно автономных западных провинций Китая.

Другим видом документов являются инструкции и постановления советских партийных органов разных уровней. К ним относятся: «Программа деятельности монголо-тибетского отдела Азиатского бюро» (1920) и инструкция сотруднику этого отдела[41]; решение Секции восточных народов Сибирского областного бюро ЦК РКПб об отправке в Лхасу «секретно-рекогносцировочной экспедиции» (январь 1921 г.)[42], решения Политбюро ЦК по «тибетским экспедициям» НКИД (1923–1928)[43].

Отдельную группу источников составляют письма и записки делового характера:

– главы Дальневосточного секретариата ИККИ Б. З. Шумяцкого Г. В. Чичерину и С. И. Духовскому (заведующий Восточным отделом НКИД) по поводу организации первой советской экспедиции в Тибет (1921)[44];

– А. Доржиева на имя Чичерина, Духовского и Шумяцкого по тому же вопросу (1921)[45];

– председателя ЦИК Совета депутатов трудящихся калмыцкого народа А. Ч. Чапчаева совместно с заведующим калмыцким отделом Наркомнаца A. M. Амур-Сананом председателю СНК В. И. Ленину с предложением о посылке к североиндийской границе, через Тибет, экспедиционного отряда калмыков-буддистов (1919)[46];

– представителя НКИД СССР в Средней Азии А. Знаменского Г. В. Чичерину (1925)[47].

Наибольшую ценность для исследования представляют материалы, проливающие свет на характер и результаты советско-тибетских переговоров в период 1922–1928 гг. К ним в первую очередь относится отчет о поездке в Лхасу В. А. Хомутникова (1922), хранящийся в Национальном архиве Республики Калмыкия в Элисте[48].

Недоступность отчетов двух других политических агентов, посетивших Лхасу в 1924 и 1927 гг., сотрудника Восточного отдела НКИД С. С. Борисова и А. Ч. Чапчаева, до некоторой степени восполняется материалами из уже рассекреченных архивов. Это прежде всего стенограмма лекции о современном Тибете, прочитанной Борисовым (под псевдонимом Баторский) весной 1927 г. на заседании кафедры зарубежного Востока научно-исследовательской ассоциации Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ) им. И. В. Сталина[49]. В этой лекции Борисов довольно подробно и откровенно рассказал о своей поездке в Тибет, дал анализ политической ситуации в стране, охарактеризовал отношение рядовых тибетцев к Советской России, а также привел содержание некоторых из своих бесед с Далай-ламой и главкомом тибетской армии Царонгом. Другим важным документом является устное сообщение А. Ч. Чапчаева о его беседе с Далай-ламой по религиозным вопросам, записанное в Восточном отделе ОГПУ (1928)[50]. Информация Чапчаева представляет несомненный интерес, поскольку свидетельствует о большой озабоченности Далай-ламы состоянием буддийской религии в СССР. О результатах политических переговоров Чапчаева с правителем Тибета упоминается в проекте докладной записки об организации научно-торговой экспедиции в Тибет П. М. Никифорова[51].

Важным источником при изучении советско-тибетских отношений служат также аналитические обзоры «О буддийских районах» и «Военное дело в Тибете», составленные по результатам экспедиции Чапчаева в середине 1928 г. соответственно Восточным отделом ОГПУ и, предположительно, Разведуправлением Штаба РККА[52]. Первый из материалов особенно ценен тем, что там дается анализ политической обстановки в Дальневосточном и Центрально-Азиатском регионах, в странах «буддийской сферы» (Бурятия, Внешняя и Внутренняя Монголия, Тибет) по состоянию на конец 1927 г., а также содержится ряд конкретных предложений по установлению более тесных связей с Тибетом.

В работе были использованы и другие архивные источники, позволившие более детально разработать отдельные аспекты темы советско-тибетских отношений. Это, во-первых, судебно-следственные материалы из архивов министерств безопасности республик Бурятии и Калмыкии, управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Наиболее значимыми из них являются протоколы допросов Ш. Тепкина (главы буддийской церкви Калмыцкой автономной области) и руководителя третьей советской экспедиции в Тибет А. Ч. Чапчаева, а также показания бурятских лам по делу Д. Мункужапова (глава бурятских буддистов) и А. Доржиева[53]. Показания Тепкина содержат сведения о поручении, данном ему Далай-ламой в 1922 г. в связи с посещением Лхасы делегацией В. А. Хомутникова, о бегстве Панчен-ламы из Тибета и попытках Доржиева установить с ним связь, о планах буддистов в 1927 г. и последующие годы отправить в Лхасу своего представителя и др. Чапчаев в своих показаниях рассказал об «особом задании», полученном в НКИД, — удалить из Лхасы калмыка-эмигранта З. Хаглышева, поскольку его антисоветская агитация подрывала престиж СССР среди тибетцев, а также о политических взглядах номинально возглавлявших монгольскую миссию в Тибет Гомбодчийна и Амуланга (1927 г.). В показаниях бурятских и калмыцких лам содержится информация о связях Доржиева с XIII Далай-ламой в 1920-е гг. и его попытках отправить в Лхасу своих эмиссаров после начала репрессий.

Материалы об обучении группы тибетских студентов на рабфаке Ленинградского института живых восточных языков (ЛИЖВЯ) в 1925–1931 гг. (списки студентов и слушателей, личные дела студентов, учебные программы, переписка администрации института с НКИД и др.) представляют собой важное свидетельство о советско-тибетском сотрудничестве в сфере образования[54] — единственный из неполитических проектов, который удалось реализовать советскому правительству.

В личной переписке востоковедов (письма Ф. И. Щербатского С. Ф. Ольденбургу)[55] упоминаются планы Г. В. Чичерина и Л. М. Карахана, относящиеся к первой советской экспедиции в Тибет, и посещение Лхасы экспедицией С. С. Борисова. Несомненный интерес представляют и проекты несостоявшихся научных экспедиций в Тибет Ф. И. Щербатского, П. К. Козлова и A. B. Барченко[56]. Содержащаяся в них информация определенно указывает на то, что советские лидеры придавали политическое значение этим поездкам, поскольку авторы проектов, во всяком случае Щербатской и Козлов, намеревались вступить в контакт с Далай-ламой, с которым встречались ранее.

Дополнительным источником по теме советско-тибетских отношений послужили свидетельства устной истории: информация, полученная от одного из участников советско-монгольской миссии в Лхасу в 1927 г., ныне покойного М. Т. Бимбаева (интервьюирован автором в Элисте в апреле 1993 г.), и текст (нарратив) «Сквозь империалистическую блокаду», составленный историком, проф. Элистинского университета Ю. О. Оглаевым на основе воспоминаний участника второй советской экспедиции в Тибет Ф. В. Баханова. Оба этих материала содержат чрезвычайно ценные сведения о посещении Тибета двумя секретными советскими миссиями, встречах их членов в Лхасе с представителями тибетских правящих кругов и оппозиции, хотя в них и не приводится каких-либо подробностей дипломатических переговоров, поскольку последние происходили конфиденциально между Далай-ламой и руководителями этих миссий.

Что касается британских архивов (Oriental and India Office Collection and Records и Public Record Office), то в них наибольший интерес представляют отчеты о поездках в Лхасу «политических агентов» в Сиккиме (Political officers in Sikkim) Ч. Белла, Ф. М. Бейли и Ж. Л. Уиера. Сиккимские резиденты трижды в течение десятилетия (в 1920–1921, 1924 и 1930 гг.) посещали Лхасу с официальными визитами, в ходе которых обсуждали с Далай-ламой и его министрами главным образом вопросы индо-тибетских отношений. Их отчеты, представленные правительству Индии[57], содержат разнообразную информацию — дают оценку политической обстановке в Тибете, сообщают о реформах, проводимых Далай-ламой с английской помощью, характеризуют отношения Тибета с соседними странами — Индией, Непалом и Китаем. Сведения о СССР и его «тайных эмиссарах» в Лхасе весьма скупы и поверхностны, хотя и не лишены определенного интереса. В их основе лежат сообщения лхасских информаторов англичан, некоторые из которых кажутся вполне достоверными, поскольку были получены от хорошо осведомленных лиц проанглийской ориентации.

Помимо этих официальных отчетов, в британских архивах хранятся многочисленные краткие донесения Бейли и Уиера в форме конфиденциальных писем, содержащие текущую информацию о Тибете, включая сведения о деятельности советских агентов в Лхасе.

Другим важным источником являются письма к Бейли его личного помощника Норбу Дхондупа (Norbu Dhondup), освещающие пребывание в Лхасе летом–осенью 1927 г. советско-монгольской миссии (так называемого монгольского посольства)[58]. В этих письмах, со ссылкой на сообщения одного из конфидентов Далай-ламы Кхенчунга, содержится довольно подробный рассказ о пребывании этой миссии в Лхасе — о реакции Далай-ламы на ее приезд, о предполагаемых целях визита «красных русских», о попытках А. Ч. Чапчаева получить аудиенцию у правителя Тибета, о «секретном письме» Доржиева Далай-ламе и многое другое. Сами переговоры, однако, остались за рамками этого рассказа, поскольку состоялись после того, как Дхондуп покинул Лхасу в октябре 1927 г. Тем не менее информация тибетского чиновника и одновременно английского агента представляет немалый интерес, поскольку существенно дополняет сведения российских источников, воссоздавая ту крайне неблагоприятную атмосферу, в которой проходил визит советско-монгольской делегации.

В архиве Public Record Office удалось выявить группу документов, ранее неизвестных исследователям. В нее входят два секретных донесения Бейли, озаглавленных «Советская деятельность в Тибете» (Soviet Activity in Tibet), от 2 сентября и 14 октября 1924 г. на имя заместителя главы Департамента по иностранным и политическим делам Латимера (С. Latimer) с приложениями (все в машинописных копиях)[59]. В этих донесениях Бейли сообщал своему шефу в Дели о тревоге тибетского правительства по поводу «большевистских интриг», а также о прибытии в Лхасу 1 августа 1924 г. советской делегации. В приложении содержались переводы с монгольского двух писем, врученных Далай-ламе руководителями делегации, — одно от СНК БМ АССР, другое от представительства Калмобласти при Наркомнаце, вместе с двумя краткими сопроводительными письмами Далай-ламы Бейли. В этих письмах сообщалось об установлении в России нового политического строя, основанного на принципах равенства и братства, о предоставлении бурятам и калмыкам национальных автономий, а также права свободно исповедовать свою религию. Обнаруженные документы, несомненно, являются ценным источником, свидетельствующим о доверительности в отношениях Далай-ламы с «сиккимскими резидентами» и об определенном влиянии британской дипломатии на внешнюю политику Тибета в начале 1920-х гг.

Не менее интересен и «Лхасский дневник» Бейли 1924 г.[60] (в архиве OIOC имеются два его варианта — краткий (4 стр.) и подробный (44 стр.), оба в машинописных копиях). Дневник содержит ежедневные записи Бейли о пребывании в Лхасе между 17 июля и 16 августа, а также записи, которые он делал в пути после выезда из Лхасы, вплоть до 24 августа. В них зафиксированы все основные события визита английского дипломата — его встречи и беседы с представителями тибетских верхов, в ходе которых неоднократно затрагивалась русская тема (вопрос о большевиках и большевистской пропаганде в Тибете).

Отдельный блок документов составляют недавно рассекреченные материалы британской разведки о Н. К. Рерихе. Наиболее важное — это донесение в Лондон от 7 июня 1928 г. одного из сотрудников разведывательного бюро Департамента внутренних дел индийского правительства Ф. Айсмонгера, в котором содержатся сведения о лицах, находившихся в окружении Рериха в 1920-е гг. в США и Индии, индийских националистах-революционерах Д. Г. Мукерджи, Х. Г. Говиле и С. Тагоре[61]. Эти материалы, возможно, дают ключ к пониманию того, каким образом формировались политические взгляды Рериха и что подвигло художника-мистика на тайную поездку в Москву, а затем в Тибет во главе «посольства западных буддистов» к Далай-ламе.

Анализ советско-германских переговоров по индо-афгано-тибетским вопросам в 1939–1940 гг. (обсуждение разработанных нацистами антибританских диверсионных операций «Аманулла» и «Тибет») основан преимущественно на уже опубликованных немецких источниках (документы МИД Германии) и некоторых архивных документах, переданных автору немецким тибетологом И. Энгельхардт, активно разрабатывающей тему германо-тибетских связей[62]. Эти материалы позволяют говорить о том, что СССР и нацистская Германия одинаково оценивали военно-стратегическое значение территории Тибета и пригималайских буддийских государств-буферов как потенциального плацдарма для нападения на Британскую Индию.

Тема «Тибет в советско-китайских и российско-китайских отношениях в 1950–1990-е гг.» рассмотрена с привлечением всех доступных на сегодняшний день источников. Это в первую очередь опубликованные документы: 1) стенограммы переговоров И. В. Сталина с Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем в 1950–1952 гг., доклад делегации ЦК КПК И. В. Сталину (1949) и некоторые другие материалы[63] и 2) стенограмма переговоров Н. С. Хрущева с Мао Цзэдуном и другими руководителями КНР в октябре 1959 г.[64]. В то же время был использован ряд неопубликованных источников из Архива президента РФ (1951–1962 гг.). Это различные по содержанию документы (записки в Политбюро A. A. Громыко, В. В. Кузнецова, В. Зорина, постановления и выписки из приложений к постановлениям Президиума ЦК, инструкции делегации СССР в ООН)[65], в которых освещается позиция высшего советского партийного руководства по тибетскому вопросу, полностью совпадающая с позицией пекинских лидеров, и намечаются конкретные мероприятия с целью не допустить обсуждения этого вопроса на XIV и XVI сессиях Генеральной ассамблеи ООН. Особенно показательны в этом отношении инструкции, направленные советскому послу в КНР и дипломатическим представительствам СССР за рубежом в связи с подавлением войсками НОАК Лхасского восстания 1959 г. Что касается позиции СССР периода перестройки и позиции постсоветской России в 1990-е гг., то они предельно четко выражены в заявлениях МИД СССР и в официальных документах (совместная российско-китайская декларация 1996 г.)[66].

Китайскую точку зрения по тибетскому вопросу достаточно полно отражают опубликованный в Пекине в 1959 г. сборник документов «О тибетском вопросе» и ряд изданий на русском языке пресс-канцелярии Госсовета КНР 1990-х гг.

Точка зрения тибетского правительства в изгнании отражена в обращениях XIV Далай-ламы к мировому сообществу, его Нобелевской лекции и двух автобиографиях («Свобода в изгнании» и «Моя страна и мой народ»), в изданиях Департамента информации и международных отношений центральной тибетской администрации в Дхарамсале (на русском и английском языках)[67], а также Центра тибетской культуры и информации в Москве, являющегося неофициальным духовным представительством Далай-ламы в Российской Федерации.

Ценная информация о посещении Тибета в первой половине 1950-х гг. советскими специалистами и военными советниками содержится в устных сообщениях военного переводчика М. И. Демиденко (сведения о выборе места для строительства аэродрома под Лхасой и инспекционной поездке в Западный Тибет группы высокопоставленных офицеров НОАК и советских советников). Кроме того, автором была получена информация от переводчика Далай-ламы A. A. Терентьева (о визитах Далай-ламы в Россию в 1990-е гг. и его отношении к новой России) и от председателя Комитета по правам человека Верховного Совета РФ С. А. Ковалева (о встрече Далай-ламы с российскими парламентариями). Эти устные свидетельства позволяют говорить о том, что СССР в 1950-е гг. продолжал проявлять интерес к Тибету ввиду стратегического положения этой страны и оказывал некоторую помощь китайскому правительству в его усилиях интегрировать Тибет в составе КНР, а также дают представление о возобновившихся российско-тибетских контактах в 1990-е гг.в связи с начавшимся национальным (религиозно-культурным) возрождением в трех буддийских субъектах РФ (Бурятии, Калмыкии и Туве).

Важным источником по всему исследуемому периоду послужила обширная мемуарно-историческая литература — книги о Тибете русских и западных путешественников XIX–XX в., журналистов, воспоминания дипломатов, государственных деятелей (С. Ю. Витте, В. Н. Ламздорф, Я. П. Коростовец, O. A. Трояновский, В. М. Молотов, Н. С. Хрущев) и других лиц, автобиографии и биографии (А. Доржиев, XIII и XIV Далай-лама, Т. Ж. Норбу). В дневниковых отчетах первых английских послов в Тибет Дж. Богля и С. Тернера (1775, 1783) приводятся любопытные сведения о посещениях бурятскими и калмыцкими буддистами Лхасы, упоминаются попытки Екатерины II завязать торговые отношения с Тибетом[68]. В книгах чиновников англо-индийского правительства (Ф. Янгхазбенд, Э. Тейхман, Ч. Белл, Д. Макдональд и X. Ричардсон) содержатся сведения о контактах царской России и СССР с тибетским правительством, характеризуется политика XIII Далай-ламы в отношении России и СССР, цитируются его весьма резкие высказывания о большевиках и проводимой ими антирелигиозной политике[69].

В работе также использованы периодические издания XVIII–XX вв. — различные публикации на тибетскую тему в российских (в том числе советских и постсоветских), английских, индийских и китайских печатных органах. Эти публикации, комментируя те или иные связанные с Тибетом события, отражают широкий спектр мнений — официальную точку зрения России (СССР), Китая (КНР), Англии, США и других держав, взгляды оппозиционных правительству кругов, независимых общественных, правозащитных и иных организаций и религиозных групп, что в целом позволяет более емко, многосторонне и объективно раскрыть исследуемую тему.

Глава 1.
РОССИЯ И ТИБЕТ В XVIII–XIX ВВ.

1.1. Попытки завязывания отношений
с Тибетом в XVIII – начале XIX в.

Тибет — «страна снегов», как ее называют тибетцы, занимает западную половину самого высокого и обширного в мире Тибетского нагорья. Средняя высота нагорья составляет 4500 м над уровнем моря. «Тибетское нагорье и все характерные для него явления природы, — пишет географ Б. В. Юсов, — поражают уникальностью и грандиозностью, не повторяющейся в таких масштабах ни в какой другой области земного шара»[70]. Именно высокогорный ландшафт Тибета сделал эту заоблачную страну труднодоступной для путешественников, и это окружило Тибет завесой тайны и какой-то особой аурой.

Английский географ Томас Холдич в своей книге «Таинственный Тибет» утверждает: «Ни одна страна мира не оказывала более мощного влияния на воображение людей и не создавала таких невероятных проблем для исследователей, как Тибет»[71].

Первым европейцем, побывавшим в Тибете в конце XIII в., был венецианский купец Марко Поло. О своем путешествии он рассказал в «Книге о разнообразии мира»[72], правда, в его рассказе современный читатель найдет много неточностей и ошибок. Дальнейшие сведения о Тибете поступали в Европу в XVII — начале XIX в. от послов, купцов и католических миссионеров — последних посылал Папа Римский в то время, когда империя монгольских ханов находилась в расцвете своего могущества.

А. Д. Цендина называет миссионеров «пионерами современного изучения Тибета в Европе». «Именно миссионерам принадлежит заслуга пробуждения в европейцах интереса к далекому Тибету, создания первых описаний страны и народа, первых грамматик и словарей»[73].

Миссионеры мало преуспели в распространении христианства в Тибете, в то же время некоторые из них оказались замечательными исследователями географии и этнографии, истории и языка Тибета. Вот лишь несколько примеров. Австрийский иезуит Иоганн Грюбер (XVII в.) дал подробное и достоверное описание Тибета и определил широты многих географических точек; он же нарисовал строившийся в ту пору на горе Марбори знаменитый далай-ламский дворец Поталу. Ипполит Дезидери (XVIII в.) рассказал в своем дневнике о Лхасе, монастырях Восточного Тибета, обычаях и религии тибетцев, государственном устройстве страны. Еще один иезуит Дж. Б. Режи (XVIII в.) участвовал, по поручению императора Сюанье, в составлении большой карты Китайской империи[74].

Рисунок Поталы И. Грюбера (Johann Grueber, 1661).
Копия рисунка из архива А. И. Андреева

Здесь надо сказать, что Лхаса в ту пору не была «запретным городом» для европейцев, равно как и Тибет — «запретной страной», каковыми они стали в XIX в., когда Тибет оказался под властью могущественной маньчжурской империи Цин. Высшие духовные иерархи Тибета, далай-ламы, не препятствовали деятельности миссионеров и не уклонялись от контактов с ними. Так, побывавшие в 1661 г. в Лхасе Грюбер и Дорвиль встречались и беседовали с V Далай-ламой («Великим Пятым»). Миссионерам было позволено основывать в Лхасе духовные миссии. Одна из миссий, основанная в 1711 г. капуцином Орацио делла Пенна, получила участок земли, на котором была построена часовня. Эту часовню посетил VII Далай-лама и там состоялся религиозный диспут между ним и главой миссии[75].

***

Первые сведения о Тибете — огромной горной стране в центре азиатского континента — стали проникать в Россию в XVII в. в связи с попытками последней установить дипломатические и торговые отношения со своими восточными соседями — Монголией и Китаем. В русских документах того времени Тибет именовался Лабинской (т. е. Ламской) или Тангуцкой землей, или Боронталой (Барантолой), как его называли монголы (от монг. баруун тал — западная земля, или земля, лежащая с правой стороны, в отличие от зуун тал — восточной или левосторонней земли — Маньчжурии). Сведения эти, полученные отчасти от приезжавших в Россию монгольских послов, отчасти от русских посольских и служилых людей, ездивших с разными поручениями в Монголию и Китай, были крайне скудными. Так, Н. Г. Спафарий-Милеску — переводчик Посольского приказа, побывавший в Пекине во главе русского посольства в 1675–1678 гг., описал в своем отчете один из наиболее доступных «сухих путей» в Китай: из Астрахани, через бухарские города, Кабул и далее «через Барантола, где Далай-лама живет», до города Сучжи, откуда за месяц можно добраться до Пекина[76]. В Посольском приказе, однако, уже имелся толмач «тангуцкого» (тибетского) языка — П. И. Кульвинский (1635? — ок. 1707), которого Ю. Н. Рерих и Н. П. Шастина называют лучшим монголистом XVII в. и «первым русским знатоком тибетского письма». Правда, письмом этим тогда пользовались в основном при переписке с ойратскими (джунгарскими) ханами, а не с тибетцами[77].

Столь малое внимание к Тибету российских правителей можно объяснить тем, что их в то время более всего интересовали сопредельные восточные государства. Поэтому и столетие спустя в изданном профессором Московского университета К. Г. Лангером «Полном географическом лексиконе» сообщалось лишь краткой строкой о соседстве Тибета с Китаем, ставшим в XVII в. частью Цинской империи («Китай граничит на западе с Тибетской Тартарией»[78]). И это было, по сути, все, что русский читатель мог узнать о загадочной «стране лам» из столь авторитетного источника.

Вместе с тем царскому правительству было хорошо известно о тесных религиозных связях калмыцких ханов и духовенства с Тибетом. Эти связи заметно усилились в эпоху правления знаменитого Аюки-хана (1672–1724). В 1690 г. Далай-лама послал Аюке ханский титул, а в 1718 г. в Калмыкию из Тибета вернулся Шукур-лама с высшим духовным саном, также пожалованным ему Далай-ламой. В результате Шукур-лама становится главой буддийского духовенства и одновременно начинает играть важную политическую роль в жизни Калмыцкого ханства. Правители России во времена Аюки пытались приблизить к себе влиятельное калмыцкое духовенство и потому, естественно, стремились ограничить его контакты с Тибетом[79].

Калмыцкие буддисты-паломники «на молитве».
Фото из архива А. И. Андреева

В послепетровскую эпоху российские власти стали предпринимать определенные усилия как для сбора достоверных сведений о Тибете, так и для завязывания отношений с его правящей верхушкой, главным образом с целью установления торгового обмена между Россией и Тибетом. Для этого пытались использовать регулярно посещавшие Тибет религиозные посольства калмыцких ханов, чьи владения на нижней Волге к тому времени были окончательно присоединены к Российскому государству. Правда, ни одна из этих попыток не увенчалась успехом: сопровождавшие калмыков русские чиновники («коронный пристав» вместе с толмачом) не смогли пройти дальше Урги (столица Внешней Монголии или Халхи), отчасти из-за противодействия самих калмыцких посланцев, отчасти — пекинских властей[80].

