Рон Дейкар
Последний поезд. Как вернуть жизнь, когда прежней уже не будет

Введение

Я долго думал, с какого места начинается история о том, как человек возвращается к себе. Не с громкого события, хотя всем кажется, что именно оно и есть начало. Не с удара, не с крика, не с больничной лампы над лицом, не с чьей-то фразы, произнесённой слишком тихо, чтобы она могла выдержать весь смысл. История начинается раньше. С обычного дня, в котором ничего не настораживает.

Ты встаёшь утром, проверяешь телефон, ищешь чистую рубашку, раздражаешься на мелочь, отвечаешь на сообщение не тем тоном, каким хотел бы. Где-то в доме шумит вода. Кто-то торопится. На столе стоит чашка, которую надо бы убрать, но ты оставляешь её на потом. У тебя есть планы на вечер, дела на завтра, обещания на следующую неделю. Ты не думаешь о теле, пока оно слушается. Не думаешь о дыхании, пока оно происходит само. Не думаешь о том, что обычный шаг через порог тоже держится на тысяче незаметных согласий между костями, мышцами, нервами и твоей уверенностью, что мир продолжится.

Я пишу эту книгу не о катастрофе как о событии. Событие всегда занимает слишком много места. Оно любит крупные слова, даты, цифры, заголовки, чужие комментарии. Катастрофа в газетах выглядит как точка: случилось, пострадали, погибли, расследуют. В жизни это не точка. Это длинный коридор, который открывается после того, как все камеры уехали.

В этом коридоре нет музыки. Там плохо пахнет лекарствами, пластиком, потом, страхом и едой из больничной столовой. Там человек учится просить воды. Учится не стыдиться слабости, хотя стыд всё равно приходит первым. Учится ждать, пока подействует обезболивающее. Учится не ненавидеть тех, кто пытается помочь, но делает это не так. Учится терпеть чужие руки на своём теле. Учится засыпать, зная, что утро снова начнётся с боли.

И ещё он учится странной вещи: жить в теле, которое вроде бы его, но ведёт себя как чужое. Я не знаю более точного испытания для гордого человека.

До беды мы часто думаем о себе как о характере. Я такой-то: собранный, раздражительный, надёжный, умный, смешной, упрямый, мягкий, сильный. Мы охотно спорим о взглядах, привычках, решениях. Нам кажется, что жизнь держится на нашей воле. Потом в один день оказывается, что воля не умеет сама поднять руку, если рука не поднимается. Самоуважение не может вдохнуть полной грудью, если рёбра отвечают огнём. Любовь к семье не отменяет трубки, катетеры, швы, железо, винты, бинты и тот унизительный момент, когда взрослый человек ждёт, чтобы его повернули на бок.

Мне не нравится, когда из страдания слишком быстро делают урок. В этом есть что-то нечестное. Человек ещё не успел отдышаться, ещё не понял, что с ним произошло, а рядом уже кто-то готов сказать, что всё было не зря. Я не верю в такую спешку. Боль не обязана немедленно становиться мудростью. Потеря не обязана украшать характер. Некоторые вещи просто ужасны, и точка. Но если человек выжил, ему всё равно приходится как-то жить дальше. И тогда он начинает собирать смысл не потому, что смысл оправдывает случившееся, а потому что без смысла невозможно долго оставаться живым внутри.

Эта книга о таком собирании. Не красивом, не ровном, не всегда достойном. О том, как человек после тяжёлого удара сначала не понимает, где находится, потом понимает и жалеет, что понял, потом злится, потом просит, потом смеётся над чем-то глупым, потом снова падает туда же. О том, как родные становятся рядом, но не могут войти в твою боль. О том, как любовь иногда раздражает. О том, как помощь может быть спасением и напоминанием о беспомощности одновременно. О том, как тело лечится медленнее, чем все надеются, и быстрее, чем кажется в плохие дни.