Кроме калмыков, связь с Тибетом, хотя и не столь тесную, поддерживали и обитавшие к востоку от оз. Байкал буряты — полукочевой монголоязычный народ, перешедший в русское подданство после демаркации границы между Россией и Китаем в соответствии с Кяхтинским договором 1727 г. Своим обращением в буддизм буряты были обязаны главным образом прозелитистской деятельности странствующих монгольских и тибетских лам. В 1741 г. Иркутское областное управление, переписав поименно этих лам, привело их к государственной присяге и взяло с них обязательство «под угрозою смертной казни, не только не переходить заграницу, но даже ни явно, ни тайно, ни под каким предлогом сношений с заграничными людьми не иметь»[81]. После этого ламы получили разрешение проповедовать среди бурят «ламайскую веру», были освобождены от ясака и других повинностей. Одновременно власти утвердили наличное число лам (150 человек) «комплектным» и поставили во главе бурятского духовенства главного ламу селенгинских и хоринских дацанов тибетца Агвана Пунцука. Забайкальские ламы, однако, формально продолжали сохранять зависимость от духовного главы Монголии — Ургинского Хутухты (Богдо-гэгэна) — и по-прежнему получали посвящение в Монголии.

После смерти Агвана Пунцука в 1764 г. его место занял лама Дамба-Даржа (Доржи) Заягийн (Заяев), бурят-монгол по происхождению, обучавшийся в Тибете (в Лхасе) в 1734–1741 гг. и принявший монашеские обеты гэцула и гэлуна (гэлона) лично от высших иерархов тибетской буддийской церкви Панчен-ламы и Далай-ламы. Два года спустя Канцелярия по пограничным делам утвердила Заяева в должности главного ламы «всех буддистов, обитающих на южной стороне Байкала», со званием бандидо-хамбо-ламы. По инициативе Пунцука и Заяева в 1753 г. (или около этого времени) на р. Чикой, среди кочевий бурят цонгольского рода, был построен первый деревянный храм — Цонгольский дацан, «по образцу дацана Далай-ламы». Имеются также сведения об участии Заяева в выборе места строительства Хулэн-норского (Гусиноозерского) дацана на правом берегу Гусиного озера. Этот дацан, в отличие от следовавшего тибетской культовой практике Цонгольского дацана, ориентировался на монгольскую традицию, поскольку его настоятель (ширетуй) лама Жимба Ахалдайн (Агалдаев) обучался в Урге[82]. Соперничество между ламами этих двух крупнейших на то время дацанов продолжалось до 1809 г., когда звание бандидо-хамбо-ламы, по желанию большинства бурятских родовых тайшей (старейшин), перешло к настоятелю Гусиноозерского дацана. С тех пор, до начала 1930-х гг., Гусиноозерский дацан — резиденция бандидо-хамбо-ламы — являлся главным центром бурятского буддизма.

Что касается калмыков, перекочевавших в Поволжье из Западной Монголии в начале XVII в., то они в большинстве своем перешли в буддизм гораздо раньше бурят и имели собственного духовного главу, носившего титул Шаджин-лама. И буряты, и калмыки традиционно исповедовали буддизм наиболее распространенной в Тибете и Монголии школы гелуг (тиб. dge lugs pa — что означает «добродетельная»), также называемой «желтошапочной» по цвету монашеских шапок. В Европе и России тибето-монгольскую разновидность буддизма обычно называли ламаизмом, а ее последователей — ламаистами или ламаитами.

***

К концу XVII в. крупнейшими геополитическими силами в Азии являлись Россия и завоеванный маньчжурами Китай (их династия Цин правила страной в 1644–1911 гг.). Российское государство стремительно расширялось на восток, к Тихому океану; маньчжурская империя — в северо-западном направлении. В 1691 г. Цинская империя присоединила к себе Внешнюю Монголию (Халху), а в середине следующего столетия — Джунгарское ханство и Восточный Туркестан (Синьцзян). В результате экспансии Цинов под угрозой утраты своей независимости оказался и Тибет. В 1720-е гг. цинские императоры установили контроль над Восточным Тибетом (провинция Кам и примыкающая к оз. Кукунор область Амдо) и затем посадили своих резидентов (амбаней) в Лхасе, под защитой полуторатысячного маньчжурского гарнизона. Несколько раз по просьбе Лхасы они оказывали военную помощь тибетцам, как это имело место в 1718–1720 гг. (когда Тибет был захвачен джунгарами), в 1751 г. (во время антицинского восстания) и в 1792 г. (после вторжения в страну непальских гурок). В результате Цины стали рассматривать Тибет как подвластное им, вассальное государство. Сами же тибетцы считали, что отношения между Тибетом и Китаем основываются на паритетных началах, в соответствии с соглашением, заключенным еще в XIII в. между тибетскими ламами и монгольскими правителями-чингисидами (позднее ставшими китайскими императорами Юаньской династии). Суть этого соглашения выражалась буддийской формулой че-йон (духовный наставник — покровитель), согласно которой тибетские ламы добровольно приняли на себя роль духовных учителей монгольских ханов (и позднее маньчжурских императоров), а последние — роль светских патронов или покровителей лам[83]. В тибетских источниках, как отмечает Церинг Шакья, маньчжурский император всегда именуется Джампьянг Гонгма — это инкарнация Манджушри, бодхисаттвы, олицетворяющего мудрость. Правитель Цинской империи воспринимался тибетцами «не только как светский патрон, но и как лицо, занимающее определенное место в буддийском пантеоне»[84]. Зависимость Тибета от Цинов, по мнению историков-китаеведов Е. И. Кычанова и Б. Н. Мельниченко, «могла усиливаться, могла ослабевать, но она существовала постоянно. Постоянно существовали и атрибуты, выражавшие зависимое положение Тибета. Выбор Далай-лам и Панчен-лам по жребию из золотой урны, присутствие в Лхасе цинских амбаней, контроль со стороны амбаней над военными, финансовыми и некоторыми другими сферами жизни, постоянное присутствие китайских войск, указы цинских императоров, большинство из которых были обязательны к исполнению, — все это были ясные показатели зависимости Тибета»[85]. Большинство исследователей, как российских, так и зарубежных, сходятся во мнении, что Тибет в XVIII — начале XX в. находился под протекторатом Цинской империи. И. Р. Гарри, впрочем, называет этот протекторат «номинальным»[86]. В то же время важно отметить, что Тибет не являлся частью империи Цин. «Назначение амбаней в Лхасу, — пишет С. Л. Кузьмин, — усилило имперское влияние, но не означало вхождение Тибета в состав Цинской империи. <….> Амбани обычно не вмешивались в [тибетские] дела, выполняя роль наблюдателей и посредников между тибетцами и императором. После 1793 г. их влияние возросло, но не привело к установлению цинского суверенитета»[87]. Индийский историк П. Мехра также считает, что маньчжурско-тибетские отношения не строились по формуле «сюзерен — вассал», и «едва ли уместно называть маньчжурского императора сюзереном Далай-ламы». Тибет имел собственное управление — «он не был завоеван или аннексирован [цинским] императором, а скорее был взят им под свою защиту (букв. „под свою протекцию“. — А. А.)»[88]. Значение Тибета для цинских императоров, по мнению Е. Л. Беспрозванных, определялось двумя его важнейшими функциями: во-первых, «буферной зоны», предохраняющей собственно Китай от иноземного вторжения (по сути, ту же функцию выполняли и покоренные маньчжурами Восточный Туркестан, Джунгария и Халха-Монголия, образовавшие, таким образом, вместе с Тибетом буферный щит на западе Китая); и, во-вторых, «центра северного буддизма», своего рода «святой земли», откуда должно было распространяться «умиротворяющее» влияние на тибетских и монгольских подданных Цинов[89]. Тибет «управлялся согласно особому своду законов («Уложению») и при помощи особого правительственного органа (Лифаньюаня)». При этом автор утверждает, что маньчжурские резиденты, первоначально выполнявшие функции наблюдателей, со временем «превратились в имперских наместников в Тибете», а «тибетские иерархи — в вассалов династии Цин, со всеми присущими вассалам обязанностями». То, что сами иерархи продолжали, однако, считать себя «партнерами» цинских императоров, являлось «самообманом, призванным сохранить престиж церковного руководства в глазах тибетского населения»[90]. (С таким выводом, однако, не согласен С. Л. Кузьмин — обманывали себя, считает он, скорее всего, цинские императоры, которые, не контролируя Тибет и не имея на него легальных прав, заявляли себя его сюзеренами.)

Первым российским монархом, проявившим интерес к далекому Тибету, была Екатерина Великая. В 1767 или 1768 г., принимая бандидо-хамбо-ламу Заяева, прибывшего в Москву, наряду с представителями других конфессий, для участия в составлении нового религиозного законодательства, императрица просила его рассказать о своем хождении в Тибет. Рассказ Заяева произвел на нее столь большое впечатление, что она тут же пожелала, чтобы хамбо-лама записал его, что он и сделал, составив краткое описание своего путешествия на бурятском и тибетском языках[91]. Заяев был осыпан милостями царицы — получил «грамоту с белой печатью, удостоверяющей его высокое звание Бандидо-хамбо-ламы», Андреевский орден с правом ношения на шее «за распространение религии в соответствии с законами Российского государства», а также ежегодное жалованье в 50 рублей[92]. Это дало повод бурятским ламам говорить о покровительстве русской царицы буддизму и даже объявить ее земным воплощением «милосердной Цаган-Дара-Эхэ» (Белой Тары), женского божества, весьма почитаемого буддистами Севера (монголами, тибетцами и их единоверцами в России, калмыками и бурятами). С тех пор все русские монархи неизменно ассоциировались бурятскими и калмыцкими буддистами именно с этим божеством и именовались «великими белыми царями» (по-монгольски Цагаан-Баатар-Ханами — «Белыми царями-героями»).

Имеются сведения, что Екатерина II, очевидно, под влиянием рассказа Заяева, попыталась завязать отношения с Панчен-ламой, вторым после Далай-ламы правителем Тибета[93], резиденция которого находилась на юге страны (провинция Цзан), в монастыре Ташилхумпо. Об этом сообщает глава английского посольства ко двору IV Панчен-ламы (Таши-ламы) в 1783 г. капитан Самюэль Тернер со ссылкой на двух высокопоставленных тибетцев — регента малолетнего Панчена и его кравчего, Сайбон (Сепен) Хамбо. По словам Тернера, Россия (при Екатерине II) «сделала несколько попыток распространить свою торговлю на внутренние области Тибета, однако нежелание тибетцев вступать в сношения с новыми иностранными державами и ревнивая бдительность китайцев препятствовали до сего времени осуществлению подобных намерений»[94]. (Этот любопытный факт, как ни странно, не нашел отражения в отечественной историографии.) Регент также рассказал англичанину, что несколько лет тому назад (т. е. в конце 1770-х) императрица, желая завязать отношения с Таранат-ламой (т. е. перерождением Таранатхи — Ургинским Хутухтой), отправила к нему послов с письмом и богатыми дарами. «Среди этих даров, — пишет Тернер, — я видел Библию с картинками на русском языке. Таранат-лама, почитавший Таши-ламу покровителем Монгольского государства и оракулом ламской иерархии, переслал ему эти подарки вместе с письмом царицы, испрашивая его совета по столь важному вопросу. Таши-лама отнесся сдержанно к предложению русских, тем не менее он дал согласие на ограниченные сношения, в результате чего русские торговцы стали время от времени наезжать в Харку (Халху), место пребывания Таранат-ламы, где они до сих пор ведут значительную торговлю с помощью своих агентов. Торгуют же они в основном булгарскими шкурами, которые заготавливают в соседних с Монголией областях, а также доставляют из Калмыцкой Татарии на тот же самый рынок, где все богатые и ценные меха, что русские торгуют китайцам, можно сбывать по хорошей цене»[95]. Топонимы Сибирь и Байкал были незнакомы тибетцам, но Тернер, пытаясь привлечь их внимание к этой части России, показал им на карте Кяхту — «пограничный пункт, где ведется оживленный торг между Китайской и Российской империями». Гораздо более осведомленным в географии оказался Сайбон Хамбо — в прошлом он совершил путешествие во Внешнюю Монголию, а оттуда в Китай, бывал и в Южной Сибири — «пересек границы Байкальского моря и долгое время жил среди северных татар» (т. е. бурят-монголов).

В сообщении Тернера особенно любопытен тот факт, что Екатерина II в своем стремлении установить торговые отношения с Тибетом обратилась не к Далай-ламе, верховному правителю страны, а к Панчен-ламе. Объясняется это, скорее всего, тем, что ей, со слов хамбо-ламы Заяева, было известно, что «святой панчен-лама» считается в Тибете «главнее далай-ламы». (Согласно буддийской догматике, панчен-ламы являются земным воплощением будды Амитабхи, в то время как в далай-ламах воплощается бодхисаттва Авалокитешвара — эманация этого будды).

Панчен-ламы со своей стороны, как кажется, также проявляли интерес к России и ее правителям. Еще в 1775 г., принимая главу первого английского посольства в Тибет Джоржа Богля, III Панчен-лама осведомился у него, между прочим, о состоянии России и об отношениях между английским королем и русской императрицей (Екатериной II). Богль ответил, что его монарх «имеет большее влияние при русском дворе, чем любой другой правитель в Европе», на что Панчен-лама с радостью заявил, что в случае возникновения войны между Россией и Китаем он непременно — «с помощью» Ост-Индской Компании — «сделает что-нибудь для восстановления мира», поскольку именно в этом и состоит его «ламское предназначение»[96].

Приведенные выше факты позволяют говорить о том, что в конце XVIII в. одна из двух правящих элит в Тибете (Панчен-ламы) имела вполне определенные представления о России как о могущественной северной державе русских царей, активно торгующей с Монголией и Китаем, источником которых являлись в основном буддисты-паломники и торговцы — монголы, калмыки и буряты. Подобными же сведениями, надо думать, располагали и правители Лхасы, Далай-ламы, контролировавшие большую часть Центрального Тибета. В то же время и царская Россия стала проявлять интерес к далекому и практически недоступному Тибету. По мнению Н. В. Цыремпилова, «Империя в лице Екатерины II впервые обратила внимание на геополитические выгоды, которые влекли за собой связи бурятских буддистов с их единоверцами в Монголии и Тибете»[97].

В эпоху царствования Екатерины II появились и первые публикации, посвященные Тибету. Так, в 1779 г. «Академические Известия» опубликовали «Новейшее и достоверное описание Тибетского государства» англичанина Стюарта, перепечатанное в русском переводе К. Богдановича из издания трудов Лондонского королевского ученого общества[98]. По сути, это был рассказ о миссии Джоржа Богля к Панчен-ламе, содержащий разнообразные сведения о Тибете. Стюарт, между прочим, сообщал, что Тибет находится в зависимости от Китая и что в его столице Лхасе (Лагассе) проживают «два мандарина», с тысячью китайских воинов, как «наблюдатели» этой зависимости, при этом, правда, отмечалось, что «власть их далеко не простирается». Из рассказа Стюарта также можно было узнать о торговле тибетцев с соседними народами, что в то время, пожалуй, более всего интересовало меркантильный Петербург. Главными тибетскими товарами являлись коровьи хвосты, тибетская шерсть, из которой делались «шаулы» (т. е. шали), мускус и золотой песок («песчаное золото»), в больших количествах вывозимый из Тибета. В то же время русскому читателю не могло не польстить сообщение Стюарта, что Российская империя — это единственное в Европе государство, о котором было известно Таши-ламе: «Он имел весьма величественное понятие о ее богатствах и могуществе и он слышал о последней российской войне и чрезвычайных успехах ее оружия против Римского государства (так называют они Оттоманское), но он не думал, чтобы Россия была столь обширна, как она действительно есть. Многие татары, российские подданные, приезжают в Тибет». По словам Стюарта, «Государь Петр Великий посылал в различные времена грамоты и подарки к Ламе»[99] (Панчен-ламе), — еще один факт, не зафиксированный в российских исторических анналах.

Не менее содержательными были и «сообщения» о Тибете сотрудников С.-Петербургской Академии наук П. С. Палласа и Й. Ф. Хакмана, появившиеся соответственно в 1781 и 1783 гг. в издававшемся по-немецки журнале «Neue Nordische Beytrage»[100]. Интересно, что рассказ Палласа основывался исключительно на расспросных сведениях, полученных у тангутских (тибетских) лам, обитавших в Забайкалье среди селенгинских бурят-монголов, и у главы забайкальских буддистов, уже упоминавшегося нами Дамба-Даржа Заяева, с которыми он встречался во время своей большой экспедиции по России. Паллас поведал немало любопытного о жизни Тибета и Лхасы середины — второй половины XVIII в., а также дал описание традиционного караванного маршрута из Кяхты через Кукунор в «Тангут» (т. е. Тибет). Правда, нельзя не отметить, что опубликованные на немецком языке, строгим готическим шрифтом, статьи Палласа и Хакмана были доступны лишь очень узкому кругу лиц, в основном из петербургской «академической» среды.

В начале XIX в., в то время как Россия пыталась завязать торговые отношения с азиатскими странами, прежде всего с Китаем и Индией, ее правители вновь обратили свой взор к заоблачному Тибету. В июле 1805 г., отправляя в Пекин посольство графа Ю. А. Головкина, министр коммерции граф Н. П. Румянцев поручил ему среди прочего «разузнать о нраве нынешнего Далай-ламы и Кутухты, о образе поведения с ними пекинского двора, и до какой степени влияние их над умами народа опасно двору сему»[101]. Русский посол также должен был убедить «китайское министерство» в необходимости сопровождения караванов калмыцких паломников в Тибет русским чиновником, поскольку «по законам российским, издревле установленным, кочующие народы, России подвластные, не могут посылать вне пределов Империи кого бы то ни было из среды своего общества без коронного пристава». Со своей стороны, товарищ министра иностранных дел князь А. А. Чарторыский в отдельной депеше Головкину указывал, что Россия еще со времен Петра Великого стремилась «водворить торг наш в Индии» через соседнюю Персию, однако этому препятствовали внутренние мятежи во владениях шаха. А потому ныне гораздо удобнее было бы достигнуть Индостан через Китай и Тибет: «постоянная тишина Китайского государства и правила тамошнего двора, к такому положению способствующие, обещают, кажется, лучшие успехи в достижении через Тибет до Индии»[102].

В том же году граф Н. П. Румянцев, узнав о том, что десятью годами ранее (в 1792 г.) греческий священник, бывший митрополит Новопатрский Хрисанф, совершил большое путешествие по странам Средней Азии (посетив в том числе Индию и Тибет), обратился к нему с рядом конкретных вопросов (Хрисанф в то время проживал в Екатеринославле). Министр коммерции желал прежде всего получить сведения о «гражданском устройстве» Тибета, о его основных городах, о численности населения Лхасы, а также о тибетской торговле: «Далай-лама покровительствует торговых людей приезжих? Свободно ли или под присмотром содержит их там? Позволяют ли им менять товары? Какое влияние имеют китайцы на дела приезжающих туда иностранцев в городе Лассы, или в провинциях Тибета?»

В своем ответе Н. П. Румянцеву Хрисанф сообщал: «Устройство гражданское в Тибете находится в порядке, города и селения многолюдны и изобилуют богатством. Лассы есть наибогатейший красивейший во всей Индии город; жителей в нем по крайности полтора миллиона щитать можно. Они занимаются знатною торговлею с Китаем, Индиею и с мунгалами (калмыками). Далай Лама покровительствует торговых людей, если они не христиане, и таковые пользуются совершенною свободою — всякие товары менять позволяют со взятием пошлин. Китайцы никакого другого влияния на город Лассы и на все владения Тибета не имеют кроме того, какое обыкновенно между двумя соседними самодержавными государствами в мирное время бывает; слышал однакож я: (в справедливости чего утвердить не могу) якобы китайцы берут некоторую дань от Далай Ламы. Сего Далай Ламу все подвластные ему народы почитают как Бога, чему следует вся Индия и все соседние Тибету народы»[103]. Хрисанф также рассказал министру о своих встречах с малолетним Далай-ламой, но достоверность его рассказов вызывает серьезные сомнения[104].

Посольство графа Ю. А. Головкина, на которое русское правительство возлагало большие надежды, не смогло, однако, добраться до Пекина. В январе 1806 г. оно было остановлено китайцами в Калгане — у Великой стены — и вынуждено было повернуть назад из-за отказа русского посла исполнить унизительный для него ритуал коленопреклонения перед образом маньчжурского императора (так называемый коу-тоу). Попытки завязать отношения с Тибетом в последующие годы с помощью азиатских купцов, отправлявшихся с торговыми караванами в Восточный (Китайский) Туркестан и далее в Северную Индию из «Семиполатной крепости» (Семипалатинска) — форпоста русской торговли в Средней Азии, также не имели успеха. Впрочем, купцам удалось побывать в Пенджабе, Кашмире и Малом Тибете (Ладаке) и установить дружественные отношения с их правителями. В этой связи особенно следует отметить деятельность кабульского «купца-дипломата» Мехти Рафаилова, доставившего Петербургу ценные сведения о странах, в которых он побывал, лежащих между Россией и Индией[105].

1.2. Тибет и Большая игра
в Центральной Азии

В 1818 г. командующий Сибирской оборонительной линией генерал-лейтенант Г. И. Глазенап составил, по запросу Петербурга, подробную записку «о пограничных к России, и далее к Тибету, азиатских Народах» с описанием пути из Семипалатинской крепости в города Тибета и Кашмира. В этой записке содержались краткие сведения о Тибете — его географии, климате, политическом устройстве, ценах на тибетские товары и о способах сообщения с этой страной. Наиболее безопасным путем из России в Тибет считалась дорога, идущая через степи Средней и Большой Киргизских орд по направлению к городу Кульдже в Восточном (Китайском) Туркестане, и оттуда, через туркестанские оазисы Аксу – Кашгар – Яркенд, прямо в Тибет. «После 25-дневного путешествия [из Яркенда], — сообщал Глазенап, — достигают урочища Нубра, при реке Шайке»[106] (р. Шайок — приток Инда).

Судя по этому описанию, речь в записке Глазенапа, очевидно, идет о Ладаке, т. е. Малом Тибете, лежащем на пути из Средней Азии в Кашмир. Собственно Тибет или Большой Тибет — владения Далай-лам и Панчен-лам — стал недоступным для России (впрочем, как и других стран Запада) в конце XVIII в., после того как его правители наглухо закрыли двери Снежной страны для чужестранцев-«пилинов», прежде всего европейцев. Лхаса перестала быть открытым и довольно космополитичным, по западным меркам, городом, где, как утверждает тибетский историк Дава Норбу, «монголы из Монголии и России, китайские, кашмирские и непальские мусульмане, католические миссионеры из Европы тесно общались друг с другом». Причина, по которой горная страна стала «государством-отшельником», кроется, по мнению Норбу, в агрессивной внешней политике Англии в Южной Азии, при этом он подчеркивает, что решение о недопущении иностранцев в Тибет принадлежало не китайскому императорскому двору, а Лхасе, стремившейся таким образом обеспечить «выживание» религии и политической системы Тибета (теократический строй), поддерживающей эту религию[107]. В таком выводе, однако, можно усомниться. Известно, что по окончании непало-тибетской войны Цины провели ряд кардинальных реформ в Тибете, поскольку эта война показала, что он не в состоянии выполнять свою роль государства-буфера. В результате все контакты Тибета с иностранными государствами, как отмечает Е. Л. Беспрозванных, были поставлены под строгий контроль амбаней: «Далай-лама не мог ни принять, ни отослать каких-либо писем или подарков без санкции амбаней. Даже связи религиозного характера с пригималайскими государствами (Непалом, Бутаном, Сиккимом. — А. А.) были поставлены под надзор имперских резидентов...»[108]. Таким образом, именно Цины, скорее всего, и явились инициаторами «закрытия» Тибета — его изоляции от остального мира. У тибетцев же в то время не имелось никаких серьезных оснований опасаться европейцев. Трижды посещавшие в конце XVIII в. Тибет — Ташилхумпо, но не Лхасу! — миссии генерал-губернатора Бенгалии (Богль в 1774 г., Тернер в 1781 и Пуранджур в 1765 г.) были вполне дружественными, а предложения англичан установить торговые отношения с Тибетом также не таили в себе каких-либо агрессивных замыслов. Дава Норбу, однако, считает, что «антизападная фобия» тибетцев родилась задолго до вторжения гурок в Тибет, хотя и признает, что страхи тибетцев перед возможным захватом их страны англичанами были в то время «довольно безосновательными». Кроме того, свой главный тезис о британском империализме как причине самоизоляции Тибета Норбу подкрепляет в основном ссылками на исторические события более поздней эпохи. Запрет на посещение Тибета (далай-ламских владений) распространялся, между прочим, и на буддистов-паломников из России (бурят и калмыков), что, на наш взгляд, лишний раз говорит о том, что он не мог исходить всецело от Далай-ламы, который таким образом добровольно лишил себя одного из источников щедрых приношений. Единственные европейцы, которым, несмотря на запрет, удалось побывать в Лхасе в первой половине XIX в., — это английский врач Томас Мэннинг (1811–1812) и французские миссионеры-лазаристы Эварист Гюк и Жозеф Габэ (1846).