В источнике, который лёг в основу этой новой книги, меня поразила не сама история аварии, хотя она страшна. Меня поразила точность обычных подробностей. Женщина спешит на поезд. Муж читает новости и вдруг видит строку, которая меняет воздух в доме. Сыновья звонят в больницы. Сосед садится за руль. Врач говорит о травмах сухим языком, потому что иначе, возможно, сам не выдержит. Мать стирает грязь с волос дочери. В какой-то момент человек просит доску, чтобы писать, потому что говорить не может. В другом моменте все ждут самого неловкого признака того, что кишечник снова заработал, и эта неловкость почему-то возвращает в комнату жизнь.

Вот это и есть правда тяжёлого восстановления: трагедия никогда не идёт одна. Рядом с ней всегда стоит быт. Больница, счета, парковка, зарядка для телефона, кто заберёт детей, что сказать начальнику, где найти чистую футболку, почему медсестра не приходит, почему в комнате холодно, почему снова жарко, почему так долго, почему именно я, почему не я, почему он, почему они. Большие вопросы стоят рядом с маленькими, и маленькие иногда мучают сильнее.

Я буду писать от мужского лица, потому что так проще держать выбранный голос этой книги. Но речь не о мужской стойкости и не о женской. Боль не делает таких различий. Она одинаково умеет снимать с человека лишнее. Она быстро выясняет, где в нас настоящая опора, а где только привычка держаться на виду хорошо.

Мне важно не сделать из этого текста гладкую историю победы. В реальной жизни выздоровление редко похоже на лестницу, где каждая ступень выше предыдущей. Чаще это плохая дорога после дождя: шаг вперёд, нога в грязи, ещё шаг, потом откат, потом неожиданно ясное утро, потом снова яма. Вчера ты впервые смог сесть. Сегодня не можешь поднять голову. Вчера тебе казалось, что всё пойдёт быстрее. Сегодня врач произносит новое слово, и ты понимаешь, что твоё тело приготовило ещё один неприятный сюрприз.

Самое трудное в таких историях не описать боль. Боль, если её описывать прямо, быстро превращается в шум. Самое трудное показать, что происходит с человеком, когда боль становится средой. Когда она не событие, а погода. Когда она влияет на разговоры, решения, брак, дружбу, веру, работу, память, сон, чувство юмора и даже на то, как ты смотришь на собственную руку.

Я не врач и не собираюсь притворяться врачом. В этой книге будет медицина, но не медицинский справочник. Будут травмы, операции, лекарства, страх инфекции, неподвижность, дыхание через боль, зависимость от обезболивающих, возвращение к движению. Но меня больше интересует не схема лечения, а то, что происходит с человеком между назначениями. Между обходами врачей. Между «надо потерпеть» и «я больше не могу». Между сочувствием и раздражением. Между надеждой, которую все вокруг произносят вслух, и страхом, который каждый носит отдельно.

У тяжёлой травмы есть ещё одна неприятная особенность: она меняет не только пострадавшего. Она разбрасывает осколки по всей семье. Один человек лежит на больничной кровати, но спать перестают многие. Один человек учится заново садиться, но дети учатся жить с новостью, которую им никто не умеет объяснить. Муж или жена вдруг становятся переводчиком между врачами, родственниками, страховыми бумагами, соседями, работой и собственным ужасом. Родители снова смотрят на взрослого сына или дочь как на ребёнка, которого надо защитить, хотя защитить уже поздно.

После беды все хотят быть полезными. Это правильно. И всё же у помощи есть свой острый край. Человек приносит суп, потому что не знает, что ещё принести. Пишет «держитесь», потому что других слов нет. Стоит рядом и улыбается, потому что плакать в комнате нельзя. Иногда такая помощь спасает. Иногда раздражает. Иногда и то и другое в одну минуту. Я не хочу высмеивать неловкость заботы. Без неё люди бы не выживали. Но мне хочется сказать честно: в кризисе почти никто не умеет вести себя правильно. Все импровизируют.