Основанная в 1600 г. англичанами для торговли с индийцами Ост-Индская компания к середине XIX в., как известно, подчинила себе большую часть Индостанского полуострова и стала самостоятельным государством — «наиболее могущественной коммерческой республикой, известной миру со времен разрушения Карфагена»[109]. Объектами колониальной экспансии англичан становятся и соседние с Индостаном области — Белуджистан, Бирма, Ассам. С 1840-х гг. Pax Britanica начинает постепенно завоевывать небольшие княжества в предгорьях Гималаев, прежде находившиеся в сфере влияния Лхасы: Даржилинг (1835), Таванг (1844), Лахул и Спити (1845), Ладак (1846), Бутан (1865), Сикким (1861–1890). Таким образом, владения англичан непосредственно сблизились с границами Тибета лишь в 1840–1860-х гг. Вполне естественно, это вызвало определенные опасения среди правящих ламско-теократических кругов Тибета, но до реальной опасности было еще далеко.

В то время как Британская империя, силами Ост-Индской компании, с успехом вела завоевательные войны в Юго-Восточной Азии, другая не менее могущественная империя, Российская, столь же успешно расширяла свои границы в другой части материка. После покорения в XVI–XVII вв. полукочевых сибирских народов и выхода к Тихому океану Россия в начале XIX в. благополучно присоединила к себе территорию Закавказья, оккупировав при этом все персидские провинции, расположенные севернее реки Аракс, Уссурийский край (1858), а затем, в 1860–1870-е гг., действуя еще более решительно и агрессивно, русские генералы М. Д. Скобелев, М. Г. Черняев и К. П. Кауфман совершили бросок в Среднюю Азию, где покорили Бухарское, Хивинское и Кокандское ханства. Русское продвижение «на Восток», однако на этом не остановилось: в 1881–1884 гг. Россия завоевывает туркменские степи вместе со стратегически важным оазисом Мерв и наконец в 1895 г. утверждается на Памире, этой «Крыше мира», в двух шагах от Индии. (Согласно подсчетам военного географа, А. Е. Снесарева, территория России при Иване III занимала 37 000 кв. км, т. е. была немногим более Австрии, но меньше Германии и Турции, а затем 15 царей и цариц приобрели в сумме к концу царствования Александра III 355 000 кв. км. За 400 лет Россия увеличилась в 10 раз!)[110].

По мнению индийского историка П. Мехры, эти два встречных и на первый взгляд одинаковых потока экспансии имели, однако, одно принципиальное различие. Экспансия России не имела антибританской направленности — Россия просто завоевывала те соседние земли, которые хотела. Британская же экспансия была определенно направлена против России. «Британия не желала для себя такие территории, как Афганистан, в который она вторглась..., равно как не проявляла она к ним интереса и ради них самих. Все, чего хотела Британия, — это, чтобы Россия не завладела этими территориями»[111].

Военная экспансия царской России в Закавказье и Средней Азии существенно обострила зародившееся еще в начале XIX в. англо-русское соперничество на азиатском театре, так называемую Большую игру (Great Game)[112]. (Этот термин, впервые употребленный в 1835 г. английским кавалерийским офицером Артуром Коннолли в записках о путешествии в Северную Индию, стал популярным в начале XX в. главным образом благодаря романам Р. Киплинга). Большая игра преследовала несколько целей: во-первых, приобретение новых сырьевых источников и рынков сбыта промышленных товаров; во-вторых, овладение выгодными военно-стратегическими позициями и, в-третьих, противодействие наступлению соперника, его сдерживание на том или ином направлении или рубеже военными и дипломатическими средствами, а также с помощью идеологической диверсии (пропаганды). Непосредственными участниками Большой игры являлись политики, дипломаты, военные деятели, в том числе кадровые офицеры — профессиональные разведчики, а также путешественники, открыватели и исследователи новых земель, которые затем становились объектами территориальных притязаний и споров. Характерная особенность и «двигатель» Большой игры — взаимная и нередко беспочвенная подозрительность, недоверие и страхи «игроков»-соперников: Петербург страшила «угроза» англичан среднеазиатским владениям России, Лондон и Калькутту — «русская угроза» Индии.

Главными аренами или «полями» Большой игры во второй половине XIX — начале XX в. служили территории Афганистана, Персии и Тибета. Хорошо известно, что поводом для 1-й и 2-й англо-афганских войн (в 1838–1842 и 1878–1880 гг.) послужил прием афганскими эмирами — Дост Мухаммедом и Шир-Али Ханом — русских посольств в Кабуле. Афганистан имел важное стратегическое значение как для Англии, так и для России, поскольку через его территорию пролегал кратчайший путь с Запада к границам Индии, «самой драгоценной жемчужины в британской короне». Именно поэтому Англия и Россия в начале 1870-х гг. договорились о признании Афганистана «нейтральным поясом» или буфером, разделяющим их опасно сблизившиеся азиатские владения. Тем не менее колониальные власти Индии делали все возможное, чтобы превратить нейтральный афганский буфер в «буфер против России». Путем подкупа нового эмира Абдуррахмана в виде ежегодно выплачиваемой ему субсидии англичанам удалось установить контроль над внешней политикой Афганистана и фактически превратить соседнюю страну в свой протекторат. Дальнейшее продвижение России вглубь азиатского материка, однако, едва не привело к военному столкновению империй-соперниц, как это имело место в 1885 г., когда русские войска захватили спорный Пендинский оазис на границе с Афганистаном. Овладение этим пунктом открывало русским дорогу на Герат — исторические «ворота Индии», что побудило Калькутту срочно объявить мобилизацию.

Прямые отношения между Россией и Афганистаном прервались в 1880 г. под нажимом Англии, однако царское правительство стремилось восстановить их, чтобы, как считает К. В. Симонов, «добиться права наравне с Великобританией влиять на политику афганских верхов»[113]. Несмотря на отсутствие официального торгового договора между Россией и Афганистаном, русско-афганская торговля, осуществлявшаяся через Среднюю Азию (Бухару), медленно, но неуклонно продолжала расширяться в 70–90-е гг. XIX в.[114]. В то же время в Петербурге никогда не забывали и об особой стратегической роли афганского буфера. Так, один из апологетов русской экспансии в Средней Азии, уже упоминавшийся нами А. Е. Снесарев утверждал: «Военно-политическое значение границы [России] с Афганистаном нужно считать огромным в том смысле, что она сближает нас с Индией, главным источником богатства Англии и ахиллесовой пятой ее могущества. Через эту границу мы можем, угрожая Индии, тем самым оказывать влияние на Англию»[115]. Та же мысль сквозит и во всеподданнейшей записке министра иностранных дел графа М. Н. Муравьева, составленной в 1900 г.: «России надлежит выдвинуть свою среднеазиатскую границу по направлению к северу Афганистана с целью занятия Герата как одного из важнейших стратегических пунктов для будущего нашего наступления в Индии»[116].

Оказавшись в ситуации «между молотом и наковальней», эмир Абдуррахман в равной степени опасался как России, так и Англии (Британской Индии). Несмотря на получаемые из Калькутты денежную субсидию и оружие, он не испытывал доверия к англичанам и потому не допустил английского резидента в Кабул. Подобно тибетским Далай-ламам, афганский правитель закрыл двери своей страны для европейцев. По мнению американского историка Л. Адамека, чтобы удержать своих ближайших соседей от агрессии, Абдуррахман довольно искусно проводил «политику среднего курса», которая покоилась на трех «столпах»: утверждение национальной независимости, строгий изоляционизм и сохранение баланса держав[117].

В Персии интересы России и Англии сталкивались преимущественно в торговой и финансовой сферах. Страна была фактически поделена на «зоны влияния» — русскую (на севере) и английскую (на юге). Большая игра в Персии достигла своей кульминации в последние десятилетия XIX — начале XX в. Персидский шах Наср-уд-Дин, в отличие от афганского эмира, гораздо более тяготел к русским, чем к англичанам, хотя и не вполне бескорыстно. (В 1879 г. Александр III отправил в Тегеран русских инструкторов для организации казачьего полка и подарил шаху тысячу русских берданок.) Тем не менее позиции англичан в Персии оставались достаточно сильными благодаря двум факторам: во-первых, они контролировали Южную таможню в портах Персидского залива и, во-вторых, имели телеграф, соединявший Лондон с Калькуттой (через Берлин, Одессу, Тифлис, Тавриз, Тегеран и Карачи). Как и Афганистан, Персия представляла собой важный стратегический буфер в силу своего соседства с Индией (в юго-восточной провинции Сейстан), что, несомненно, добавляло остроту англо-русскому соперничеству в этой стране[118]. О видах России на Персию довольно откровенно высказался военный министр А. Н. Куропаткин, поставивший в 1900 г. следующую задачу перед русской политикой: «...добиваться в конце концов протектората над всей Персией, с целью выхода к Индийскому океану и Персидскому заливу»[119].

Еще одной ареной Большой игры являлся обширный Центрально-Азиатский регион, охватывающий окраинную, западную территорию застенного Китая — Синьцзян (Восточный Туркестан) и Тибет. Синьцзян, присоединенный к Поднебесной империи в середине XVIII в., включал в себя две провинции: Джунгарию (на севере) и Кашгарию (на юге). Последняя граничила как с Русским Туркестаном (бывшее Кокандское ханство), так и с Индией (Кашмиром). Геополитическая роль Синьцзяна была достаточно велика, поэтому не случайно О. Латтимор назвал Синьцзян «стержнем Азии», а А. Е. Снесарев — «ключом ко всей мировой политике»[120]. Англия прилагала немалые усилия, чтобы привлечь на свою сторону Якуб-бека — правителя феодального государства Йеттышар (Семиградье), возникшего в Кашгарии в 1865 г. в результате антиманьчжурского восстания уйгурских и дунганских племен, и использовать его в борьбе с Россией. Но и Россия также пыталась завязать дружеские отношения с Якуб-беком, для чего несколько раз засылала к нему послов.

Что касается Тибета, то благодаря изоляционистской политике Цинов ему успешно удавалось избегать политических контактов с западными державами и, следовательно, оставаться неуязвимым для Большой игры практически на протяжении всего XIX столетия. Этому во многом способствовало и то обстоятельство, что самое высокогорное в мире Тибетское плато являлось наименее исследованной частью азиатского континента, представляя собой большое белое пятно на европейских картах. В 1860–1880-е гг., однако, Страна снегов становится объектом интенсивных географических исследований. Начало им положили англичане, ставшие засылать в Тибет под видом буддийских паломников индусов-разведчиков, так называемых пандитов (pundits), специально обученных ведению маршрутной съемки. Их отбором и подготовкой занималась основанная англичанами в Дера-дуне (на севере Индии) Главная геодезическая служба (Great Trigonometrical Survey). Сведения, добытые этими шпионами, многократно и с немалым риском для жизни пересекшими Тибет во всех направлениях[121], позволили английским топографам в короткое время составить более или менее точные карты северного соседа Индии.

Определенным стимулом для исследований англичан послужили слухи о сказочных природных богатствах Тибета, прежде всего о месторождениях золота. (Первыми о них поведали миру еще античные авторы.) И действительно, с помощью пандитов англичанам удалось обнаружить многочисленные залежи золота (и серебра) в Восточном Тибете, в бассейнах верхних течений трех великих азиатских рек — Янцзы, Меконга и Салуэна. Тибетцами они разрабатывались довольно мало из-за нежелания, вполне естественного для буддистов, тревожить живые «недра земли».

В 1870-е гг. к исследованию Тибета подключилась и Россия. Русские путешественники (Н. М. Пржевальский, Г. Н. Потанин, М. В. Певцов, В. И. Роборовский, П. К. Козлов и др.) составили достойную конкуренцию пандитам, при этом они во многом воспользовались результатами их работ — маршрутными съемками и отчетами, опубликованными Лондонским королевским географическим обществом. Более того, Санкт-Петербург пытался даже последовать примеру англичан: в 1869 г. (три года спустя после первого путешествия братьев Наин и Мани Сингхов) подполковник Генштаба П. А. Гельмерсен предложил руководству Императорского Русского географического общества (ИРГО) отправить в Тибет, под видом «ламы-богомольца», одного бурята для сбора сведений об этой стране. Совершить свое рискованное путешествие бурят должен был в составе большого посольского каравана монгольских князей и лам, отправлявшегося в Лхасу для отыскания нового перерождения недавно умершего главы буддийской церкви Монголии — VII Джебцзундамба-хутухты. Обращаясь за поддержкой к вице-председателю ИРГО, Гельмерсен писал: «Посольство это представляет драгоценный и редкий случай проникновения в Тибет, случай, какой при нынешнем смутном состоянии Западного Китая (намек на дунганское восстание. — A. A.) едва ли скоро может представиться. <...> Возможность производства точных географических работ в Тибете блистательно доказана путешествием индусов в 1866 году, которое служит прекрасным указанием для будущих путешественников, в особенности в отношении устройства инструментов, чрезвычайно остроумно приспособленных к буддийским молитвенным приборам»[122].

Удалось ли Петербургу отправить в Лхасу ламу-разведчика, нам неизвестно. Однако уже вскоре в Тибете побывали первые русские путешественники — в конце 1872 г. Н. М. Пржевальский вместе со своим помощником М. А. Пыльцовым и двумя забайкальскими казаками поднялись на Тибетское нагорье, где пробыли около трех месяцев. Примечательно, что уже в ходе этой первой экспедиции Пржевальский намеревался пробраться в Лхасу, следуя маршрутом монгольских паломников, но вынужден был отказаться от своих планов по причине недостатка средств и крайне истощенного состояния вьючных животных. «Имей мы на Кукуноре 1000 лан денег, то, наверное, дошли бы до Лхассы», — отметил он в книге-отчете об экспедиции. Там же Пржевальский рассказал о встрече на оз. Кукунор с тибетским посланником к пекинскому двору, который уверял его, что «Далай-лама будет очень рад видеть у себя русских» и что русская экспедиция встретит «самый радушный прием в столице тибетского владыки»[123]. Подобное заявление, если только оно не было простым проявлением вежливости, свидетельствует об определенном интересе и, возможно, даже симпатии к России, правда, скорее всего, не самого Далай-ламы (которому в то время было 16 лет), а правившего страной от его имени регента («гьецаба»).

В последующие годы Пржевальский, при поддержке ИРГО и Главного штаба, совершил еще два больших путешествия по Тибету, настойчиво стремясь достигнуть его столицы. Усилия отважного путешественника, однако, оказались тщетными. В 1879 г., во время своей 3-й центральноазиатской экспедиции, отряд Пржевальского был остановлен двумя тибетскими чиновниками с конвоем неподалеку от селения Нагчу (Напчу) на самой границе далай-ламских владений, в 250 км от «Запретного города». Лхасские власти отправили этих послов навстречу «царскому амбаню», чтобы разузнать о его намерениях, поскольку в Лхасе распространились слухи о том, что русские «пилины» (чужестранцы) приехали в Тибет, чтобы украсть Далай-ламу! И хотя Пржевальский заверил тибетских послов, что его экспедиция преследует чисто научные цели и не представляет опасности для тибетцев, они не согласились пропустить русских путешественников в Лхасу[124]. Пржевальскому, однако, путем расспроса возвращавшихся из Лхасы паломников-монголов, обитателей Цайдама, удалось собрать некоторую информацию — о Далай-ламе, его столице, о населении Тибета, а также о пути между Нагчу и Лхасой. Кроме того, один из монгольских лам-паломников нарисовал по его просьбе план Лхасы[125]. Все эти сведения (за исключением плана Лхасы) путешественник включил впоследствии в написанную им книгу об экспедиции («Из Зайсана через Хами в Тибет». СПб., 1883). В ней он, между прочим, дал довольно негативную характеристику тибетцам: «Из всех кочевников, виденных мною в Азии, тибетцы в нравственном отношении были наихудшие. Чуждые гостеприимства и добродушия, столь присущего монголам, не испорченным китайским влиянием, обитатели Северного Тибета, несмотря на свой пастушеский быт, могут поспорить относительно хитрости, жадности к деньгам, плутовства и лицемерия с опытными проходимцами любого европейского города»[126].

Говоря о теократическом правлении Тибета, Пржевальский отмечал, что все высшие должности в стране заняты духовными лицами. Сам Далай-лама — 13-й перерожденец, Тубтэн Гьяцо, которому в то время исполнилось три года — не вмешивается в государственные дела; этим занимаются его наместник (регент), носящий титул «Номун-хана» (монг. «Владыка Учения»), и выбранные им помощники, так называемые калуны (министры). О влиянии Цинов на лхасский двор Пржевальский сообщал, со слов своих монгольских информаторов, следующее: «Китайские резиденты, один или два, наблюдают за внешнею политикою, равно как и за далай-ламою, его собратом банчин ирембучи (Панчен-лама. — A. A.) и за высшими администраторами всего Тибета. Подчинение последнего Китаю выражается, внешним образом, в торжественном посольстве, которое однажды в три года или в пять лет посылает далай-лама в Пекин с подарками для богдо-хана. В ответ от него получает также подарки». Новый Далай-лама избирается «на конклаве» высшего духовенства Тибета «из младенцев, родившихся в день смерти прежнего первосвященника», при этом в звании своем он утверждается Цинским императором. При китайском резиденте в Лхасе «состоит несколько сот солдат»; кроме Лхасы, «китайское правительство содержит небольшие отряды в городах Шигатзе, Тингри, Гианце, в некоторых пограничных пунктах и на почтовой дороге из Лхасы в Сычуань». О тогдашнем владыке Тибета, ввиду его малолетства, Пржевальский, естественно, не мог сказать ничего определенного. Тем не менее он сделал общее замечание, отметив марионеточный характер далай-ламского правления: «Вообще жизнь далай-ламы крайне незавидная: за каждым его шагом следят приближенные ламы, номунхан и китайские резиденты; нет возможности увернуться от подобной опеки, тем более юноше бесхарактерному и неразвитому, каковым, благодаря своему воспитанию, вероятно, и бывает каждый далай-лама. Если же случайно появится на далай-ламском престоле человек талантливый и энергичный, то он неминуемо будет изведен своими приближенными»[127]. (Пржевальский был недалек от истины — четверо предшественников XIII Далай-ламы умерли или были умерщвлены в возрасте от десяти до двадцати лет и фактически не правили страной. Тринадцатый же перерожденец, как мы увидим в дальнейшем, станет исключением из этой печальной традиции и сыграет ключевую роль в создании независимого Тибетского государства.)

Тибетская экспедиция Пржевальского 1879–1880 гг. была, по сути, новой попыткой Петербурга завязать отношения с Лхасой. В докладе главы Азиатского отдела Главного штаба А. Н. Куропаткина на имя императора Александра II отмечалось, что Пржевальский, помимо научных изысканий, также предполагает «произвести разведку относительно политического строя Тибета, его отношения к своим соседям, наконец, возможности завязать и упрочить наши сношения с Далай-ламою». «Политика в этом направлении, — утверждал Куропаткин, — даже при малой удаче, может открыть путь нашему влиянию через всю Внутреннюю Азию, вплоть до Гималаев»[128]. Интересно, что именно в этот период военный министр Д. А. Милютин — инициатор среднеазиатских походов России — впервые попытался использовать «тибетский буфер» в качестве инструмента для политического нажима на Англию. Поводом для этого послужило неожиданное появление в начале 1878 г. английского флота в водах Мраморного моря. В своем письме управляющему Азиатским департаментом МИД М. К. Гирсу от 2 мая 1878 г. Милютин предлагал отправить в Тибет военно-дипломатическую экспедицию, чтобы, «изучив обстановку английского господства в Индии», завязать отношения с тибетцами и оказать им «политическую или нравственную поддержку» против англичан. МИД, однако отклонил предложение Милютина, но в то же время согласился на отправку в Тибет научной экспедиции во главе с Пржевальским[129].

Говоря о русской экспансии в Средней и Центральной Азии в 1860–1880-е гг., нельзя обойти молчанием тезис о «русской угрозе» Индии, усиленно муссировавшийся в то время в правительственных кругах Англии и в английской прессе. Действительно, в XIX в. в России неоднократно составлялись проекты военного похода на Индию[130], хотя ни один из них не был реализован даже частично. Разыгрывая «индийскую карту», царское правительство стремилось не столько к захвату Индии, сколько к устрашению своего соперника с целью добиться от него тех или иных уступок на европейском театре. Именно таким был индийский поход 1878 г. по проекту Скобелева, по сути — военная демонстрация в ответ на враждебную позицию, занятую Англией по отношению к России на Берлинском конгрессе. Русские войска должны были двинуться на Индию тремя колоннами по трем основным операционным направлениям через территорию Афганистана: Гератско-Кандагарскому, Кабульскому и Памирскому (через Алайские горы, на Читрал и Кашмир). Скобелевский поход, однако, был остановлен в самом начале Берлинским трактатом. По мнению военных экспертов, впрочем, он имел весьма небольшие шансы на успех ввиду малочисленного состава задействованных в операции сил (приблизительно около 20 тысяч человек)[131].

Роль Индии в геополитической игре России и Англии довольно четко сформулировал на рубеже XX в. министр иностранных дел граф М. Н. Муравьев: «Основное значение для нас Индии заключается в том, что она представляет собой наиболее уязвимый пункт Великобритании, тот чувствительный нерв ее, одно прикосновение к которому в случае необходимости способно, быть может, заставить правительство королевы изменить враждебное нам настроение его политики и проявлять желаемую уступчивость во всех тех вопросах, где будут сталкиваться обоюдные интересы»[132]. Эту же идею известный английский политический деятель Джорж Керзон выразил более лаконично: «Сдерживать Англию в Европе, доставляя ей хлопоты в Азии, — вот сущность русской политики»[133]. Здесь будет уместным также привести мнение востоковеда и одного из наиболее авторитетных военных экспертов России того времени А. Е. Снесарева. Чтобы объяснить природу англо-русского соперничества в Азии, Снесарев выдвинул теорию, по которой Англия, желая удержать Индию в своей власти и обезопасить все подступы к ней, стремилась окружить эту страну кольцом государств-буферов, или «гласисов». Такими буферами являлись сопредельные Индии Восточная Персия, Афганистан, Памир, Кашгария и Тибет. Россия, со своей стороны, испытывала естественное тяготение к странам, окружающим Индию, «не для того, чтобы овладеть ими, а чтобы иметь возможность влиять на Индию или, буде возможно, захватить ее»[134]. «Полуторастолетнее» соперничество Англии и России Снесарев считал «главным узлом всей проблемы Среднего Востока». С точки зрения снесаревской теории, любой из среднеазиатских буферов, будь то втиснутый между русскими и индийскими границами крошечный Вахан (афганская провинция на юге Памира) или нависший над Трансгималаями огромной глыбой Тибет, вынужден был играть одинаковую политико-стратегическую роль. В одной из своих работ Снесарев сравнивал Тибет, Афганистан и Персию с «зернами, которые попались между двумя жерновами» — империями-«великанами»[135].

Существует еще одна геополитическая теория, объясняющая русскую экспансию в Азии, ставшая довольно популярной в академических кругах Запада в последние годы, — теория английского географа начала XX в. Халфорда Маккиндера. Согласно этой теории, экспансия России (как царской, так и советской) осуществлялась в пределах так называемой Сердцевинной земли (Heartland) евро-азиатского материка — огромной территории, простирающейся с запада на восток от р. Эльбы до Охотского моря и ограниченной на юге несколькими мощными горными цепями (Гиндукуш, Куньлунь, Большой Хинган). Конечная цель внешней политики России, как считает один из последователей и интерпретаторов маккиндеровской теории американский историк Джон Ледонн, заключалась в достижении южной периферии «Сердцевинной земли», включавшей территории Турции, Персии, Афганистана, Китайского Туркестана и Монголии, и невозможность сделать это являлась «постоянным источником фрустрации» для ее политических лидеров. Тибет же, согласно этой маккиндеровской схеме, находился вне континентальной «Сердцевины» Азии и, следовательно, вне сферы экспансии России. «Куэньлуньские горы, пустынное нагорье Тибета и расположенные позади него Гималаи, — пишет Ледонн, — явились бы серьезной преградой для русской экспансии в направлении Лхасы и Индии, даже если бы русским удалось укрепиться в Кашгарии»[136]. Расширению России в южном направлении — «к теплому морю» — также активно противодействовала Англия, действовавшая с территории своих индийских владений (одной из «Приморских земель» — Coastlands — по терминологии Маккиндера). А потому Ледонн даже не рассматривает возможность русской экспансии на Тибет — за пределы «Сердцевинной земли», что отчасти можно объяснить тем, что автор недостаточно знаком с историей англо-русского соперничества из-за Тибета. Таким образом, мы имеем две противоположные теории: согласно одной (А. Е. Снесарев), Тибет, занимая буферное положение, неизбежно должен был стать, наравне с другими государствами-буферами, объектом англо-русского соперничества, вне зависимости от его географических условий; согласно другой (X. Маккиндер, Дж. Ледонн), Тибет полностью исключался из сферы русской экспансии в силу сугубо географического фактора, а также встречной экспансии Англии. Какая из этих теорий наиболее справедлива — вопрос, на который мы попытаемся ответить нашим исследованием.

Итак, как мы уже видели, Россия в 1870–1880-е гг. пыталась завязать отношения с Лхасой, используя для этого экспедиции Н. М. Пржевальского. К той же цели стремилась и Англия, по желанию которой в текст англо-китайской конвенции, подписанной в 1876 г. в Чефу, была внесена статья, разрешавшая англичанам отправлять экспедиции «для исследования Тибета». Это был первый договор Китая со странами Запада, в котором упоминался Тибет. Начиная с 40-х гг. XIX в., после поражения в первой «опиумной войне» с Англией, некогда могущественная империя Цинов переживает состояние упадка и постепенно превращается в полуколонию западных держав. Характерные признаки деградации режима — коррупция административно-чиновничьего аппарата, расстройство финансов, военно-техническая отсталость, повсеместное опиокурение, разлагавшее китайское общество изнутри. Наиболее сильные позиции в Китае вплоть до середины 1890-х гг. сохраняла Англия, владевшая бассейном р. Янцзы и островом Гонконг. Контроль Цинов над своими «внешними территориями», населенными преимущественно неханьскими народами (монголами, уйгурами, тибетцами и т. д.), заметно ослабел в этот период, примером чего может служить мощное антицинское уйгуро-дунганское восстание в 1864–1877 гг., охватившее ряд западных провинций Китая и приведшее к свержению местной маньчжурской власти и созданию нескольких самостоятельных государств.

Россия в эти годы пыталась проводить активную внешнюю политику на окраинах Цинской империи — в Монголии и в Синьцзяне. Пекинский и Чугучакский договоры 1860 и 1864 гг. окончательно установили границы между двумя империями на Дальнем Востоке (на Амуре и в Уссурийском крае) и на западе Китая; русским купцам была разрешена беспошлинная торговля в Монголии и Кашгарии, а в Урге учреждено русское консульство. В 1871 г. русские войска заняли Илийский (Кульджинский) край по причине царивших там беспорядков, вызванных дунганским восстанием. Россия, впрочем, вернула Китаю захваченную территорию десять лет спустя. Сторонники «наступательной политики» России на Востоке были недовольны таким решением, а Н. М. Пржевальский даже призывал правительство начать войну с Китаем, полагая, что Россия одержит в ней легкую победу, принимая во внимание плачевное состояние маньчжурско-китайских войск. В своем проекте он намечал три основных театра военных действий: Притяньшаньский (главный), Ургинский и Амурский. Ургинскому театру отводилось второстепенное значение, но сюда, по мнению Пржевальского, впоследствии мог переместиться «центр тяжести нашей борьбы с Китаем», поскольку Ургинский район являлся «исходным пунктом» действий русской армии против Пекина[137]. Одним из желательных результатов войны должна была стать аннексия приграничной части Халха-Монголии: «Приобретение прилежащей к Забайкалью северной Монголии до широты Урги и, в особенности, занятие этого города распространит наше влияние на всю Монголию вообще, тем более, что Урга считается монголами вторым, после Хлассы, священным городом и составляет местопребывание важнейшего кутухты. Затем, если в будущем англичанам вздумается забраться из Индии в Тибет, то весьма возможно, что Далай-лама перенесет резиденцию именно в Ургу к своим, наиболее усердным верующим монголам. Тогда, владея Ургою и покровительствуя живущему в ней Далай-ламе, мы можем влиять через него на весь буддийский мир»[138]. (Пржевальский, как мы увидим в дальнейшем, оказался провидцем, предсказав, более чем за два десятилетия, английский поход в Тибет и бегство Далай-ламы в Ургу.)

Пржевальского, между прочим, так же, как и англичан, сильно будоражили рассказы о тибетском золоте. Так, в одной из записок в Главный штаб он предлагал присоединить к России Восточный (Китайский) Туркестан, утверждая, что «если бы суждено было Восточному Туркестану, а вместе с ним и прилегающей части Тибета (здесь и далее курсив в тексте мой. — A. A.), попасть в наши руки, то, не говоря уже о новых, по всему вероятию, многочисленных и богатых месторождениях золота, которые будут тогда открыты специалистами, на имеющихся приисках в Бугулуке, Копе, Саргаке и Капсалане мы могли бы добыть огромные богатства при пособии современной техники». Подобная аннексия, кроме того, позволила бы России занять весьма выгодную стратегическую позицию: «Заняв бассейн Тарима, мы делаемся ближайшими соседями Индии через Ладак и Кашмир. Правда, пути туда весьма трудны для войск, но все-таки возможны. При этом одно наше пребывание в столь близком соседстве будет бельмом на глазу англичан»[139].

Предложение «русского конквистадора», как называет Пржевальского американский историк Д. Схиммельпеннинк ван дер Ойе, не вызвало, однако, большого энтузиазма у руководителей военного ведомства, хорошо понимавших, что присоединение к России даже небольшой части Синьцзяна, не говоря уже о Тибете, чревато серьезной конфронтацией как с Пекином, так и с Лондоном. Тем не менее начатые Пржевальским исследования Тибетского плато — «научные рекогносцировки», как по-военному называл их он сам, были с успехом продолжены после его смерти в 1888 г. сподвижниками и учениками (В. М. Певцовым, В. И. Роборовским, П. К. Козловым) и другими исследователями-энтузиастами. Их маршруты охватывали главным образом северную и северо-восточную части нагорья, т. е. территорию, лежащую вне собственно далай-ламских владений.

Большим подспорьем в осуществлении этой программы исследования Тибета стало учреждение в 1861 г. русского консульства в Урге. Именно здесь, в этом городе-резиденции Богдо-гэгэна, третьего по значимости лица в тибето-монгольской буддийской иерархии, происходило снаряжение русских экспедиций в Центральную Азию. Отсюда же в Лхасу регулярно отправлялись караваны монгольских паломников и торговцев и изредка — большие посольские караваны, с помощью которых поддерживались религиозные и торговые связи между Монголией и Тибетом. Возвращаясь в Ургу, монголы приносили самые свежие новости из Тибета, которые неизбежно становились достоянием и русских дипломатов. В 1864–1911 гг. ургинское консульство возглавлял Я. П. Шишмарев — дипломат и ученый, человек необычайно энергичный, эрудированный и преданный своему делу[140]. Шишмарев положил начало интенсивным исследованиям Монголии — составлению карт, изучению быта и экономики страны, ее торговых рынков, пытаясь содействовать развитию русско-монгольской торговли, создал школу переводчиков при консульстве и оказывал всяческую помощь русским путешественникам. Особенно он был дружен с Н. М. Пржевальским, В. И. Роборовским и П. К. Козловым. Благодаря Шишмареву Урга к концу XIX в. превратилась в один из форпостов русской экспансии на западной окраине Цинской империи. Шишмарев также проявлял большой интерес и к Тибету; в 1873 г., например, он составил подробное описание «посольской дороги» между Ургой и Лхасой, некогда установленной цинскими властями. Расстояние между Ургой и Лхасой Шишмарев оценивал в 3250 верст, отмечая при этом, что караваны делают по Монголии до 40 верст в день, в горах же — не более 30. Таким образом, общая продолжительность путешествия, включая длительную стоянку на оз. Кукунор для отдыха и подкорма вьючных животных, составила бы около четырех месяцев[141].

В 1883–1885 гг. Н. М. Пржевальский совершил 4-ю центральноазиатскую (2-ю тибетскую) экспедицию. На этот раз, однако, он отказался от посещения Лхасы главным образом из-за опасения, что тибетцы не пропустят его отряд во владения Далай-ламы, особенно после того, как он дважды «побил» тангутов на Желтой реке во время продвижения экспедиции через Кам[142]. Я. П. Шишмарев в своем отчете в Азиатский департамент МИД в 1888 г., впрочем, объяснил отказ Пржевальского отсутствием у него хорошего переводчика: «Будь умелый и ловкий переводчик, экспедиция... была бы допущена в Хлассу беспрепятственно». При этом он отмечал, что проявление в этом случае настойчивости ее руководителем могло бы привести «к неприятностям» и поставило бы правительство «в положение крайне неудобное»[143].

Со своей стороны, англичане отправили в 1885 г., с разрешения Пекина, торговую миссию в Лхасу через Сикким во главе с министром финансов правительства Бенгалии Колманом Маколеем. Эта экспедиция была остановлена тибетской пограничной стражей, несмотря на китайский путевой паспорт Маколея. Английский дипломат Ч. Белл прокомментировал этот инцидент таким образом: «Китайское господство в Тибете к тому времени сильно ослабело, а тибетцы противились более тесным сношениям с Индией»[144]. Стремясь не допустить англичан на территорию Тибета, лхасские власти спустя два года построили укрепленный пункт в местечке Лунгтур на границе с Сиккимом, посадив там офицера с небольшим гарнизоном, что вызвало большое недовольство Калькутты. Англичане обратились с жалобой к пекинским властям, обвинив тибетцев в создании «фортификаций, направленных против Индии», и в то же время предъявили ультиматум Лхасе, потребовав ликвидировать новую заставу в Лунгтуре. Тибетцы, однако, проявили неуступчивость, в результате чего им пришлось весной 1888 г. начать военные действия против англичан, двинувших к Лунгтуру двухтысячное войско. Как отмечает тибетский историк В. Д. Шакабпа, это был первый случай, когда «тибетцы вступили в бой с армией западной державы и потерпели тяжелое поражение»[145].

В 1887 г. произошло еще одно важное событие — в Лхасе был публично казнен влиятельный лама-сановник, регент V Панчен-ламы Сенгчен-лама после того, как стало известно о помощи, оказанной им наиболее известному из пандитов — бенгальскому ученому и одновременно агенту англо-индийской разведслужбы Сарат Чандра Дасу. (Последний в 1879 г. тайно побывал в Шигацзе и в 1881–1882 гг. — в Шигацзе и Лхасе.) По тибетскому обычаю, Сенгчен-ламу зашили в ячью шкуру и бросили в реку. Казнь Сенгчен-ламы и последовавшие за ней репрессии против других «пособников» иноземцев-англичан произвели тягостное впечатление на Калькутту, дав повод говорить о Тибете как о «нецивилизованной» стране[146].

Действия англичан на тибетской границе не могли не привлечь к себе внимание Петербурга. Я. П. Шишмарев в отчете в МИД, составленном накануне сражения в Лунгтуре, писал с нескрываемым беспокойством: «Англичане не замедлят присоединить к своим индийским владениям все полунезависимые от Тибета племена и распространят свое влияние на Тибет. Деньги, энергичное преследование англичанами предначертанных целей и уменье их вести дело в Азии свое дело сделают. <...> Успехи англичан в Тибете имеют большую важность для нас»[147]. Важность эта, несомненно, проистекала из характера Большой игры, побуждавшей политическое руководство России (равно как и Англии) чутко и незамедлительно реагировать на каждый наступательный шаг, или, вернее, «ход» соперника. В 1888 г. Н. М. Пржевальский отправился в свою последнюю экспедицию в Тибет. «Помимо научных результатов, — писал он в экспедиционном проекте, — вероятно, можно будет собрать сведения относительно нынешних действий англичан через Сикким к Тибету и о настроении самих тибетцев»[148]. Путешественник-разведчик, как известно, скоропостижно умер от брюшного тифа в самом начале экспедиции, а через два года англичане окончательно установили протекторат над Сиккимом. Произошло это после того, как вице-король Индии маркиз Г. Лэнсдаун и пекинский резидент (амбань) в Тибете Шэн Тай заключили 17 марта 1890 г. в Калькутте англо-китайскую конвенцию по делам Сиккима и Тибета. Согласно этому договору, Англия получила «прямой и исключительный контроль над внутренним управлением и внешними отношениями» Сиккима и установила новую границу между Сиккимом и Тибетом. В 1893 г. этот договор был дополнен англо-китайским торговым соглашением (опять-таки заключенным без ведома Лхасы), открывавшим сиккимо-тибетскую границу для английских товаров путем учреждения английской торговой фактории в тибетском пограничном пункте Ятунг[149].

Окончательное установление англичанами протектората над Сиккимом вызвало большую тревогу среди правящих кругов Тибета, тем более что договор о Сиккиме, до того времени находившемся в вассальной зависимости от Лхасы, был подписан англичанами не с лхасским правительством, а с представителем Пекина. В глазах тибетцев эта акция выглядела как предательство их интересов пекинскими властями, хотя многие были склонны винить в случившемся не Цинов, а их представителей в Лхасе, амбаней. Так, Я. П. Шишмарев сообщал летом 1896 г. в Петербург о том, что вернувшийся из Тибета брат Ургинского Хутухты (тибетец Еши Чойнпел) привез с собой письмо Далай-ламы, в котором тот просил Хутухту довести до сведения Пекина о «тревожном положении Тибета, вызванном действиями англичан», намекая при этом на «продажность» лхасского амбаня, благодаря которому англичане и получили доступ в Тибет. Письмо Далай-ламы было затем переведено на монгольский язык и передано Хутухтой ургинскому амбаню Гуй Бину для пересылки по назначению. Сам Шишмарев, однако, сильно сомневался в том, что лхасский амбань был подкуплен англичанами, справедливо полагая, что «скорее всего он руководствовался инструкциями, исходящими из Пекина»[150].

Экспансия Англии в гималайско-тибетском направлении, естественно, не могла оставить равнодушной и царскую Россию. Ответный «ход» С.-Петербурга не заставил себя долго ждать. 13 февраля 1893 г. — фактически еще до заключения англичанами торгового соглашения по Сиккиму и Тибету — чиновник Азиатского департамента МИД П. А. Бадмаев, более известный как врач тибетской медицины, подал императору Александру III пространную докладную записку: «О задачах русской политики на азиатском Востоке». В ней он изложил грандиозный план «мирного присоединения» к России Монголии, Тибета и Китая. Суть его состояла в следующем: Россия, пользуясь ослаблением политической власти в Пекине — «упадком маньчжурской династии», начинает вести, с помощью бурятских торговцев и буддистов-паломников, активную антиманьчжурскую и одновременно прорусскую агитацию среди народов, населяющих западную окраину Срединной империи, включая Монголию и Тибет[151]. Такая работа должна была постепенно (в течение трех-пятилетнего периода) подготовить почву для широкого народного восстания в провинции Ганьсу, которое оттуда могло бы легко перекинуться, с одной стороны, на Монголию, а с другой — на соседнюю провинцию Сычуань и далее в Тибет. Главным на этом этапе было захватить центр ганьсуйской провинции, город Ланьчжоу, имеющий, как считал Бадмаев, большое политическое, стратегическое и торговое значение, поскольку «из этого пункта весьма удобно распространить влияние на весь Китай, Тибет и Монголию». В дальнейшем предполагалось соединить Ланьчжоу железнодорожной веткой с основной Транссибирской магистралью в Забайкалье (строительство которой началось в 1891 г.). Завершающим аккордом бадмаевского проекта должен был стать торжественный визит «избранной монгольской, тибетской и китайской знати и знатных буддийских жрецов» в Санкт-Петербург для того, чтобы «просить белого царя принять их в подданство»[152], акт, который позволил бы России легитимировать предпринятую аннексию. Наиболее эффективными средствами для привлечения монголов, китайцев и тибетцев к России, по мысли Бадмаева, должны были стать, во-первых, престиж — «обаяние» — русского царя на Востоке и, во-вторых, торговля. Бурятские пионеры-торговцы, полагал он, будут развозить мануфактурные и галантерейные товары, «железные изделия», огнестрельное оружие и т. д. и скупать все, что производят Монголия и Тибет полезного для Забайкалья, как то: рогатый скот, овец, верблюдов, хвосты яков (буйволов), тарбаганов[153].

Проект Бадмаева, несмотря на всю его фантастичность и явно авантюрный характер, получил одобрение Александра III и влиятельного министра финансов С. Ю. Витте, фактически руководившего внешней политикой России. В результате Бадмаеву были отпущены из казны два миллиона рублей золотом — средства, на которые он основал в Чите торговый дом Бадмаев и Ко и развернул широкую коммерческо-пропагандистскую деятельность в Забайкалье, Монголии и Китае. Так, по ходатайству Бадмаева Я. П. Шишмарев отвел для ургинского отделения его торгового дома «очень большое место», на котором вскоре были возведены различные постройки — дом для служащих, магазин, складские помещения и т. д. В то же время среди монголов и китайцев стали усиленно распространяться слухи о близком родстве Бадмаева с «белым царем», о его несметных богатствах, об участии «именитых русских людей» в его предприятии и т. п. Далее в июне 1895 г. Бадмаев заключил с российским почтово-телеграфным ведомством контракт на перевозку почты между Кяхтой и Калганом — с этой целью на тракте между Кяхтой и Ургой были открыты девять почтовых станций (юрты и русские домики). Станции эти были затем сданы отдельным подрядчикам-бурятам, поселившимся на них с ямщиками. Это вызвало большое недовольство ургинского амбаня, потребовавшего у консульства уничтожения русских почтовых станций[154].

Одной из первостепенных задач на начальном этапе реализации Бадмаевым своего проекта стала экономическая и политическая разведка территории между Монголией и Тибетом. Известно, что весной 1895 г. Бадмаев отправил в Лхасу под видом паломников небольшую группу торговых агентов-бурят. В Лхасе двое из них (Очир Жигжитов и Дугар Ванчинов) встретились со своим соплеменником, ламой Агваном Доржиевым, о котором было известно, что он проживал в Тибете уже около двадцати лет и пользовался большим влиянием при дворе Далай-ламы[155]. Сразу же после их возвращения Бадмаев направил Витте письмо, в котором, ссылаясь на добытые его агентами сведения, утверждал, что Англия готовится к захвату Тибета, и предлагал немедленно отправить в Лхасу вооруженный отряд численностью в 2000 человек, чтобы «помочь тибетцам удержаться». Витте, со своей стороны, обратился к царю (Николаю II) с докладной запиской, в которой подчеркивал, что он лично «придает огромное политическое значение» установлению отношений с Тибетом через посредство торгового дома П. А. Бадмаева. «До сих пор в Лхассу, насколько мне известно, еще не проникала нога европейцев. Смелый и мужественный Пржевальский, пересекший Китай по всевозможным направлениям и не знавший никаких преград своей энергии, должен был отказаться от давно лелеянной им мысли проникнуть в Лхассу, так как встретил настойчивое противодействие со стороны местных властей. Ныне же посланные Бадмаевым буряты, хотя открыто именовали себя русскими подданными, проникли в Лхассу и были там очень ласково приняты». Далее Витте просил царя о вознаграждении лхасскому покровителю бурят, ламе Агвану, при этом он откровенно высказал свое отношение к Тибету, фактически сформулировал основную задачу «тибетской политики» России, как она виделась ему в то время: «По своему географическому положению Тибет представляет, с точки зрения интересов России, весьма важное политическое значение. Значение это особенно усилилось в последнее время ввиду настойчивых стремлений англичан проникнуть в эту страну и подчинить ее своему политическому и экономическому влиянию. Россия, по-моему, должна сделать все от нее зависящее, чтобы противодействовать установлению в Тибете английского влияния»[156].

Такая позиция Витте вполне соответствовала тому новому внешнеполитическому курсу России, который сформировался в середине 1890-х гг. Начатое в 1891 г. строительство Транссибирской железнодорожной магистрали послужило толчком для русской экспансии на Дальнем Востоке, объектами которой становятся Корея, Маньчжурия и Китай. 22 мая 1896 — три недели спустя после подачи Витте докладной Николаю II — в Москве состоялось подписание секретного русско-китайского договора, по которому Россия получила право на проведение железной дороги через китайскую территорию прямо на Владивосток в обмен на заключение оборонительного союза с Китаем против Японии, которая незадолго до того нанесла сокрушительное поражение Поднебесной империи в японо-китайской войне (1894–1895). Этот договор был подписан с русской стороны С. Ю. Витте и министром иностранных дел князем А. Б. Лобановым-Ростовским, с китайской — чрезвычайным уполномоченным цинского императора Ли Хунчжаном. А 28 мая Россия заключила секретное соглашение с Японией по Корее (протокол Лобанова – Ямагата), превращавшее эту страну в русско-японский протекторат — при доминирующем влиянии России.

Таким образом, интерес к Тибету, проявленный Витте в связи с проектом Бадмаева, находился в тесной связи со значительно активизировавшейся в конце 1890-х дальневосточной политикой царской России, а также ее политикой в отношении Китая. Сущность же последней, по словам Витте, сводилась к сохранению «цельности и неприкосновенности» Китайской империи. «России наиболее выгодно иметь около себя соседом сильный, но неподвижный Китай», полагал он, ибо «в этом заключается залог спокойствия России со стороны Востока, а следовательно, и будущего благоденствия Российской Империи»[157]. Тибет в этом контексте, очевидно, рассматривался Витте если не как составная часть Китая, то, во всяком случае, как подвластная Китаю территория. После оформления русско-китайского военного альянса Витте, однако, теряет интерес к проекту Бадмаева, поскольку у него теперь появился свой собственный — гораздо более реалистичный и перспективный — большой азиатский проект, связанный с постройкой КВЖД. Взоры Витте отныне обращены прежде всего к Дальнему Востоку — к Маньчжурии, Корее и Северо-Восточному Китаю. Но Витте определенно привлекали и обширные просторы застенного Западного Китая — Центральной Азии, которую он считал законной сферой русского влияния. В написанном под его диктовку Лобановым-Ростовским письме послу в Париже А. П. Моренгейму (от 11 мая 1895 г.) мы читаем: «Для наших будущих планов не менее важно поставить Китай в какую-либо зависимость от нас и не дать Англии распространить на эту страну свое влияние. Англия господствует на юге Азии, мы не собираемся ее там беспокоить; однако Центральная Азия должна быть нашей не в смысле материального завоевания, а чтобы заставить ее служить нашим целям и нашим интересам»[158].

Бадмаев тем временем энергично продолжал работу по реализации своего проекта. В конце 1896 г. он обратился с запиской к царю, в которой спрашивал: вести ли ему только одну торговлю «для расширения нашего торгово-политического влияния» на Востоке, для чего требовались дополнительные средства в два миллиона рублей, или же «прямо подготовлять почву для окончательного присоединения к России в ближайшем будущем монголо-тибето-китайского Востока». В этой записке Бадмаев еще раз подчеркнул значение Тибета для России: «Тибет, как самое высокое плоскогорье в Азии, господствующее над азиатским материком, непременно должен находиться в руках России. Владея этим пунктом, Россия, наверное, может принудить Англию быть сговорчивой»[159].

Бадмаеву, однако, не удалось получить второй ссуды под свой проект, вероятнее всего, из-за обструкции Витте, который в конце концов разглядел в бурятском коммерсанте «умного, но плутоватого афериста»[160]. В результате ему пришлось прервать свою деятельность — его торговый дом вскоре разорился и был закрыт, закрылась и издаваемая Бадмаевым в Чите газета «Жизнь в Восточной окраине». Одновременно с Витте и во многом по тем же причинам отвернулся от Бадмаева и другой его высокий покровитель — кн. Э. Э. Ухтомский, редактор-издатель «Санкт-Петербургских ведомостей» (с 1896), востоковед и востокофил, знаток тибетского буддизма, совершивший в 1891 г. вместе с престолонаследником путешествие по странам Востока и с тех пор ставший, по выражению Витте, «очень приближенным» к будущему царю человеком. И все же кое-что из сделанного «аферистом» Бадмаевым принесло свои плоды. В начале 1898 г. на невских берегах неожиданно появился Агван Доржиев, фаворит и главный советник XIII Далай-ламы, лишь недавно, по достижении совершеннолетия, ставшего полновластным правителем Тибета. Этот визит, скорее всего, не был совершенно спонтанной инициативой лхасского правительства, но явился прямым следствием тайного посещения Лхасы эмиссарами Бадмаева.

Глава 2.
РУССКО-ТИБЕТСКОЕ СБЛИЖЕНИЕ, 1898–1906

Агван Доржиев. Санкт-Петербург, ок. 1900
Архив квартиры-музея П. К. Козлова

2.1. Миссии А. Доржиева в Россию:
начало русско-тибетского диалога

Агван Лобсан Доржиев[161], известный тибетцам под именем Лозанг Наванг (1853/54–1938), родился в семье бурята-скотовода в улусе Харашибирь Хоринского аймака, неподалеку от Верхнеудинска (совр. Улан-Удэ). Первоначальное образование получил в Ацагатском дацане, после чего недолгое время служил писарем в Хоринской Степной думе. В 19-летнем возрасте, тайком от родителей, Агван ушел в Лхасу, намереваясь поступить в знаменитую монастырскую «академию» Дрепунг, чтобы получить высшую ученую степень лхарампа — буддийского доктора богословия. Юноша был целеустремлен и честолюбив — он видел, каким большим почетом в его родной Бурятии пользуются ученые ламы, особенно прошедшие полный курс цаннидского (философского) обучения в Лхасе, и мечтал стать одним из них. Выдавая себя за монгола из Халхи (т. е. подданного китайского богдыхана, а не русского царя), Доржиев благополучно добрался до Лхасы, но вскоре (в 1874 г.) вернулся на родину. В своей тибетской автобиографии он объясняет свое возвращение боязнью быть разоблаченным тибетцами, ибо в этом случае его почти наверняка ожидала смертная казнь[162]. Возможно и еще одно объяснение — поездка Доржиева могла быть связана с выполнением секретного поручения русских властей, поскольку известно, что в 1869–1870 гг. РГО и Главный штаб собирались отправить в Тибет бурята-разведчика для сбора информации об этой стране[163].

Как бы то ни было, через несколько лет (ок. 1878) Доржиев вновь отправился в Лхасу, где поступил в престижный Гоман-дацан — один из факультетов Дрепунга, в котором издавна изучали буддийскую философию (так наз. цаннид) выходцы из Монголии и России. В 1888 г., прослушав полный (10-летний) курс на этом факультете, Доржиев становится ученым-богословом, обладателем заветной степени лхарампа. Вскоре после этого по решению высшего лхасского синклита Доржиева, как особо преуспевшего в буддийских науках, назначили одним из семи цаншавов — партнеров для упражнения юного Далай-ламы в традиционных философских диспутах. Благодаря своей учености, живому уму и, вероятно, также немалому личному обаянию Доржиеву удалось расположить к себе будущего правителя Тибета, завязать с ним тесные дружеские отношения. В начале 1890-х гг. он уже фигурировал в должности сойбуна — прислужника, подносящего Далай-ламе чай («хранителя золотого чайника»), но фактически являлся фаворитом и главным советником Далай-ламы. Побывавший в Лхасе в это время калмыцкий вероучитель База-бакши Менкеджуев рассказывал, что еще по дороге в Тибет он услышал от монголов о влиятельном далай-ламском сойбуне, «бурят-Акбане», проживающем во дворце владыки, в Потале, при этом монголы отмечали, что «не выходило еще человека, который так возвысился бы в Тибете, как он»[164].

По своим политическим взглядам Доржиев был убежденным русофилом и англофобом. В своей автобиографической записке (1901) Доржиев пишет о том, что в связи с сиккимскими событиями в правящих кругах Тибета неожиданно заговорили о необходимости прибегнуть к покровительству какого-либо сильного европейского государства, которое бы заняло место ослабевшего цинского Китая, не открывая, впрочем, окончательно двери Снежной страны Западу. Именно в это время он начал осторожно агитировать тибетских правителей в пользу союза с могущественной северной державой «белого царя». Россия, убеждал он их, в силу своей давнишней вражды с Англией могла бы выступить в защиту Тибета, при этом сама она не представляет какой-либо опасности, поскольку находится слишком далеко от тибетских границ. Не менее важным был и другой аргумент Доржиева: Россия является такой же религиозной страной, как и Тибет; проживающие в ней буряты и калмыки свободно исповедуют буддийскую веру, и им открыто покровительствует сам царь (в подтверждение чего Доржиев рассказывал о том, какими милостями осыпал бурятских лам цесаревич Николай Александрович при проезде через Забайкальские степи в 1891 г.). В результате бурятскому сойбону удалось создать прорусскую партию при дворе Далай-ламы, в противовес уже существовавшим там профранцузской и проанглийской группировкам. Тибетцы-франкофилы делали ставку на Францию, памятуя о словах, якобы сказанных в 1890 г. путешествовавшим по Тибету принцем Генрихом Орлеанским: «Мы, французы, можем спасти Тибет от поползновений англичан» (эти слова Доржиев приводит в своей записке). От него же в Лхасе, между прочим, узнали и о франко-русском альянсе — о том, что «Франция и Россия, заключив между собой союз, достигли величайшего в мире могущества»[165]. Что касается тибетцев-англофилов, то они полагали, что Тибету следует подружиться с англичанами, поскольку они являются его ближайшими соседями. В то же время наиболее влиятельные ламские круги не хотели разрывать сложившиеся отношения с Китаем, утверждая, что нынешний покровитель Тибета еще достаточно силен. Кроме того, ламы-китаефилы ссылались на то, что маньчжурские власти ежегодно выплачивают Далай-ламе значительную денежную субсидию и снабжают лхасские монастыри чаем.

Посещение Лхасы агентами Бадмаева, несомненно, послужило дополнительным импульсом для Доржиева и его сторонников, среди которых было немало влиятельных фигур, например наставник Далай-ламы Йондзон-римпоче (Ензон Жамба-Ринбучи) и аристократ, будущий премьер Тибета Лончен Шатра. Правда, остается вопрос, в какой степени Бадмаев посвятил Доржиева в свои планы и насколько последний принял их. Как бы то ни было, по прошествии полутора лет после визита бурят в Лхасу достигший совершеннолетия и взявший бразды правления страной в свои руки XIII Далай-лама, вероятно, по совету Доржиева, решил положить конец изоляции Тибета и начать диалог с Западом. Для этого в 1897 г. он отправил в Европу — в Санкт-Петербург и Париж — своего эмиссара Агвана Доржиева. Цель этого визита состояла в том, чтобы прозондировать почву для возможного сближения Тибета с Россией (прежде всего), а также с Францией, — шаг, который в конечном счете должен был бы привести к русскому или французскому, или же совместному русско-французскому протекторату над Тибетом.

Свое путешествие в Европу посланец Далай-ламы совершил не обычным сухопутным, а морским путем — через Индию и Китай. По прибытии в Тяньцзин Доржиев немедленно связался с русским консулом Старцевым, который сообщил о нем в Петербург кн. Э. Э. Ухтомскому[166]. (Ухтомский же впервые узнал о Доржиеве — «бурятском ламе Агване» и его деятельности при лхасском дворе от Бадмаева[167].) В Забайкалье Доржиев первым делом «разыскал и получил» высочайший подарок — «дорогие золотые часы» с царской монограммой, пожалованные ему летом 1896 г. в благодарность за услуги, оказанные агентам Бадмаева[168]. А затем в сопровождении нескольких соплеменников — главного тайши хоринских бурят Цедена Аюшиева, Намдака Дылыкова и Буды Рабданова — направился по транссибирской железной дороге в российскую столицу.

Политический зондаж Доржиева в Петербурге поначалу не принес сколько-нибудь ощутимых результатов. 27 февраля 1898 г. Николай II принял посланца Далай-ламы в Зимнем дворце, правда, не персонально, а в составе «депутации от бурят» (вместе с Аюшиевым, Дылыковым и Рабдановым), прибывшей для поднесения подарков императору. При этом, согласно записи в камер-фурьерском журнале, он был представлен Ухтомским как «Лама Агван-Хамбо из Лхассы»[169]. Во время этой аудиенции Доржиев, вероятно, просил царя от лица Далай-ламы об оказании помощи Тибету против англичан, в ответ на что император заявил о «необходимости представления просьбы в письменном и официальном виде»[170]. В своих тибетских мемуарах, написанных много лет спустя, Доржиев, впрочем, утверждал: «Когда я говорил с царем о Тибете, он сказал, что Россия поможет Тибету не попасть в руки врага. Позднее мне через Ухтомского передали, что царь сказал, что необходимо послать туда русского чиновника»[171]. В русской же автобиографии 1901 г. Доржиев приписывает подобную инициативу не царю, а Ухтомскому — именно Ухтомский ратовал за немедленное установление дипломатических отношений между Россией и Тибетом и отправление в Лхасу «посла России». Доржиев, однако, счел предложение Ухтомского поспешным, поскольку Лхаса еще не была готова к заключению альянса с западной державой: «Только при умелом и осторожном ведении дела, после двух поездок, на третий [раз] разве [только] явится возможность склонить Тибет на сторону России»[172].

Э. Э. Ухтомский, являясь сторонником активной политики России в Азии, в особенности в странах буддийского Востока, явно торопил события. Что касается политической элиты Петербурга, то она отнеслась к визиту Доржиева весьма сдержанно. Гораздо большее внимание к посланцу Далай-ламы проявило военное ведомство. Так, его новый глава, генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин (ученик Скобелева, принимавший участие в среднеазиатских походах), изъявил готовность оказать военную помощь Тибету путем посылки в Лхасу русских инструкторов и оружия и даже разрешил Доржиеву вступить «негласно» в переговоры по этому вопросу с калмыками — офицерами войска Донского[173].

Здесь необходимо отметить, что тайный визит Доржиева в Россию совпал с обострением политической ситуации на Дальнем Востоке в связи с борьбой держав за «сферы влияния» в Китае. В конце 1897 г., в ответ на захват («аренду») Германией порта Кьяо-Чао (Циндао), Россия, по инициативе нового министра иностранных дел гр. М. Н. Муравьева, — вопреки заключенному ранее оборонительному союзу с Китаем, захватывает Порт-Артур и Далянь-вань на Ляодунском (Квантунском) полуострове. С. Ю. Витте в своих мемуарах с негодованием назвал этот захват «актом небывалого коварства» и тем «роковым шагом», который повлек за собой все дальнейшие беды России — «несчастную» японскую войну и политические смуты[174]. 15/27 марта 1898 г. Ли Хунчжан и российский посланник в Пекине Д. Д. Покотилов подписали соглашение о передаче Китаем России в аренду сроком на 25 лет этих двух портов «с соответствующей территорией и водным пространством». Россия также получила право на постройку соединительной ветки от КВЖД к Далянь-ваню. Со своей стороны, Англия «арендовала» порт Вэйхай-вэй, тем самым значительно усилив свои позиции в Северном Китае.

Не менее острым было соперничество держав в периферийных областях Китая и сопредельных странах, в прошлом находившихся под китайским протекторатом. Одной из таких стран являлось буддийское королевство Сиам (совр. Таиланд), объект давнего соперничества Англии и Франции, к которому в 1890-е гг. стала проявлять большой интерес и Россия. В 1897 г. между двумя странами были установлены дипломатические отношения. Поверенным в делах и генеральным консулом России в Сиаме назначили опытного дипломата А. Е. Оларовского. Петербург попытался извлечь выгоду из англо-французского антагонизма в Индокитае в связи с событиями на Дальнем Востоке, используя явное тяготение короля Сиама Чулалонгкорна к России. В начале 1898 г. Чулалонгкорн командировал в Европу принца Дамронга с целью заключения договора с Францией «при дружественном и могущественном содействии русского императора» — ситуация, весьма напоминающая инициативу Далай-ламы. В одном из своих донесений в МИД этого периода Оларовский писал, что Россия и Франция должны гарантировать «независимость Сиама»; усиление же Англии в Индокитае невыгодно для России ввиду смежности границ Индокитая с Южным Китаем, в особенности с провинцией Юннань (совр. Юньнань), «куда мы рано или поздно должны будем вести железную дорогу от нашей сибирской границы чрез [провинции] Ганьсу и Сычуань, и не только на Юннань, но и на Тибет» (!). Особое беспокойство генконсула вызывала южно-центральная часть Китая ввиду ее сопредельности «с нашими центральноазиатскими владениями» и другими странами, «находящимися от нас в зависимости или подлежащими сфере нашего влияния», и потому он полагал, что эту территорию никак нельзя отдавать под влияние Англии или каких-либо других, «менее нам враждебных наций». «С установлением нашего влияния в Южно-Центральном Китае и Тибете (!) и с открытием их рынков для наших товаров и их естественных богатств для нашей эксплуатации Англии нанесен будет сильный удар, так как помешает ей водвориться в означенных местах... В настоящее время, когда мы ведем самостоятельную политику в Китае, забывать о существовании Юннаня, Тибета и Сычуаня нельзя»[175]. Приведенные цитаты убедительно свидетельствуют о том, что на момент визита Доржиева в Россию Тибет уже был вовлечен в орбиту Большой игры — о Тибете говорили в Петербурге и его принимали в расчет в связи с дальневосточной политикой России и различными экспансионистскими проектами. Несмотря на свою труднодоступность и малую изученность, эта страна определенно привлекала к себе внимание, прежде всего своими сырьевыми ресурсами и рынками, а также ключевым геостратегическим положением — сопредельностью с английской и французской «зонами влияния».

Агван Доржиев проводит богослужение в библиотеке Музея Гимэ в Париже.
Фрагмент репродукции с картины Ф. Регаме. Буддийская церемония 27 июня 1898. Хранится в Музее Гимэ

По завершении переговоров в Петербурге Доржиев весной 1898 г. отправился в калмыцкие степи, чтобы ознакомиться с состоянием религии и быта калмыков. Там его встретили с большой радостью как монахи, так и миряне и сделали ему множество подношений для передачи Далай-ламе. В то же время, воспользовавшись разрешением Куропаткина, Доржиев посетил калмыков области войска Донского (которые в большинстве своем также были буддистами), где познакомился и подружился с одним из младших офицеров — подъесаулом Нараном Улановым. С ним-то он и обсудил возможность посылки калмыков-военнослужащих в качестве военных инструкторов в Тибет.

Глава тибетского посольства Агван Доржиев выходит из Большого
Петергофского дворца после аудиенции с Николаем II 23 июня 1901.
Архив А. А. Терентьева

Вернувшись из Калмыкии, Доржиев летом того же года отправился в Париж. Там он первым делом попытался встретиться с Генрихом Орлеанским, но не смог этого сделать, ибо французское правительство, опасаясь монархистской реставрации, выслало принца из страны. Поэтому Доржиеву пришлось искать новых союзников во Франции. Так, ему удалось завязать дружеские отношения с главой партии радикалов, будущим премьером Жоржем Клемансо. Но дальше этого дело не пошло. Франция, имевшая немало колониальных приобретений в Азии и Африке и находившаяся, подобно России, в состоянии острого геополитического соперничества с Англией, не желала, как и Россия, прямого столкновения с последней, свидетельством чему может служить происшедший осенью 1898 г. в Восточном Судане «Фашодский конфликт».

Далай-лама XIII на троне, нач. 1900-х.
Из кн. L. A. Waddell. Lhasa and its Mysteries. London, 1906

Что же касается Ж. Клемансо, то он являлся противником колониальной экспансии, и потому идея французского (или франко-русского) протектората над Тибетом, по соседству с уже принадлежавшим французам Индокитайским Союзом, не могла вызвать у него сочувствия. В то же время Клемансо проявил неожиданный интерес к буддизму и даже помог Доржиеву организовать «показательное» богослужение для буддиствующего парижского бомонда (состоялось 27 июня в библиотечном зале Музея восточных искусств Эмиля Гимэ). На этой службе, между прочим, присутствовало немало весьма влиятельных фигур — аристократов, дипломатов и политиков, включая самого Клемансо[176], но в этом-то, вероятно, и состоял расчет Доржиева — привлечь посредством религиозного действа внимание французского общества к положению Тибета.

Аналогичным образом Доржиев действовал и в Санкт-Петербурге, куда вернулся после короткого вояжа по Европе[177]. Здесь, как и в Париже, также имелась небольшая буддийская «колония», к которой принадлежали не только традиционные буддисты, буряты и калмыки, но и необуддисты-европейцы, представители аристократических кругов и интеллигенции, с которыми Доржиеву удалось сблизиться благодаря кн. Ухтомскому. Посланец Далай-ламы также познакомился с рядом известных ученых-востоковедов, путешественников и географов, проявлявших большой интерес к Тибету. Доржиев, несомненно, попытался увлечь этих людей идеей русского протектората над Тибетом, в результате чего в начале 1900-х в околоправительственных кругах возникает своего рода тибетское лобби, открыто выражавшее свое сочувствие положению Тибета и призывавшее правительство к проведению более активной политики в тибетском вопросе. Главными представителями этого лобби являлись князь Э. Э. Ухтомский, индолог С. Ф. Ольденбург, буддолог, приват-доцент С.-Петербургского университета Ф. И. Щербатской, монголист A. M. Позднеев, руководители РГО П. П. Семенов-Тян-Шанский (вице-председатель) и A. B. Григорьев (секретарь), великие князья Константин Константинович и Николай Михайлович (августейшие покровители соответственно Академии наук и РГО), путешественник П. К. Козлов и «тибетский врач» П. А. Бадмаев. Было бы неверно, однако, рассматривать этих столь разных людей как составляющих некую политическую — тибетофильскую — группировку в Петербурге, наподобие русофильской «партии» в Лхасе.

Особенно тесные связи у Доржиева установились с Императорским Русским географическим обществом, которое в это время приступило к снаряжению новой большой экспедиции в Монголию и Тибет под началом поручика П. К. Козлова и А. Н. Казнакова. Эта экспедиция имела своей конечной целью Лхасу, и Общество не без основания рассчитывало, что при содействии Доржиева русские путешественники смогут на этот раз пройти в Запретный город. Напутствуя Козлова перед дорогой, П. П. Семенов-Тян-Шанский, ссылаясь на мнение Доржиева, советовал ему проявлять сдержанность и выдержку во время контактов с тибетцами: «По мнению умного ламы, экспедиция имеет шансы достигнуть заветной цели лишь при условии большой выдержки при переговорах по этому поводу с местными властями. Настойчивость и требовательность могут произвести в Лассе только невыгодное впечатление и повредить успеху дела. <...> Помните, дорогой Петр Кузьмич, что в Ваших руках все важное дело дальнейшего развития наших отношений с Тибетом и что в этой цитадели Центральной Азии русское имя должно быть поддерживаемо не столько грозно, сколько кротко и честно»[178].

Этой экспедиции Козлова, как и прежним русским экспедициям в Тибет, правительство придавало некоторое политическое значение. Лично император пожертвовал средства на ее снаряжение и высказал в приватной беседе с Ухтомским пожелание, чтобы она непременно «прошла в Лхасу»[179]. Со своей стороны, министерство финансов поручило Козлову собрать сведения о характере торговли и торговых рынках стран, которые ему предстояло посетить, включая Монголию, Тибет и лежащую между ними китайскую провинцию Ганьсу, а военное ведомство — провести тщательную рекогносцировку всего пути между российской и тибетской границами. О политической подоплеке экспедиции Козлова недвусмысленно говорит следующий отрывок из письма великого князя Николая Михайловича министру иностранных дел гр. М. Н. Муравьеву: «Новой экспедиции поставлена задача: обследовав по пути ближайшие к нашим границам местности Монголии, начиная от Большого Алтая через Гоби и Альпийскую страну Наньшань и не посещенную еще никем излучину верхнего течения Желтой реки, выйти в пограничную полосу Тибета и Китая. Здесь, близ границы Сычуаньской провинции Китая, снаряжаемая экспедиция найдет ту дверь в самое сердце Тибета, через которую неустанно движутся на поклонение Далай-ламе толпы ламаитов и чрез которую можно надеяться рано или поздно достигнуть Лхасы и завязать дружественные сношения с духовным главою миллионов буддистов»[180].

Путешественник, исследователь Центральной Азии П. К. Козлов (1863–1935). Архив Музея-квартиры П. К. Козлова

Козлову, однако, не суждено было выполнить возложенную на него миссию. Остановленный пограничным тибетским кордоном в верховьях Голубой реки (Янцзы), он вынужден был повернуть обратно, не рискнув прорываться вглубь горной страны силой. Правда, пришедшие позднее (в марте 1901 г.) в лагерь экспедиции тибетские послы принесли путешественнику извинения от лица Далай-ламы и заверили его, что Тибет относится к России более дружественно, чем к Англии, и потому готов в будущем «мирно» открыть двери своей столицы «только русским»[181]. Несмотря на неудачу, экспедиции Козлова удалось собрать обширный материал о состоянии торговли в Монголии, Ганьсу и Тибете, который был опубликован в «Известиях РГО» и в виде отдельной брошюры[182].

Тем временем, осенью 1898 г., Доржиев отправил в Лхасу курьера, калмыка Овше Норзунова, с письмом к Далай-ламе с целью проинформировать его о результатах своей встречи с царем. В ответном письме, доставленном в Петербург в августе 1899 г., Далай-лама сообщал Доржиеву, что «народное мнение (в Тибете) разбилось на три партии» (китайскую, английскую и русскую), и просил его немедленно вернуться в Тибет[183]. Дальнейшие события развивались таким образом: в сентябре того же года Доржиев экстренно выехал в Тибет для консультаций с Далай-ламой. Норзунову же он дал поручение — доставить в Лхасу из Франции несколько сот металлических чашек для Дрепунгского монастыря, заказанных им там годом ранее. Руководство ИРГО, зная об этой новой поездке Норзунова, снабдило его фотографическим аппаратом и набором люмьеровских пластинок. Осенью того же года в Лхасу из Петербурга отправился еще один путешественник — только что окончивший восточное отделение С.-Петербургского университета Гомбожаб Цыбиков. Его поездка, совершенная на средства ИРГО под видом монгольского буддиста-паломника, преследовала главным образом цель сбора информации о Центральном Тибете и Лхасе (владениях Далай-ламы), т. е. об областях, практически не исследованных прежними русскими экспедициями. Цыбиков пробыл в Тибете (в основном в Лхасе) около полутора лет (1900–1901) и доставил в Петербург ценнейшие сведения об этой пока что недоступной для европейцев горной стране, в том числе большое собрание тибетских книг и несколько десятков фотографий, отснятых фотоаппаратом, который ему также предоставило ИРГО. Таким образом, О. Норзунов и Г. Цыбиков стали первыми в мире фотографами Тибета и Лхасы[184].

Что касается самого Доржиева, то он прибыл в Лхасу в декабре 1899 г. Далай-лама встретил своего фаворита с нескрываемой радостью — «с доверием и милостью несравненно большими прежнего». В знак благодарности за оказанные Тибету услуги Доржиеву был присвоен «третий чин» (весьма высокий, согласно тибетской табели о рангах) и звание «старшего хамбы, с правом голоса во всех делах политики и веры». От Далай-ламы Доржиев узнал, что тибетские сановники отреагировали по-разному на его сообщение из Петербурга. Одни (китаефилы) настаивали на сохранении союза с Цинами, считая, что маньчжурский император сможет защитить Тибет; другие (англофилы) полагали, что тибетцам, напротив, следует установить тесные отношения с англичанами путем заключения с ними договора, поскольку «китайское правительство скоро падет». Третьи, русофилы, предлагали обратиться за помощью к России, мотивируя это тем, что «русские очень богаты и сильны» и в их стране «беспрепятственно процветает буддизм», и их мнение в итоге одержало верх[185]. Чтобы еще более укрепить свой авторитет в тибетских верхах и привлечь на свою сторону рядовых тибетцев, Доржиев затем совершил подношения трем первейшим лхасским монастырям (Дрепунг, Сера и Галдан), позолотил на свои средства главные тибетские святыни (статуи Большого и Малого Чжу, т. е. Будды), раздал щедрые пожертвования монахам и устроил для них «общие чаепития». После этого (в марте 1900 г.) Далай-лама вновь отправил Доржиева в Россию с подарками и письмом к Николаю II. Цель этой новой миссии, как считает Л. Е. Берлин, состояла в том, чтобы получить «определенный ответ от русского царя»[186].

Это второе путешествие Доржиев также совершил через Индию и Китай. В начале сентября он прибыл в Петербург, а оттуда совершил поездку в Крым (Ливадию), где в то время находился царский двор. 30 сентября 1900 г. в Ливадийском дворце Доржиев вновь был принят российским самодержцем — вручил ему подарки и личное послание Далай-ламы. Состоявшиеся затем переговоры с тремя ключевыми министрами — иностранных дел, военным и финансов, В. Н. Ламздорфом, А. Н. Куропаткиным и С. Ю. Витте, — оказались довольно успешными. Дипломатическое ведомство проявило заинтересованность в установлении отношений с теократическими правителями Тибета путем учреждения русского консульства в стране, что, как отмечает Т. Л. Шаумян, свидетельствовало о «некотором сдвиге в политике России в тибетском вопросе по сравнению с 1898 г.»[187]. Правда, чтобы не возбуждать подозрений Англии и других европейских держав, решили, по совету Доржиева, создать такое представительство не в самом Тибете, а за его пределами, в юго-западной китайской провинции Сычуань, в городе Дацзянлу (Кандин, тиб. Дарцедо), одном из узловых пунктов пекинского торгового тракта на Лхасу. В то же время А. Н. Куропаткин обещал военную помощь Тибету, в частности, он заявил о своей готовности подарить тибетцам некоторое количество трофейных германских пушек «новейшей системы», захваченных русской армией в Пекине летом 1900 г. во время подавления боксерского восстания. Доржиев поначалу отказался от этого подарка ввиду трудностей с транспортировкой пушек, но затем изменил свое решение, посчитав, что «если окажется трудным доставить их (пушки) в центр Тибета, то для целей обороны, охраны и престижа страны эти пушки оказали бы существенную пользу»[188]. (Можно, однако, сомневаться, что Доржиеву удалось доставить германские пушки в Тибет.) Главный же вопрос, решения которого добивался Доржиев — вопрос об установлении Россией протектората над Тибетом, — остался открытым, поскольку русское правительство не желало связывать себя какими-либо обязательствами по отношению к столь удаленной от ее границ стране.

Вернувшись в Лхасу, Доржиев доложил о своей поездке Далай-ламе и министрам, и те «остались очень довольными» результатами его переговоров. «Прежние недоумения относительно выбора протектората, — пишет Доржиев в своей русской автобиографии, — рассеялись, и укрепилось мнение, что Тибет, в конце концов, нашел покровителя более прочного и более надежного, чем Китай»[189]. В результате Доржиеву пришлось совершить еще одну поездку в Петербург для оформления новых отношений между Россией и Тибетом — «для заключения договора на более прочных началах». С этой целью Далай-лама отправил в Петербург посольство, состоявшее из семи человек: А. Доржиева, тибетских послов Лубсана Каинчока и Джалцана Пюнцока (в русских документах эти двое фигурируют соответственно как «второй секретарь Далай-ламы» и «окружной начальник»), бурят Галсанова и Дондукова, калмыка Норзунова (секретарь и переводчик) и слуги-тибетца Церена[190]. До России эмиссары Лхасы добирались через Непал, Индию и Цейлон, с немалыми приключениями и риском для жизни[191]. В Коломбо они первым делом нанесли визит в русское консульство, где сообщили вице-консулу Шнейдеру о целях своей поездки, о чем тот немедленно довел до сведения Петербурга. (В секретной шифрограмме, отправленной 18 мая Шнейдером директору 1-го департамента МИД Н. Г. Гартвигу, говорилось: «Далай-лама шлет Доржиева и полномочных послов с грамотою, дарами Его Величеству для подписания договора»[192].) По распоряжению вице-консула тибетское посольство было принято на пароход Добровольного флота «Тамбов» и благополучно прибыло в Одессу 12 июня 1901 г. Здесь городские власти устроили посланцам Далай-ламы торжественный прием — в одесском порту их приветствовал лично градоначальник вместе с представителями города и разных ведомств, «при хоре военной музыки». Вечером того же дня в честь тибетского посольства в городском саду был «сожжен блестящий фейерверк, закончившийся изображением инициалов Далай-ламы, золотыми буквами горевших на черном фоне ночи»[193]. Главная цель «чрезвычайного посольства» Далай-ламы была сформулирована одной из местных газет как «возможное сближение и укрепление хороших отношений с Россией», для чего посольство якобы намеревалось возбудить вопрос об учреждении в Петербурге постоянного тибетского представительства «для правильных сношений с Россией»[194].

Столь же радушно тибетское посольство принимали и в Петербурге, куда оно прибыло из Одессы 17 июня в сопровождении чиновника МИД A. M. Щекина. Два дня спустя к посольству «с высочайшего соизволения» прикомандировали в качестве переводчика уже знакомого нам подъесаула 1-го Донского казачьего полка Нарана Уланова — факт, свидетельствующий об определенном интересе к визиту Доржиева не только дипломатов, но и военных. В тот же день официозное «Новое время» поместило на своих страницах письмо П. А. Бадмаева, в котором отмечалось, что Россия «всеми силами стремится сохранить целость империи Богдыхана», и потому «тибетские гости, очевидно, будут приняты радушно как подданные Богдыхана, просящие сохранения целости Тибета от всяких посягательств»[195]. По мнению Т. Л. Шаумян, эта публикация носила явно провокационный характер, имея целью «спровоцировать обострение отношений между Россией и Англией, а также оправдать и даже доказать необходимость и правомерность сближения России с Тибетом». В этом случае она могла быть инспирирована группировкой A. M. Безобразова («безобразовской шайкой»), к которой, как известно, примыкал в то время Бадмаев. Безобразовцы были ярыми противниками Витте и его политики, выступая с программой самой широкой экспансии на Дальнем Востоке[196]. В другой заметке в том же номере газеты (по-видимому, также написанной Бадмаевым) говорилось об огромном «обаянии» России в Тибете, в подтверждение чего делалась ссылка на французского путешественника Бонвало, которому тибетцы якобы задавали вопрос: «Скоро ли русские возьмут нас под свою защиту?»

23 июня возглавляемое Доржиевым тибетское посольство было принято российским монархом «в торжественной аудиенции» в Большом Петергофском дворце. Доржиев вручил царю подарки Далай-ламы и его личное послание, в котором в витиевато-пафосной манере сообщалось, что правитель Тибета, «сохраняя верноподданнические отношения к Богдыхану и не имея симпатий... к враждебным англичанам», направил к русскому царю «с подробным наказом» двух своих послов, с тем, чтобы «надлежащим образом установить стезю, по которой русские и тибетцы, соединившись в мире, пришли бы в доброе согласие»[197]. Доржиев также нанес визиты В. Н. Ламздорфу (18 июня), С. Ю. Витте (20 июня) и А. Н. Куропаткину (2 июля), которым передал составленные в аналогичном духе письма Далай-ламы. Так, в письме Ламздорфу Далай-лама просил министра иностранных дел «преподать» двум его послам совет — «как получить спокойствие от пагубных и удручающих деяний» англичан, которые являются «великими врагами и притеснителями» Тибета[198]. Письмо военному министру было написано почти теми же словами, с той лишь разницей, что в нем Далай-лама сообщал Куропаткину, что тибетские послы получили от него «точный и секретный наказ»[199], содержание которого, однако, не раскрывалось и, вероятно, было передано ему конфиденциально, с глазу на глаз. Встреча Доржиева с Куропаткиным состоялась на даче последнего в Териоки (совр. Репино), при этом участие в ней также приняли начальник Генштаба В. В. Сахаров и прикомандированный к посольству подъесаул Н. Уланов. Куропаткин вновь проявил большое внимание к Доржиеву и почтил его особым доверием, позволив осмотреть фортификационные сооружения Кронштадта, главной военно-морской базы России на Балтике[200].

Ответное письмо царя Далай-ламе, составленное в МИД (скорее всего, Ламздорфом) и датированное 4 июля, было весьма уклончивым, поскольку русское правительство не хотело связывать себя какими-либо конкретными обязательствами в отношении Тибета. Николай II выразил удовольствие по поводу желания Далай-ламы «установить постоянные сношения между Державою Российскою и Тибетом» и сообщил, что распорядился дать «возможные по сему предмету объяснения» тибетским послам, а также, в заключение письма, заверил Далай-ламу, что «при дружественном и вполне благосклонном расположении России никакая опасность не будет угрожать Тибету в дальнейшей судьбе его»[201]. Эта весьма расплывчатая формулировка, разумеется, не означала готовности России установить протекторат над Тибетом или выступить в защиту Тибета в случае военной агрессии англичан, однако Доржиев истолковал ее именно в таком, желательном для тибетцев, смысле — заблуждение, имевшее для Лхасы роковые последствия. В тибетской автобиографии Доржиева мы читаем: «Результатом этой встречи [с царем] явились документы, написанные золотыми буквами, утверждавшие отношения между Россией и Тибетом»[202]. Еще более определенно об этом говорится в недавно обнаруженной в одном из петербургских архивов неизвестной ранее русской автобиографии Доржиева: «Государь Император, принимая Посольство весьма любезно и милостиво, удостоил такового вручением грамоты о согласии Его Величества на покровительство и защиту Тибета. Грамота эта была увезена в Лхассу двумя делегатами тибетцами, а сам Хамбо Доржиев остался на родине»[203].

В опубликованных после революции на Западе мемуарах русского дипломата И. Я. Коростовца содержится немало любопытных подробностей, относящихся к посольству А. Доржиева 1901 г. Так, например, Коростовец сообщает о том, что Доржиев предложил царскому правительству заключить русско-тибетский договор — проект такого договора даже обсуждался в Особом совещании, но был отвергнут, поскольку не сулил реальной выгоды и мог привести к конфликту с Англией. «Проект этот, между прочим, не имел сколько-нибудь существенной основы, — поясняет Коростовец,— и сводился к интригам против английского соперничества под лозунгом «поддержки буддизма». Доржиеву все же удалось расположить к себе некоторых влиятельных политиков и прежде всего самого царя, известного своими востокофильскими взглядами: «Говорил он (Доржиев) с большим авторитетом и знанием дела и необычайно понравился царю, несмотря на свои фантастические планы, которым не суждено было осуществиться и которые предполагали русский поход через Гималаи для освобождения угнетенного народа». Судя по его поведению и «вкрадчивым манерам», Доржиева «вполне можно было принять за католического священника, если бы не выдававшие его происхождение раскосые монгольские глаза и широкие скулы». В целом же Коростовец оценивал довольно негативно закулисную деятельность бурятского посланца Далай-ламы, с его «примитивными политическими идеями и азиатскими интригами», которые в действительности «не были опасными и едва заслуживали внимания английских дипломатов»[204]. Тем не менее широко освещаемый в прессе визит Доржиева[205] вызвал беспокойство и недоумение у британского посла в России сэра Чарльза Скотта, который обратился за разъяснениями к гр. В. Н. Ламздорфу. Министр иностранных дел, однако, заверил Скотта, что этот визит, названный газетчиками «чрезвычайным посольством Далай-ламы», в действительности не имеет какого-либо политического или дипломатического характера и подобен религиозным посольствам, отправляемым римским папой в зарубежные страны. То есть Ламздорф пытался представить Доржиева в виде далай-ламского легата, для чего даже пересказал Скотту вполне безобидное содержание доставленного ему письма буддийского первосвященника[206].

Посольство Доржиева 1901 г. явилось кульминацией его челночной дипломатической деятельности, приведшей к русско-тибетскому сближению. Петербург, несмотря на свои колебания, пошел навстречу пожеланиям Лхасы — правда, не так далеко, как ей этого хотелось. Российское правительство согласилось установить официальные отношения с Тибетом, для чего в конце 1901 г. учредило консульство («политическое агентство») в Дацзянлу (Кандине) в Сычуани «с целью установления непосредственных и постоянных сношений Императорского Правительства с высшими буддийскими властями Тибета»[207]. Такое решение было принято во исполнение «высочайшей воли», поскольку Николай II вскоре после приема Доржиева распорядился «удовлетворить ходатайство Тибетского посольства»[208], против чего не возражали ни В. Н. Ламздорф, ни С. Ю. Витте. Правда, Ламздорф, сообщая министру финансов о принятом решении, указывал, что консульство может быть учреждено в Дацзянлу «только по особому соглашению с Китайским Правительством», поскольку этот пункт не принадлежит к числу городов, открытых для иностранной торговли[209]. Витте, однако, не придал этой оговорке никакого значения. В результате Государственный Совет под председательством гр. Д. М. Сольского утвердил в общем собрании 5 ноября 1901 г. штат нового консульства в составе трех человек (консул, секретарь и драгоман) и ассигновал на его содержание ежегодно (с 1 января 1902 г.) 18 тысяч 525 рублей из средств государственного казначейства[210]. Во главе консульства министерство иностранных дел поставило конфидента Доржиева, бывшего сотрудника канцелярии генконсула в Урге бурята Буду Рабданова (побывавшего ранее в Дацзянлу и Сычуани с экспедициями Г. Н. Потанина), секретарем был назначен также бурят Цыдыпов, а драгоманом — хараегур Лубсан (еще один участник потанинских экспедиций)[211]. Связь с Петербургом Рабданов должен был поддерживать через российского посланника в Пекине П. М. Лессара и ургинского генконсула Я. П. Шишмарева. Консульство в Дацзянлу, однако, удалось открыть лишь полтора года спустя (осенью 1903 г.) из-за различных бюрократических проволочек, при этом оно фактически выполняло функции секретного наблюдательного пункта за деятельностью англичан и французов в Сычуани и Тибете.

Другой важный вопрос, обсуждавшийся Доржиевым в Петербурге в 1901 г., но окончательно так и не решенный, — это вопрос о военной помощи Тибету. Речь, как уже говорилось, шла о предоставлении Лхасе русских инструкторов и оружия для укрепления обороноспособности страны на случай войны с Англией. По свидетельству Н. Уланова, Доржиеву удалось договориться с А. Н. Куропаткиным о том, что весной 1902 г. тибетцы пошлют в Петербург новое посольство «с ходатайством отправить в Тибет, для образования своего войска, офицеров и солдат из буддистов калмыков и бурят»[212]. Тогда же появился и первый кандидат в инструкторы — сам Уланов, обратившийся 14 июля в Военно-ученый комитет (ВУК) Главного штаба с просьбой о «прикомандировании» его к офицерской кавалерийской школе для прохождения необходимой подготовки. В своем прошении он, между прочим, отметил, что близкое общение с тибетским посольством в течение трех недель помогло ему понять истинное намерение Далай-ламы: «Тибет долее замкнутым оставаться не может вследствие современного наступательного движения европейцев внутрь страны; сделаться жертвою соседнего государства не желает, а Китай теперь доказал свою несостоятельность к самообороне и тем более не способен к защите другого государства. Поэтому-то Тибет и тяготеет к России, главным образом вследствие большого числа живущих в ней буддистов»[213]. Ходатайство Уланова было поддержано лично начальником Главного штаба В. В. Сахаровым, о чем свидетельствует его резолюция на заявлении: «Снестись с Штабом Ген. Инспектора кавалерии, указывая цель прикомандирования, оговорив, что это может нам понадобиться для целей политических».

11 ноября 1901 г. Доржиев нанес еще один визит военному министру, на этот раз на его петербургской квартире. А две недели спустя военно-статистический отдел Главного штаба подготовил «Справку о Тибете». Наиболее интересные для нас места в этом документе, составленном начальником отдела, полковником Генштаба С. А. Ворониным, — это сведения о китайско-тибетских отношениях и о вооруженных силах Тибета. Говоря о «зависимости Тибета от Китая», Воронин указывал, что китайские резиденты (амбани) не вмешиваются во внутреннее управление страной и следят главным образом за внешними сношениями Тибета. Договоры Далай-ламы с иностранными державами, чтобы получить силу, должны быть скреплены подписями амбаней, которые, как утверждал Воронин, подчинены «не непосредственно Пекину, но губернатору провинции Сычуань». Каждые три года Далай-лама отправляет в Пекин посольство с подарками для Богдыхана, взамен которых также получает подарки от последнего, но «значительно более ценные». Кроме того, пекинское правительство ежегодно посылает Далай-ламе 5000 унций золота «в виде жалованья». Что касается вооруженных сил Тибета, то Воронин, опираясь, по-видимому, на сведения Доржиева, оценивал их численность в мирное время в девять с половиной тысяч человек — 3000 тибетской милиции, 2000 телохранителей Далай-ламы и 4500 китайских войск «зеленого знамени»[214]. Боевая подготовка тибетских и китайских войск была одинаково слабой — как те, так и другие не обучались европейскому строю, не имели понятия о современной тактике и очень плохо стреляли. Вооружение тибетской милиции состояло из кремневых и фитильных ружей, железных сабель и пик. Китайские же войска имели винтовки европейских образцов. Тибетские войска в основном располагались мелкими отрядами вдоль границы с Индией для охраны горных перевалов, а китайские были сосредоточены в укрепленном лагере севернее Лхасы (гарнизон, охраняющий амбаней) и во втором по значению населенном пункте Тибета — Шигацзе (во владениях Панчен-ламы). Кроме того, более или менее крупные китайские гарнизоны охраняли дорогу из Лхасы в Дацзянлу — основной путь, соединявший Китай и Тибет.

В том же разделе документа приводился весьма любопытный факт — английское правительство, стремясь не допустить поставок современного оружия в Тибет, недавно конфисковало «заказанные для Тибета в Европе орудия»[215]. Значит ли это, что направлявшийся из Франции в Лхасу и задержанный английскими властями в Калькутте весной 1900 г. О. Норзунов вез с собой не только металлические чашки, но и партию стрелкового оружия — естественно напрашивающийся вопрос, на который мы не можем дать ответа. Несомненно, однако, что Тибет остро нуждался в современном западном вооружении, и именно это обстоятельство и побудило Доржиева вступить в переговоры с военным министром России. В связи с этим следует несколько подробнее остановиться на вопросе о «русском оружии» в Лхасе, активно муссировавшемся англо-индийскими властями в период, непосредственно предшествовавший экспедиции Ф. Янгхазбенда (1902–1904).

Главное «свидетельство» о посылке Россией оружия тибетцам — это сообщение японского монаха Экая Кавагучи, проживавшего в Лхасе в 1901–1902 гг. Согласно его рассказу, из России в столицу Тибета двумя караванами (в конце 1901 г. и в начале 1902 г.) было доставлено большое количество «легкого огнестрельного оружия, патронов и других интересных предметов». Об этом японцу по секрету сообщил один тибетский офицер, не скрывавший радости, что «теперь впервые Тибет в достаточной степени вооружен, чтобы отразить любое нападение Англии»[216]. Кавагучи утверждает, что он лично осмотрел несколько образцов «русских ружей» — это были берданки с американским клеймом на стволе, «не вполне пригодные для стрельбы». Сообщение Кавагучи никогда не принималось всерьез ни западными, ни отечественными исследователями по той причине, что если бы у тибетцев имелось русское или вообще западное оружие, то они наверняка бы использовали его против англичан во время похода Янгхазбенда. Известно, что после сражения в Гуру весной 1904 г. англичане обнаружили на поле боя множество фитильных ружей и только две русские винтовки с клеймом тульского оружейного завода. Еще одно возражение ученых — это то, что упоминаемые японцем ружья якобы имели американское клеймо: «Совершенно неясно, — пишет Н. С. Кулешов, — каким образом сделанные в США ружья могли попасть в Тибет, но стоит отметить, что они были американскими, а не русскими»[217]. В целом же Кулешов считает сообщения о «русском оружии» в Тибете не более чем «мифом», сфабрикованным англичанами.

Вопрос этот, однако, далеко не так прост, как может показаться на первый взгляд. Хорошо известно, что в конце XIX — начале XX в. в царской армии происходила замена берданок трехлинейными магазинными винтовками образца 1891 г., при этом огромное количество устаревшего оружия обращалось в лом или продавалось за границу. Среди этого оружия, вероятно, была и та первая партия винтовок Бердана, закупленных Россией в 1870-е гг. непосредственно в США. Поэтому Куропаткину, в принципе, ничего не стоило сделать еще один широкий жест, подарив тибетцам, скажем, несколько сотен берданок. Доржиев мог получить это оружие в одном из забайкальских арсеналов и затем переправить с монгольским караваном в Тибет. Технически подобная операция не представляла большой сложности, при этом формально военное ведомство оставалось в стороне, тем более, если берданки имели американскую маркировку. Другой вопрос — почему полученные из России берданки не были использованы тибетцами против англичан, но здесь возможны различные объяснения. Так, сам Янгхазбенд считал, что эти ружья (американские берданки) «пришли в совершенную негодность из-за небрежного обращения с ними»[218]. Возможно, это произошло из-за их неправильного хранения в лхасском арсенале в условиях сурового тибетского климата. Кажущийся невероятным Кулешову и другим исследователям рассказ Кавагучи находит косвенное подтверждение в советских источниках. В 1927 г. один из сотрудников восточного отдела НКИД, эксперт по монголо-тибетским делам С. С. Борисов, в лекции о современном Тибете утверждал, что царское правительство, стремясь не допустить вторжения Англии в Тибет, предприняло некоторые меры — отправило тибетцам через Монголию «кое-какую заваль в виде берданок». Правда, добавляет Борисов, эта акция «не имела систематического характера и носила больше провокационный характер»[219].

Стоит также отметить, что в начале 1900-х гг. Россия продавала немало стрелкового оружия за рубеж, в том числе в восточные страны (Персия, Китай, Сиам, Абиссиния). Кроме того, оружие дарилось дружественным России восточным монархам. Аналогичный подарок вполне мог быть сделан и тибетскому Далай-ламе в 1901 г. по завершении переговоров с Доржиевым. Однако это не более чем гипотеза, ибо в архивах Главного артиллерийского управления (ГАУ), ведавшего выдачей оружия, и военного министерства царской России отсутствуют какие-либо сведения о посылке русского оружия в Тибет.

Итак, в 1900–1901 гг. под влиянием двух миссий Доржиева между Россией и Тибетом завязались непосредственные отношения, в которых был заинтересован не только Тибет, но и Россия. Но в чем собственно состоял интерес последней к Тибету? Почему царь и его министры (В. Н. Ламздорф, С. Ю. Витте и А. Н. Куропаткин) пошли навстречу пожеланиям Далай-ламы, согласившись учредить русское консульство «для сношений с Тибетом» и даже оказать ему некоторую военную помощь? Советский историк А. Попов утверждал в конце 1920-х гг., что тибетский вопрос, в отличие от персидского и афганского вопросов, «непосредственно не затрагивал ни интересов русского капитала, ни интересов русского генерального штаба» и потому «имел значение вопроса экзотического по преимуществу»[220]. С таким выводом соглашается и индийский историк П. Мехра, считающий, что интерес России к Тибету «в лучшем случае» можно считать «экзотическим» и лежащая в его основе цель состояла в том, чтобы создать «ситуацию» — видимость угрозы англичанам[221]. Следовательно, интерес к Тибету у России все-таки имелся, но он был порожден не какими-то конкретными экспансионистскими планами, будь то русских капиталистов или генералов (проект П. А. Бадмаева в данном случае является исключением), а самим характером Большой азиатской игры. Поэтому, как справедливо отмечает тот же А. Попов, тибетский вопрос, возникший «в качестве конфликтного вопроса международной политики в период, когда англо-русское соперничество было уже на ущербе», продержался на исторической сцене недолго и получил «типичное империалистическое разрешение»[222].

Значение Тибета для России определялось преимущественно географическим положением этого горного государства, играющего одновременно роль буфера и природного щита, прикрывающего с севера индийские владения Англии. Тибет, наряду с Афганистаном и Восточной Персией, представлял собой один из «ближайших подступов» к Индии, и в этом состояло его важнейшее геостратегическое, или «политико-стратегическое» (по терминологии А. Е. Снесарева), значение в эпоху Большой игры. В то же время Тибет являлся буддийской метрополией и «священной землей», а, поскольку в России проживали исповедовавшие буддизм народы, это делало необходимым для российских правителей поддержание дружественных отношений с тибетскими буддийскими иерархами. Иными словами, Тибет был нужен России только как дружественный ей буфер, и именно таковым он стал на рубеже XX в. благодаря XIII Далай-ламе и его главному советнику русофилу А. Доржиеву. Проникновение же англичан в Тибет и тем более установление английского протектората над Тибетом, по сиккимскому сценарию, превращало эту страну в антирусский буфер, ибо в этом случае Англия могла бы оказывать через подвластного ей Далай-ламу и тибетское духовенство влияние на бурятско-калмыцких буддистов в пределах России и через мусульманское население в соседнем южном Синьцзяне на мусульманские народы в Русском Туркестане. Но это означало прямую угрозу интересам России в Центрально-Азиатском регионе, и именно поэтому Петербург счел необходимым откликнуться на обращенный к нему призыв Далай-ламы.

Надо сказать, однако, что Россия на протяжении всего XIX в. относилась к связям бурятско-калмыцких буддистов с главным религиозным центром в Тибете довольно безразлично и не только не пыталась облегчить им доступ в Лхасу, а, напротив, даже затрудняла его. Так, Г. Цыбиков отмечал, что «русскоподданные буряты» с давних пор ходили в Тибет тайно, «опасаясь стеснений со стороны русской администрации», и в Лхасу приходили под подложными именами халхаских монголов»[223]. Ситуация, однако, в корне изменилась после начала сближения России и Тибета. Петербург стал проявлять большее внимание к духовным нуждам своих подданных-буддистов, а Далай-лама, исходя из своей новой политической ориентации, отменил запрет на посещение Тибета для буддистов из России. По свидетельству того же Цыбикова, в 1900 г. в Лхасе существовала небольшая русская колония, состоявшая из 47 бурят (42 из них обучались в монастыре Дрепунг, а остальные — в Гандане и Сера) и одного калмыка[224]. Э. Кавагучи, со своей стороны, оценивал число бурятско-калмыцких учащихся в Лхасе в 200 человек[225]. Таким образом, Россия в начале 1900-х благодаря бурятам и калмыкам получила весьма удобный и главное, совершенно легальный канал связи с Тибетом, открывавший перед ней большие, хотя еще и не вполне осознаваемые возможности. Одной из таких возможностей была торговля с Тибетом.

В. Ф. Ладыгин (участник монголо-камской экспедиции П. К. Козлова, собиравший сведения о торговых рынках в Монголии, Ганьсу и Тибете) весьма высоко оценивал перспективы русской торговли с Тибетом и предлагал, в частности, использовать бурят-паломников в качестве коммивояжеров. Его идея была сродни замыслу Бадмаева — идущие на поклонение в Лхасу буряты могли бы доставлять туда русские товары, для чего необходимо учредить одно-два русских консульства или «торгово-политических агентства» на ближайших подступах к Тибету — в центре Ганьсу и в Сычуани (в г. Дацзянлу), через которые проходят главные караванные пути в Лхасу. Эти агентства стали бы выполнять роль промежуточных торговых баз, снабжая бурят всеми необходимыми товарами. (В Ганьсу уже существовали иностранные мануфактурные склады.) При этом Ладыгина ничуть не смущало огромное расстояние между Россией и Тибетом; напротив, он утверждал, что Тибет в действительности гораздо «ближе» и доступнее для России, чем для Индии, отделенной от него одним только Гималайским хребтом, поскольку последний чрезвычайно труднопроходим для англо-индийских торговых караванов. Более всего Ладыгина беспокоило то, что главная масса богатств сопредельной с Россией Монголии — золото, серебро и другие ценности, сосредоточенные в руках монгольского ламства, — уходит в Тибет, а оттуда «уплывает» в Индию, где попадает к англичанам[226]. Что касается английской торговли, то англичане, по сведениям Ладыгина, несмотря на торговое соглашение 1893 г., не могут сами проникнуть в Тибет из Индии, поэтому они нанимают агентов — китайцев, уроженцев провинции Гуандун, которые трижды в году ездят из Лхасы в Даржилинг за английскими товарами и распродают их в Лхасе, Шигацзе и «вообще среди населения собственного Тибета». Каждый «привоз» четырех агентов английских коммерсантов превышает сумму в полтора миллиона рупий. Эти агенты привозят из Тибета в Индию главным образом золото и серебро, огромное количество которого стекается в Лхасу отовсюду с богомольцами. Русские консулы или агенты в Сычуани (Дацзянлу) и Ганьсу, полагал Ладыгин, легко могли бы приобрести друзей среди местных лам и гэгэнов (наиболее почитаемых лам-перерожденцев), а через них и друзей в Лхасе, которые стали бы помогать им в защите интересов отправляющихся туда бурят-богомольцев и торговцев. «Тибет, следовательно, для нас чрезвычайно интересен, — заключал Ладыгин в своем отчете,— но воспользоваться выгодами торговли с ним мы можем лишь после учреждения своей торговой и административной базы — все в той же Ганьсу, пока нас не пустят в самую Лхасу... Устройством же русских консульств и торговых агентств по линии Су-чжоу — Лань-чжоу — Сун-пан — Да-цзян-лу (Ганьсу и Сычуань) Россия окончательно утвердит свое влияние в Центральной Азии, научное завоевание которой начато и продолжается исключительно русскими силами и на русские деньги»[227].

С. Ю. Витте отнесся к подобным соображениям довольно скептически. Свое мнение он высказал, в частности, в отзыве на проект об учреждении кафедры тибетской словесности в Восточном институте во Владивостоке, представленном в министерство народного просвещения. (Преподавание тибетского языка в институте предполагалось поручить его лучшему знатоку в России Г. Ц. Цыбикову.) В случае открытия Тибета для иностранцев, полагал Витте, «практические выгоды из этого извлекут одни англичане в силу самого географического положения; для нас же конкуренция с англичанами в области коммерческой в Тибете едва ли возможна»[228]. Такие же отрицательные отзывы дали монголист В. Л. Котвич и новый российский посланник в Пекине Д. Д. Покотилов. В. Л. Котвич, говоря о перспективах русско-тибетского сближения, в частности, отмечал: «Трудно судить о большой готовности в настоящее время Тибета открыть свои двери кому бы то ни было по факту прибытия посольства Агвана Доржиева. Даже факт учреждения, по просьбе этого посольства, русского консульства для сношений с Тибетом не может здесь играть никакой роли, т. к. это консульство будет находиться в Да-цзян-лу на территории собственно Китая, значительно восточнее Батана, где с давних пор проживают французские миссионеры. Таким образом, непосредственные отношения с Тибетом нам едва ли удастся установить и, по-видимому, придется по-прежнему всецело полагаться в этом деле на наших же бурят и, быть может, калмыков»[229].

Аргументы С. Ю. Витте и В. Л. Котвича отражают скептицизм российских политических и отчасти востоковедных кругов в отношении возможности завязывания более тесных и прочных связей между Россией и Тибетом на торгово-экономической основе. Торговля с Тибетом, ввиду значительной удаленности этой страны, по их мнению, не сулила сколько-нибудь реальных выгод России, особенно в контексте англо-русского соперничества. В то же время в русском обществе — в придворных кругах, в военном ведомстве и среди тех же востоковедов — было немало и оптимистов, тех, кто разделял взгляды Н. М. Пржевальского, П. А. Бадмаева и В. Ф. Ладыгина, людей, знавших о Центральной Азии и Тибете не понаслышке или из книг, в отличие от столичных чиновников и кабинетных ученых. (В своих мемуарах С. Ю. Витте признавался, что «в отношении Китая наше общество и даже высшие государственные деятели были полные невежды»[230], — мнение, в полной мере применимое и к Тибету.) Но если Тибет не привлекал Россию экономически, то он определенно стал интересен ей политически после предпринятых Далай-ламой шагов к сближению.

Здесь необходимо отметить, что тибетские посольства Доржиева пришлись на период активизации внешней политики России в Центральной Азии и на Дальнем Востоке в связи с англо-бурской войной (1899–1902). Россия попыталась воспользоваться «затруднениями» Англии на юге Африки, дабы извлечь из них «возможные политические выгоды». Правда, большинство проектов откровенно аннексионистского характера, как то: захват портов в Черном и Средиземном морях, в Персидском заливе и на юге Кореи или выдвижение среднеазиатской границы по направлению к Северному Афганистану «с целью занятия Герата», были отвергнуты царской дипломатией как нереальные и дорогостоящие[231]. В то же время М. Н. Муравьев и В. Н. Ламздорф соглашались с тем, что следует принять некоторые меры «в целях ограждения наших первостепенных интересов» — главным образом в Оттоманской империи, Персии и Афганистане. Так, во всеподданнейшем докладе в январе 1900 г. Муравьев выдвинул ряд внешнеполитических задач ближайшего будущего, одна из которых гласила: «Заявить английскому правительству о решении нашем восстановить непосредственные сношения с Афганистаном, что должно послужить первым шагом к более тесному, в интересах наших в Средней Азии, сближению с этой областью»[232]. Он также поддержал начатое в 1899 г. военным министерством «приведение в состояние боевой готовности» войск Туркестанского округа и Закаспийской области. По сути, это была новая военная демонстрация в направлении Индии под видом «проверки провозоспособности» Мургабской железной дороги. (Построенная годом ранее между Мервом и Кушкинским постом по инициативе А. Н. Куропаткина, дорога эта имела важное военно-стратегическое значение.) Далее, в 1900 г. русская армия оккупировала соседнюю Маньчжурию под предлогом восстановления там порядка, нарушенного боксерским восстанием, и охраны принадлежащих России железнодорожных линий.

В этом контексте возникший у Петербурга под влиянием двух посольств Доржиева неожиданный интерес к Тибету кажется вполне закономерным. Но правящая элита России еще не знала, каким образом использовать благоприятную для нее тибетскую ситуацию, она еще не имела какой-то конкретной программы действий, а потому действовала неуверенно и зачастую спонтанно, лишь реагируя на те или иные внешние события. Главным же для нее на этом этапе, как и в начале 1890-х, оставалась поставленная Витте задача — противодействовать установлению английского протектората над Тибетом. Именно в свете этой задачи и следует рассматривать предпринятые русским правительством шаги по установлению более тесных связей с «буддийскими властями» Тибета.

2.2. Английская военная экспедиция
в Тибет (1903–1904) и ее последствия

В 1899 г. новым вице-королем Индии стал лорд Джордж Натаниел Керзон (1859–1925), известный политик, востоковед и путешественник, прекрасный знаток Ближнего Востока, Средней и Центральной Азии[233]. Керзон, как известно, являлся одним из идеологов и исполнителей «наступательного курса» (forward policy) Англии в этом обширном регионе и ярым русофобом, что во многом определило характер англо-тибетских отношений в период его шестилетнего правления и в конечном счете привело Большую игру к неизбежной развязке — дипломатическому эндшпилю.

Став вице-королем, Керзон прежде всего занялся укреплением наиболее уязвимой северо-западной границы Индии, которую он считал ахиллесовой пятой Британской империи. «Безопасность Индии должна быть главной целью нашей политики» — этот тезис стал политическим кредо Керзона. В не меньшей степени озабоченность нового вице-короля вызывали и северо-восточные рубежи, протянувшиеся от Памира до Непала. Здесь, как и в случае с афганским буфером, непосредственную угрозу британскому владычеству, по мнению Керзона, представляла все та же Россия, стремительно расширявшаяся «в индийском направлении».

По странному стечению обстоятельств в 1898 г., еще не зная о первом визите Доржиева в Россию, английская и англо-индийская пресса неожиданно заговорила о необходимости присоединения Тибета к Британской Индии, в ответ на «русские завоевания» в Центральной Азии. Автор одной из заметок, появившейся в газете «Englishman», майор индийской медицинской службы Остин Уодделл призывал свое правительство безотлагательно аннексировать южную часть Тибета вместе с Лхасой и долиной р. Брахмапутры (Цангпо). Этим шагом, утверждал Уодделл, «мы не только предупредим возможность территориальных захватов со стороны России между нашими владениями в Индии, Бирме и Китае, но и укрепим наше положение на всем материке Азии, так как окажется возможным сомкнуть все наши владения от Персидского залива и Индийского океана до берегов Великого океана». Кроме того, приобретение Тибета сулило «огромные торговые преимущества»[234]. Свое предложение Уодделл обосновывал вполне в империалистическом духе: Поднебесная империя, ввиду крайней политической слабости, близка к крушению, что ведет к яростному соперничеству европейских держав «в захвате обломков этой руины». Следовательно, Тибет, находящийся в вассальной зависимости от Китая, неизбежно должен стать «ареной соперничества между Россией и Англией». В подтверждение этого тезиса Уодделл ссылался на то, что русские уже посылают в Тибет свои обычные «научные экспедиции»[235].

Тем временем, пока Лхаса налаживала с помощью Доржиева контакты с Петербургом, Керзон, со своей стороны, также предпринял шаги к завязыванию непосредственных отношений с правителем Тибета. Дважды (11 августа 1900 г. и 8 июня 1901 г.) он обращался с письмами к Далай-ламе, предлагая начать переговоры для урегулирования спорных пограничных и торговых вопросов ввиду упорного непризнания тибетцами новой границы с Сиккимом и невыполнения статей торгового соглашения 1893 г., но ответа на эти письма не последовало. Узнав о первом посольстве Доржиева в Россию из заметки в газете Journal de Saint Petersbourg[236], Керзон поначалу не придал этому значения. Слишком уж невероятным казался сам факт отправки тибетскими ламами-ксенофобами «открытой миссии» в Европу. Однако многочисленные публикации в русской прессе о втором — «чрезвычайном» — посольстве посланца Далай-ламы заставили Керзона поверить в невозможное. Вести из Петербурга сильно нервировали индийского вице-короля и правительство в Калькутте; беспокойство испытывало и военное министерство (War Office) в Лондоне, опасавшееся, что «русские интриги с Далай-ламой» могут оказать негативное влияние на ситуацию в малых пригималайских государствах, тесно связанных с Тибетом (Непал, Сикким, Бутан). По мнению его главы, лорда Робертса, опасность того, что русские могли бы использовать Тибет — теперь или в ближайшем будущем — в качестве базы для военных операций против Индии, была невелика. Гораздо более пугала другая возможность: установив «по крайней мере, номинальный протекторат над Тибетом», Россия могла бы начать рекрутировать в свою армию непальских гурок, составляющих костяк англо-индийских вооруженных сил, а это было бы «настоящей трагедией»[237].

Что касается Керзона, то для него русский протекторат над Тибетом представлял собой не столько военную, сколько «политическую угрозу». В своем письме статс-секретарю по делам Индии лорду Гамильтону от 11 июня 1901 г. он писал: «Мы не можем помешать России захватить Монголию и Китайский Туркестан, хотя и можем несколько задержать захват последнего. Но я считаю, что мы можем и обязаны не допустить русского протектората над Тибетом. Если мы не выясним, что происходит в Лхасе, мы получим такой протекторат в самом недалеком будущем... Если Россия достигнет границ Непала, эта страна превратится во второй Афганистан. Тибет, а не Непал, должен стать буфером между нами и Россией»[238]. Неудачные попытки Керзона установить связь с Далай-ламой подтолкнули вице-короля к более решительным действиям. В июне 1902 г. на тибето-сиккимскую границу отправился политический резидент в Сиккиме Клод Уайт, которому было поручено вступить в переговоры с тибетцами. Узнав о миссии Уайта, встревоженный амбань Ю Ган немедленно отправил письмо Керзону, в котором высказал недоумение по поводу того, что индийское правительство не поставило его в известность о своем шаге, тогда как в прошлом, когда возникали какие-либо вопросы, требующие совместного решения двух стран, оно заблаговременно информировало его об этом, и дал понять, что самовольное прибытие Уайта на тибетскую границу может быть «неправильно истолковано тибетцами». Вслед за письмом амбань послал на границу своего помощника Хо Гуанси и одновременно просил Далай-ламу делегировать тибетского представителя для переговоров с Уайтом. Кроме того, Ю Ган телеграфировал о случившемся в Палату внешних сношений (Вайубу) в Пекине: в своей телеграмме он просил сообщить ему о вопросах, подлежащих обсуждению, а также указал на то, что английские войска ни под каким предлогом не должны переходить тибетскую границу, поскольку это может спровоцировать военный конфликт. В результате 22 августа Вайубу обратилась к британскому полномочному министру в Пекине сэру Эрнесту Сатоу с просьбой «инструктировать» Уайта, с тем чтобы он не предпринимал никаких действий до прибытия заместителя амбаня, которому было поручено мирно обсудить с английской миссией все вопросы. Две недели спустя Сатоу ответил китайскому дипломатическому ведомству, что цель Уайта состоит в том, чтобы «добиться реализации договорных прав в уголке Сиккима (имеются в виду пастбищные земли в Гьягонге. — A. A.), оккупированном тибетцами, которые с самого начала уклонялись от выполнения своих обязательств, в соответствии с конвенцией 1890 г. и торговыми правилами 1893 г.». При этом Сатоу выразил надежду, что переговоры Уайта, Хо Кванси и тибетского представителя «устранят прошлые недоразумения и обеспечат добрые отношения (между Тибетом и Индией) в будущем». Однако, когда вице-амбань прибыл на границу, он не застал там Уайта, который к тому времени вернулся, очевидно, по распоряжению Калькутты, в свою резидентуру в Гангтоке (столица Сиккима)[239].

Миссия Уайта — еще одна неудачная попытка англичан вступить в переговоры с Лхасой, чтобы добиться от тибетцев выполнения договорных актов 1890 и 1893 гг., соглашений, не подписанных ими и потому не признанных. По мнению китайского историка Сун Лимина, эта миссия «во многих смыслах» явилась «прелюдией» военной экспедиции Янгхазбенда год спустя: впервые после заключения упомянутых договоров англичане появились на тибетской границе с вооруженным эскортом, не поставив о том в известность лхасского амбаня, — акция, которую Сун Лимин рассматривает как проявление «новой — наступательной — политики нового вице-короля Индии»[240].

Тибетская ситуация — категорический отказ Далай-ламы от переговоров с англо-индийским правительством — вызывала досаду и раздражение не только у Керзона. Китайское правительство также было недовольно «высокомерным» поведением тибетцев. Во время приватной беседы с Э. Сатоу принц Цин признался, что власти Китая подумывают о том, каким образом усилить положение лхасского амбаня, с тем чтобы «приструнить тибетцев», поскольку они крайне невежественны и плохо управляемы и Китай «может попасть в беду из-за них». В результате 2 декабря 1902 г. маньчжурский император назначил нового амбаня в Лхасу, которому было предписано немедленно отправиться в Тибет и начать обсуждение спорных вопросов с англичанами. В то же время Пекин информировал о сделанном назначении английское правительство, прося его дать указания Уайту вступить в переговоры с новым амбанем, с тем чтобы «устранить все прошлые недоразумения и тем самым добиться скорого решения тибетского вопроса»[241]. Таким образом, благодаря инициативе Керзона возникла новая ситуация: англо-индийские власти хотели во что бы то ни стало добиться от Лхасы выполнения статей англо-китайской конвенции по Сиккиму и Тибету 1890 г. и дополняющих ее торговых правил, для чего было необходимо проведение прямых переговоров с тибетцами; китайское правительство, со своей стороны, желало участвовать в таких переговорах в качестве посредника между Индией и Тибетом (подчеркнем — посредника, а не стороны, репрезентирующей тибетское правительство, как это имело место во время англо-китайских переговоров в начале 1890-х). Тем временем в эту ситуацию, отражающую несомненное усиление позиции Лондона и, соответственно, ослабление позиции Пекина в тибетском вопросе, неожиданно вмешался «русский фактор» как следствие вовлечения Тибета в Большую игру.

Летом 1902 г. пекинская газета «Чайна Таймс» (China Times) опубликовала текст «тайного русско-китайского договора о Тибете», что еще более укрепило подозрения Керзона в отношении «русской интриги» в этой стране, — отметим, далеко не беспочвенные, как об этом свидетельствуют переговоры Доржиева с царским правительством. Согласно этому мнимому договору, Китай согласился передать России «все свои интересы, привилегии и выгоды» в Тибете, включая право на разработку полезных ископаемых и постройку железных дорог, в обмен на поддержку и помощь России «в деле охранения целости Китайской империи». «В случае возникновения внутри Китая каких-либо смут, с которыми само китайское правительство не было бы в состоянии справиться, — говорилось в договоре, — Россия займется их подавлением». Еще одним важным пунктом было якобы переданное Китаем России право «назначать правительственных лиц в Тибете» и «управлять тибетскими делами», хотя при этом и делалась оговорка, что Китай будет иметь право «назначать в Тибет консулов»[242].

Публикация в «Чайна Таймс» только подлила масло в огонь. Э. Сатоу переслал в Лондон вырезку из пекинской газеты с текстом «русско-китайского договора», при этом он отметил в своей депеше в Форин-офис от 5 августа, что сам он не верит в существование подобного документа[243]. Тем не менее английское правительство не скрывало своей глубокой озабоченности. 1 сентября глава Форин-офиса маркиз Г. Лэнсдаун инструктировал британского посланника в Пекине (Э. Сатоу): «Следует предостеречь Китайское Правительство от заключения какого бы то ни было соглашения подобного рода; и Вам следует также намекнуть ему, что Правительство Его Величества в этом случае, несомненно, будет вынуждено принять меры к ограждению интересов Великобритании»[244].

Но и Петербург также имел повод для серьезного беспокойства: 11 октября русский поверенный в делах в Лондоне барон Гревениц заявил Форин-офису о том, что русское правительство получило из Пекина сведения о посылке английских войск в Тибет якобы для охраны строящейся там железной дороги. Подобные меры при настоящем тревожном положении дел в Китае, отметил Гревениц, представляют опасность, поскольку могут вызвать возобновление боксерской смуты. На это сотрудник дипломатического ведомства Т. Сандерсон ответил, что ему ничего не известно о строительстве железной дороги в Тибете и что такой проект по существу представляет огромные технические трудности. Поводом для слухов, по мнению Сандерсона, вероятно, послужило восстановление пограничных столбов на тибето-сиккимской границе английскими офицерами с эскортом, так как тибетцы «имеют обыкновение их опрокидывать»[245]. Гревениц, по всей видимости, остался удовлетворенным таким ответом, вполне правдоподобным на первый взгляд, поскольку инциденты с передвижением или «опрокидыванием» тибетцами пограничных столбов действительно неоднократно имели место в прошлом. Два с половиной месяца спустя (31 декабря) Гревениц вновь посетил Форин-офис, на этот раз в связи со слухом, что англичане будто бы собираются послать военную экспедицию в Тибет. Слух этот, скорее всего, был порожден реальным фактом — неудавшейся миссией Уайта, однако маркиз Лэнсдаун заверил Гревеница, что он не имеет под собой никаких оснований.

Вскоре после этой встречи статс-секретарь по делам Индии Гамильтон получил обширное послание Керзона от 8 января 1903 г. Смысл его сводился к следующему: действия России представляют угрозу для британских интересов в Тибете, свидетельством чего является слух о тайном русско-китайском договоре. Единственный способ предотвратить опасность — это взять на себя инициативу и, воспользовавшись нынешним предложением Китая, провести прямые переговоры с тибетскими властями, но не на тибето-сиккимской границе, а в Лхасе. «Только этим путем, — говорилось в письме, — мы можем выйти из нынешнего бесславного для нас положения... и разрушить стену тибетской апатии и обструкции... Мы смотрим на так называемое сюзеренство Китая над Тибетом как на политическое притворство, поддерживаемое потому, что оно удобно для обеих сторон». Переговоры с тибетцами должны охватить «весь вопрос о наших будущих отношениях — торговых и иных — с Тибетом» и завершиться назначением постоянного британского представителя в Лхасе. Керзон также настаивал на том, чтобы английскую миссию сопровождал вооруженный эскорт, «достаточно сильный, чтобы преодолеть сопротивление, которое ему могло бы быть оказано по пути»[246].

Идея посылки военно-дипломатической миссии в Тибет созрела у Керзона в конце 1902 г. под влиянием слухов о тайном русско-китайском договоре о Тибете. Вице-король нисколько не сомневался в существовании такого договора или, по крайней мере, устной договоренности и потому считал своим долгом «расстроить эту маленькую интригу (России), пока еще есть время». Впервые Керзон изложил свой план вчерне в письме Гамильтону от 13 ноября 1902 г., где он назвал подобную экспедицию «миссией мира» (pacific mission) с целью заключения договора о дружбе и торговле с тибетским правительством[247]. Предложение Керзона, однако, не получило одобрения у английского правительства, которое не желало активно вмешиваться в тибетские дела, ибо это было чревато обострением отношений с Петербургом и Пекином. Тем не менее в Лондоне хорошо понимали, что следует предпринять какие-то шаги для решения тибетской проблемы. Лично Гамильтон соглашался в принципе с доводами Керзона о необходимости посылки английской миссии в Лхасу, однако считал, что следует найти «хороший международный предлог» для оправдания ее в глазах общественности. Статс-секретарь более всего опасался, что подобная миссия, выступая под прикрытием сильного военного эскорта, не сможет беспрепятственно дойти до Лхасы и почти наверняка натолкнется на военное сопротивление тибетцев. Но новый военный конфликт с Тибетом совсем не входил в планы английского правительства. Лондонский кабинет также возражал против планов Керзона полностью устранить китайскую сторону от переговоров с тибетцами.

Тем временем, пока Керзон настойчиво добивался от Лондона согласия на осуществление своей «превентивной акции», в недрах царской дипломатии активно вырабатывался новый подход к довольно щекотливому для нее тибетскому вопросу. В конце 1902 г. министерство иностранных дел подготовило проект учреждения консульства в Дацзянлу для непосредственных сношений с Тибетом. Во всеподданнейшей записке Ламздорфа от 8 ноября говорилось, что МИД «идет навстречу обнаружившемуся в Тибете благоприятному России течению, чтобы, по мере возможности, поддержать оное, дабы со временем воспользоваться им в наших интересах»[248]. Далее, 18 января 1903 г. Ламздорф направил телеграмму новому российскому послу в Лондоне гр. А. К. Бенкендорфу, в которой, ссылаясь на «вновь полученные» им сведения, подтвердил факт продвижения английских войск к Тибету и просил посла «самым решительным образом» объясниться по этому поводу с Лэнсдауном, предупредив его, что в случае осуществления Англией агрессивных планов в отношении Тибета «Россия не преминет принять, со своей стороны, серьезные меры к ограждению своих интересов»[249]. В результате 2 февраля первый секретарь русского посольства Поклевский-Козелл вручил Форин-офису особый меморандум по тибетскому вопросу, в котором эти «интересы» были обозначены более четко. В нем русское правительство, выражая беспокойство по поводу полученных им «новых сведений» о продвижении английских войск по долине Чумби в северном направлении, заявляло: «Большое значение, которое Императорский Кабинет придает устранению любых поводов для беспорядков в Китае, заставляет его рассматривать подобную экспедицию в Тибет как меру, способную создать весьма опасную ситуацию, которая могла бы в этом случае побудить Императорское Правительство принять меры к защите своих интересов в этих странах» (т. е. в Китае и Тибете)[250].

Жесткое, почти угрожающее по тону, заявление МИД шокировало Лондон, и потому Бенкендорф во время последующих встреч с Лэнсдауном (11 и 18 февраля) попытался несколько ослабить его значение, заявив, что меморандум следует рассматривать не как официальную ноту, а как «простую заметку, заключающую в себе сущность телеграммы, полученной русским посольством». У России нет никаких замыслов в отношении Тибета, и слухи о русско-китайском договоре не имеют под собой никаких оснований. Со своей стороны, Лэнсдаун решительно отрицал сообщение о посылке английских войск в Тибет и даже представил посольству письменное подтверждение — краткий объяснительный меморандум в ответ на «запрос» Поклевского-Козелла[251]. Ситуация вокруг Тибета определенно начинала накаляться, и царская дипломатия, признававшая и одновременно отрицавшая наличие у России интересов в этой стране, чувствовала себя крайне неловко.

Дипломатическая дуэль Лондона и Петербурга достигла своей кульминации весной 1903 г. 24 марта Лэнсдаун пригласил Бенкендорфа в Форин-офис, где с тревогой сообщил ему о «возобновившихся слухах» о русско-китайском договоре. Поскольку такие слухи вызывали «серьезные опасения» у англичан, Лэнсдаун просил русское правительство официально подтвердить сделанное ранее (18 февраля) Бенкендорфом заявление — ответить прямо и без обиняков: «существует или нет тайный договор между Россией и Тибетом»[252]. Столь категоричный ответ, по-видимому, требовался Лондону для того, чтобы принять окончательное решение по проекту Керзона. В результате 8 апреля Бенкендорф передал Лэнсдауну на словах содержание письма Ламздорфа, в котором говорилось, что Россия «не заключала конвенции по поводу Тибета ни с самим Тибетом, ни с Китаем, ни с кем-либо еще», а также что русское правительство «не имеет в этой стране никаких агентов и не имеет никакого намерения посылать туда своих агентов или миссии». При этом Бенкендорф добавил, что, «хотя русское правительство не имеет каких бы то ни было замыслов на Тибет, оно не сможет остаться равнодушным к какому-либо серьезному нарушению статус-кво в этой стране. Подобное нарушение может сделать для России необходимым приступить к охране своих интересов в Азии, но даже и в таком случае она не желает вмешиваться в тибетские дела, поскольку русская политика ne viserait le Thibet en aucun cas («не имеет каких-либо видов на Тибет»), и будет вынуждена принять меры в другом месте». Бенкендорф также заявил, что Россия «рассматривает Тибет как часть Китайской империи, в сохранении целостности которой она заинтересована»[253].

Таким образом, в депеше Ламздорфа от 8 апреля 1903 г. впервые достаточно отчетливо была сформулирована тибетская политика России, покоившаяся на двух основных принципах — невмешательства в тибетские дела и сохранения статус-кво в Тибете, т. е. положения, при котором Тибет должен был оставаться в составе единого Китайского государства — вне сферы английского влияния. Фактически это было продолжением курса, намеченного С. Ю. Витте еще в середине 1890-х. И хотя в Петербурге — так же, как в Лондоне и Калькутте — понимали, что сюзеренитет Китая над Тибетом носит чисто номинальный, фиктивный характер, глава МИД настаивал на сохранении этой фикции, поскольку она позволяла сдерживать до некоторой степени наступательные устремления Англии.

Основная задача России на этом этапе состояла в том, чтобы удержать Англию от вторжения в Тибет. Судя по заявлениям русских дипломатов в Лондоне, царское правительство не сомневалось в агрессивных намерениях своего соперника и было готово принять ответные меры в случае отправки Англией военной экспедиции в эту страну. Однако, как убедительно показывает переписка Гамильтона и Керзона, Англия в действительности не стремилась аннексировать Тибет или превратить его в свой протекторат, подобно пригималайским княжествам-лимитрофам, хотя и, безусловно, рассматривала тибетский буфер как законную сферу английских интересов (торговых и политических) в силу сопредельности территорий Тибета и Индии. Лондонский кабинет придерживался довольно умеренной линии в тибетском вопросе и не сочувствовал крайне амбициозным планам индийского вице-короля, особенно его идее учреждения в Лхасе постоянного английского представительства. Гамильтон был вполне доволен заявлением Ламздорфа, переданным ему Бенкендорфом. В своей депеше Керзону от 8 апреля статс-секретарь писал: «Эти объяснения (посла) являются вполне удовлетворительными... Главным поводом для отправки миссии с вооруженным отрядом в Лхасу служили опасения, что Россия опередила нас. Теперь такие опасения рассеялись»[254].

Спустя некоторое время после встречи Лэнсдауна с российским послом английское правительство разрешило Керзону отправить дипломатическую миссию в Тибет, с условием, однако, что переговоры с тибетцами, при участии представителя Китая, будут проходить не в Лхасе, а на тибето-сиккимской границе, в местечке Камбадзонг. Возглавить эту миссию предстояло путешественнику и дипломату, в недавнем прошлом резиденту в индийском княжестве Индор, полковнику Френсису Янгхазбенду[255]. Помогать ему в переговорах должны были К. Уайт (резидент в Сиккиме) и капитан В. О'Коннор (начальник эскорта и переводчик). «Можно подумать, — комментировал это решение Лондона историк и публицист В. А. Теплов, — что английские власти только и дожидались, что официального удостоверения, что не существует никакого соглашения (между Россией и Тибетом), которое хотя несколько охраняло бы Тибет и с которым необходимо было бы считаться»[256].

Основная — официально декларированная — цель английской миссии, как уже отмечалось, состояла в заключении нового торгового соглашения с Лхасой ввиду непризнания тибетцами конвенции 1890 г. и урегулировании индо-тибетских пограничных разногласий. В то же время у миссии была и другая, неафишируемая цель — расстроить «русскую интригу» в Тибете, т. е. наметившееся в результате посольств Доржиева в Россию русско-тибетское сближение. Керзон, очевидно, рассчитывал, что англо-тибетский договор упразднит уже существующие договоренности или даже договор Тибета с Россией.

Янгхазбенд выехал из Даржилинга 19 июня и прибыл в Камбадзонг месяц спустя. Тибетское правительство, со своей стороны, отправило на переговоры первого секретаря Лозанга Тринлея и генерала (дапона) Царонга. Что касается китайской стороны, то ее представлял амбань в Шигацзе Хо Куанси (поскольку назначенный Пекином новый лхасский амбань еще не прибыл в Тибет). Посланцы Лхасы (Тринлей и Царонг), однако, с самого начала категорически отказались вести переговоры с англичанами на тибетской территории, настаивая на их перенесении в Гьягонг, на территорию Сиккима. Объяснялось это тем, что Национальное собрание Тибета, Цонгду (орган, состоявший из настоятелей трех лхасских монастырей и глав правительственных учреждений), дало им строгий наказ: ни под каким предлогом не допускать английскую миссию в Тибет, ибо англичане — враги буддийской религии и их целью является расширение своих владений за счет соседних государств. Если Англия действительно хочет вести переговоры с тибетцами, то она должна согласиться на их проведении в Гьягонге.

Таким образом, едва начавшись, переговоры зашли в тупик. Янгхазбенд пробыл в Камбадзонге около трех месяцев — время, которое он употребил главным образом на написание подробного отчета о «русском проникновении» в Тибет, пытаясь найти подтверждение слухам о русском оружии и инструкторах в Лхасе. Поводом для таких слухов, возможно, отчасти послужили рассказы Доржиева о его переговорах с «белым царем», внушившие тибетцам уверенность, что русские непременно придут на помощь Тибету в случае военного конфликта с англичанами. По сведениям Л. Е. Берлина, сам Доржиев, вернувшись в Лхасу в середине 1903 г., принял на себя руководство тибетскими финансами. Он изобрел машину с водяным двигателем и с помощью собранных в стране кузнецов организовал чеканку монеты. В то же время он занимался и вопросами обороны — реконструировал старые китайские ружья[257]. Обе эти инициативы Доржиева, безусловно, можно рассматривать как первые шаги по пути модернизации Тибета.

Провал переговоров в Камбадзонге подтолкнул Керзона к более решительным действиям. Вице-король стал добиваться от английского правительства разрешения на продвижение миссии Янгхазбенда вглубь тибетской территории до пункта Гьянцзе. И такую санкцию он в конце концов получил 1 октября лично от премьер-министра Англии лорда Артура Балфура. Вместе с тем новый статс-секретарь по делам Индии Джон Бродрик призвал Керзона (в телеграмме от 6 ноября) к проявлению сдержанности — продвижение миссии не должно привести к оккупации Тибета или «постоянному вмешательству» в тибетские дела в какой бы то ни было форме, ибо единственной целью миссии является «получение сатисфакции», и, как только тибетцы уплатят «репарацию», она должна немедленно покинуть Тибет. Правительство Ее Величества, указывал Бродрик, считает подобную акцию необходимой, однако оно «не готово к учреждению постоянной (английской) миссии в Тибете»[258].

В результате торгово-дипломатическая миссия Янгхазбенда превратилась в конце 1903 г. в военную экспедицию. В это время в Лхасе уже полным ходом шли приготовления к новой «войне» с англичанами. Цонгду (Национальное собрание) и Кашаг (Кабинет министров) провели ряд совместных заседаний, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. Кашаг настаивал на мирном разрешении конфликта, поскольку понимал, что тибетцы не имеют достаточных сил, чтобы участвовать в военной кампании. К сторонникам этой линии принадлежал и А. Доржиев, призывавший тибетцев подписать мирный договор с англичанами. Цонгду же стояло на ультрапатриотических позициях, считая, что тибетцы должны «сражаться до последнего солдата»[259]. Такая точка зрения в конечном счете возобладала в правящих кругах Тибета, в результате чего четверо министров — калонов (Шатра, Шолканг, Хорканг и Чангкьим) — фактически весь кабинет — были арестованы за неповиновение Далай-ламе и за то, что они имели сношения с иностранцами (англичанами). (Любопытно, что калон Шатра считался до этого русофилом, а сами англичане видели в нем своего врага). Под подозрением оказался и Доржиев, но открыто выступить против фаворита Далай-ламы лхасские ультрапатриоты не решились[260].

Санкция английского правительства на отправку военной экспедиции в Тибет привела к возникновению новой, весьма опасной ситуации на «тибетском поле» Большой игры, ибо этим шагом Лондон открыто бросал вызов Петербургу. Поэтому уже 7 ноября (на другой день после того, как Д. Бродрик уведомил о принятом решении Керзона) Лэнсдаун встретился с Бенкендорфом и попытался вновь убедить его в отсутствии у Англии каких-либо агрессивных замыслов. Экспедицию Янгхазбенда, пояснил он русскому послу, не следует рассматривать как намерение Англии присоединить или постоянным образом занять тибетскую территорию: на эту меру следует смотреть лишь как на средство добиться удовлетворения («сатисфакции») за оскорбительный для английских властей образ действия тибетцев. То есть глава Форин-офиса фактически повторил аргумент, содержавшийся в телеграмме Бродрика Керзону. Эти объяснения, однако, не удовлетворили Петербург — несколько дней спустя Бенкендорф посетил Лэнсдауна и выразил ему озабоченность русского правительства в связи с сообщениями о том, что отряд Янгхазбенда готовится двинуться в Тибет. Россия, заявил он, «не может удержаться от ощущения, что вторжение британских военных сил на тибетскую территорию направлено к тому, чтобы внести большую смуту в положение дел в Центральной Азии». Лэнсдаун, разумеется, не согласился с этим и вновь выдвинул тезис о «вызывающем поведении» тибетцев: они уклонились от исполнения лежащих на них по договору 1890 г. обязательств и отказались вести переговоры с англичанами. Кроме того, они убили варварским образом двух британских (сиккимских) подданных в Тибете (в Шигацзе) и увели используемый для перевозки грузов английской «комиссии» (т. е. экспедиции) скот. Все это, по мнению Лэнсдауна, давало право англичанам требовать от тибетцев «сатисфакции». В то же время министр дал понять Бенкендорфу, что Россия не вправе выдвигать какие-либо претензии к действиям Англии в Тибете, напомнив ему о русских захватах в Маньчжурии, Туркестане и Персии[261].

Месяц спустя Лондон получил новый тревожный сигнал от Керзона, подтверждавший его худшие подозрения в отношении «русской интриги» в Тибете: ссылаясь на информацию Янгхазбенда, полученную из разных, независимых друг от друга источников, вице-король сообщал, что тибетцы рассчитывают на русскую поддержку и что в Тибет ввезено русское оружие. В то же время Керзон подтвердил факт присутствия в Лхасе Доржиева, который по возвращении из Петербурга якобы передал тибетцам обещание России поддержать их, и что тибетцы верят, что подобная поддержка будет им оказана[262]. Эти известия, очевидно, относились к более раннему периоду (лето 1903 г.), так как сам Доржиев в письме Буде Рабданову от 4 января 1904 г. отмечал, что тибетцы относятся к помощи России скептически, но Далай-лама «стоит неизменно»[263].

Англо-индийское правительство также поставило в известность и китайскую сторону о новом маршруте экспедиции Янгхазбенда. 8 ноября Керзон уведомил лхасского амбаня Ю Гана, что, поскольку тот не смог убедить тибетцев действовать «более благоразумно» и сам не прибыл в Камбадзонг для встречи английских делегатов, правительство Индии не имеет иного выбора, как перенести переговоры в другое, более подходящее для этого место. В результате Ю Ган вновь просил Далай-ламу делегировать высокого тибетского представителя для переговоров с англичанами. В то же время он обратился в Пекин к императору, прося его ускорить приезд в Лхасу нового амбаня Ю Тая, а также в Палату внешних сношений (Вайубу) с просьбой вступить в контакт с британским правительством, чтобы остановить движение отряда Янгхазбенда. Обе эти просьбы были выполнены, но не достигли своей цели. Что касается Далай-ламы, то он вновь отказался от переговоров с англичанами, по-видимому, все еще надеясь на помощь России.

В декабре 1903 г. Ф. Янгхазбенд с двухтысячным военным эскортом под командованием бригадного генерала Д. Макдональда пересек перевал Джелеп-па на границе с Сиккимом и двинулся вглубь тибетской территории. Встревоженный этим император Китая приказал Ю Гану лично отправиться на границу и начать переговоры с англичанами и в то же время «оказать воздействие» на несговорчивых тибетцев. Но из этого также ничего не вышло, поскольку тибетские чиновники отказались предоставить амбаню необходимый транспорт и фактически блокировали его в Лхасе. Поэтому Ю Ган решил более не настаивать на отправке тибетцами своих представителей на границу, что могло бы спровоцировать конфликт между Китаем и Тибетом. В своих донесениях в Пекин он сообщал, что война тибетцев с англичанами неизбежна и что Далай-лама и его правительство не изменят своей позиции «до тех пор, пока тибетские войска не будут разбиты». Лишь в этом случае лхасские правители согласятся заключить мир с англичанами[264]. Прибывший в феврале 1904 г. в Лхасу новый амбань Ю Тай предпринял еще одну попытку убедить Янгхазбенда и Далай-ламу провести переговоры на границе, но, как и его предшественник Ю Ган, потерпел неудачу. Все это позволяет говорить о том, что китайское правительство стремилось избежать обострения отношений с Англией из-за Тибета и прилагало определенные усилия, чтобы добиться мирного урегулирования англо-тибетского конфликта. Не обладая достаточной военной силой, Пекин, по всей видимости, рассчитывал с помощью англичан и их нового договора с тибетцами укрепить свой сюзеренитет над Тибетом.

Что касается России, то ее внимание в описываемый период было всецело приковано к Дальнему Востоку, где назревало военное столкновение с Японией (война началась через два с небольшим месяца после начала военного похода Янгхазбенда). Ухудшению общеполитической обстановки в регионе способствовали два фактора: образование в 1902 г. англо-японского альянса, фактически направленного против России, и срыв царским правительством подписанного весной того же года с Китаем соглашения об эвакуации русских войск из Маньчжурии, поскольку ему не хотелось терять контроля над последней. Таким образом, Англия и Россия поменялись местами: окончание войны с бурами избавило английский империализм от связывающих его затруднений, в то время как руки русских империалистов оказались связанными событиями на Дальнем Востоке (в Корее и Маньчжурии). Россия не могла проводить активной политики в Центральной Азии и тем более в Тибете, как это имело место в 1900–1901 гг., чем не преминул воспользоваться ее главный соперник на азиатском театре. Английская интервенция в Тибет по существу явилась ответом на захват Россией Маньчжурии. К такому выводу склонялись наиболее осведомленные русские дипломаты «на местах» — генконсул в Бомбее В. О. Клемм и новый посланник в Пекине П. М. Лессар. В своей телеграмме в Петербург в середине декабря 1903 г. Лессар подчеркивал два момента, определявших неблагоприятно складывавшуюся для России конъюнктуру в тибетском вопросе: отвлечение русских сил на Дальний Восток и невозможность в связи с тем для России достигнуть «общности действий с Китаем». «Таким образом, — заключал он, — предпринятое нами занятие Маньчжурии может иметь решающее значение для судьбы Тибета и в большей или меньшей степени отозваться на относительном положении обеих держав в Персидском заливе, Сеистане и пр.»[265].

Решение лондонского кабинета об отправке военной экспедиции в Тибет застало царскую дипломатию врасплох, и на первых порах ей пришлось удовлетвориться новыми заверениями Лондона, что экспедиция Янгхазбенда не приведет к оккупации Тибета и учреждению постоянного английского представительства в стране. Гораздо более энергичной была реакция военного ведомства на нарушение англичанами статус-кво в Тибете. Известно, что в январе 1904 г. А. Н. Куропаткин отправил в Лхасу — с личной санкции царя — группу калмыков-разведчиков во главе с подъесаулом Нараном Улановым. В то же время Главный штаб взвешивал возможность посылки в Тибет более солидной военно-дипломатической экспедиции во главе с капитаном П. К. Козловым. Обе эти акции заслуживают более подробного рассмотрения.

Н. Э. Уланов. Рис. худ. Н. В. Юдина с фото нач. 1900-х гг.
Архив А. А. Терентьева

В марте 1903 г. Н. Уланов, закончивший к тому времени курс в Офицерской кавалерийской школе в Петербурге и младший класс Николаевской академии Генштаба, составил проект собственной экспедиции в Тибет. Ее главная цель формулировалась им как «изыскание нового пути» из России в Тибет — через Среднюю Азию. При этом предполагалось тщательно изучить два маршрута: Кульджа — Лхаса и Шигацзе — Яркенд, связывавших Тибет с Китайским Туркестаном. «Последний путь, — писал Уланов в своем проекте, — помимо торгово-промышленного значения, мог бы иметь политико-стратегическое значение как проходящий параллельно границам: английской, непальской, опять английской, вплоть до нашего Туркестанского военного округа». Этот второй маршрут — от Шигацзе на юге Тибета в направлении оз. Бага-Хамар-Нур через Хотан и Яркенд и далее на Ташкент — Уланов предполагал исследовать на обратном пути. Он также собирался произвести маршрутную съемку в Центральном Тибете с целью ее последующей стыковки со съемкой северо-восточной части страны, выполненной Козловым и Казнаковым. Кроме того, Уланов хотел собрать сведения о золотых приисках в Центральном Тибете, их местонахождении, способах добычи золота и т. д. (В преамбуле своего проекта он, между прочим, отметил, что тибетское слитковое золото, привезенное посольством Доржиева и обмененное на рубли на петербургском монетном дворе, исключительно высокого качества.) Участниками экспедиции Уланова должны были стать «буддисты инородцы-военные» — буряты и калмыки, которые, по его мнению, в силу своих этнических и религиозных связей с «туземцами» могли бы «оказать значительную услугу» научному исследованию Центральной Азии, а также способствовать решению задач большой государственной важности в отношении финансовом («открытие новых торговых рынков») и политико-стратегическом («обеспечение нашего положения в Средней Азии»)[266].

Подав свой проект в ИРГО, Уланов продолжил подготовку к экспедиции в Тибет на геодезическом отделении Академии Генштаба. Тем временем (в середине ноября 1903 г.) после того, как в русских газетах появились первые сообщения об экспедиции Янгхазбенда, П. К. Козлов подал докладную записку начальнику военно-статистического отдела Главного штаба. В ней он указывал, что за действиями Англии, формально мотивируемыми ее торговыми интересами, кроются куда более агрессивные планы, осуществление которых нарушило бы интересы «других народов, развивающих свою деятельность во Внутреннем Китае». Главная же опасность, по мнению Козлова, состояла в том, что Англия, добившись «торгового и дипломатического преобладания» в Тибете, смогла бы привлечь на свою сторону «влиятельных членов правящих кругов», а это немедленно бы отразилось на политике тибетского правительства на всем пространстве Азии, населенном буддистами. А посему «необходимо настоять, чтобы Россия в равной мере с Англией участвовала в установлении там (в Тибете. — А. А.) своего дипломатического представительства и чтобы страна перестала быть запретной как для богомольцев России, так и для ее товаров» (!). Для этого, по мнению Козлова, следовало отправить в Лхасу экспедиционный отряд, который с помощью дипломатических переговоров, или «соответственными действиями», склонил бы тибетское правительство к уступчивости, «руководствуясь примером Англии»[267]. Возглавить такой отряд намеревался он сам.

Вскоре Козлов получил возможность изложить свой план лично императору, будучи приглашенным в Зимний дворец на торжественный обед по случаю Георгиевского праздника (26 ноября /9 декабря). А затем проект тибетской экспедиции был доложен военному министру. В целом, надо отметить, что Главный штаб не разделял воинственного настроения Козлова и потому отнесся довольно сдержанно к его предложениям, как о том свидетельствуют инструкции 2-го генерал-квартирмейстера генерал-майора Я. Г. Жилинского составителю доклада, начальнику статистического отдела С. А. Воронину: «Если цель (экспедиции) дипломатическая, в смысле открытия Тибета русским богомольцам и товарам, то для посылки ее необходимо сделать сношение с МИДом, и лицу, поставленному во главе ее, должны быть даны соответствующие полномочия. На экспедицию, казалось бы, нельзя возлагать поручения содействовать действиям против англичан, хотя бы и советами, так как это могло бы повлечь за собой затруднения с Англией». Основная задача — «руководящая идея» — подобной миссии была сформулирована Жилинским следующим образом: «Экспедиция должна добиться для русских тех же привилегий, каких добивается Англия своей экспедицией, но избегать во что бы то ни стало конфликта с Англией»[268].

Посылка в Лхасу отряда казаков во главе с Козловым, несомненно, могла привести к военному столкновению с англичанами, поэтому Куропаткин предпочел не рисковать и отправить сперва на разведку Н. Уланова вместе с небольшой группой калмыков-паломников, возглавляемой буддийским священником, штатным гелюном Потаповской станицы области войска Донского Данбо Ульяновым. 5 декабря Уланов представил Куропаткину краткий проект своей экспедиции. Ее основная задача сводилась исключительно к разведке — «сбору сведений о Тибете». В то же время Уланов предполагал сделать маршрутную съемку главного отрезка пути между Кульджой в Китайском Туркестане (где находилось русское консульство) и Лхасой, представлявшего собой традиционный маршрут алтайских калмыков-буддистов[269]. Таким образом, ему пришлось отказаться от планов большой научной экспедиции ради более насущных задач российской внешней политики. 3 января 1904 г. Куропаткин доложил царю о предполагаемой поездке Уланова в Тибет — «разузнать, что там делается, и особенно, что там делают англичане». Николай II, как свидетельствует запись в дневнике военного министра, «соизволил, чтобы это была частная поездка на свой страх и риск». При этом он приказал посоветовать Уланову «разжечь там тибетцев против англичан», но о таком приказании