Есть слово «восстановление». Оно звучит аккуратно, почти деловито. Как будто был предмет, его разбили, потом склеили, и он снова стал прежним. В человеческой жизни так не бывает. После тяжёлой травмы прежним не становишься. Можно стать живым, ходячим, работающим, смеющимся, любящим. Можно снова спорить из-за пустяков и радоваться обычному дню. Можно даже стать спокойнее или сильнее в некоторых местах. Но прежняя версия остаётся там, до. С ней приходится попрощаться не сразу. Иногда годы уходят на то, чтобы перестать торговаться с прошлым.

Я не уверен, что человек когда-нибудь полностью принимает своё «после». В одни дни да. В другие дни он видит старую фотографию, вспоминает лёгкость в теле, прежнюю независимость, и внутри что-то сжимается. Потом проходит. Или не проходит. Потом надо готовить ужин, отвечать на письмо, идти на приём, помогать ребёнку, платить за парковку. Жизнь не спрашивает, готов ли ты продолжать. Она просто продолжает.

Эта книга начинается с обычного вечера. С дороги домой. С человека, который не знает, что его семья уже через несколько часов будет искать его по больницам. С последнего сообщения, на которое ещё можно ответить легко. С того места, где спокойная жизнь и катастрофа стоят рядом, но человек видит только спокойную жизнь.

Я хочу задержаться именно там. Потому что почти вся правда о внезапной беде спрятана в этом расстоянии между «ещё всё нормально» и «уже ничего не нормально». Оно короткое. Иногда несколько секунд. Но потом человек годами возвращается к нему мысленно и спрашивает себя: что я чувствовал? что заметил? мог ли я понять? почему я не остался дома? почему сел именно туда? почему выжил?

На большинство этих вопросов нет ответа. И всё же мы задаём их снова. Не потому, что ответы где-то спрятаны, а потому что так разум пытается построить мост через обрыв. Пусть даже мост выходит кривой, шаткий, местами смешной. По нему всё равно надо идти.

Дорога, которая ещё ничего не знает

Я ненавижу пустые места в памяти. Не те, где забыл, куда положил ключи, или зачем открыл холодильник. С такими провалами можно жить, над ними даже удобно шутить. Я говорю о другом. О чёрном промежутке там, где, по всем законам человеческой справедливости, должна была остаться хоть какая-то отметина. Звук. Запах. Чьё-то лицо. Голос человека, который наклонился ко мне первым. Собственная мысль, пусть самая глупая. Хоть что-нибудь.

Но там ничего нет.

Я знаю, что со мной случилось, потому что потом мне рассказали. Потому что есть отчёты, фотографии, записи врачей, чужие свидетельства, газетные строки. Я могу разложить всё по минутам, назвать скорость, место, порядок действий, список травм, имена людей, которые в ту ночь бежали туда, куда нормальный человек не побежит. И всё равно в самой середине моей истории стоит пустота. Она не драматичная. Она просто пустая. Как комната после переезда, где на стене остались следы от картин.

Люди часто говорят, что, может быть, так лучше. Не помнить удар. Не помнить страх. Не помнить тело в тот момент, когда оно перестало подчиняться привычному миру. Возможно, они правы. Я не спорю. Но в этой утешительной фразе есть то, чего они не слышат. Когда ты не помнишь главного события своей жизни, ты как будто опаздываешь на собственную судьбу. Все вокруг знают, что с тобой произошло, а ты приходишь позже, в больничной рубашке, с трубками, с чужими словами во рту, и спрашиваешь: что было?

Мне приходится начинать раньше. С того вечера, когда всё ещё было целым.

День был длинный, но не какой-то особенный. Таких дней у меня было много. Рано встал, быстро собрался, проверил документы, ответил на несколько сообщений, поймал поезд, провёл встречу, выступил, улыбнулся людям, сказал правильные слова, задержался после мероприятия, потому что всегда кто-то подходит с вопросом уже у выхода. Я умел жить в таком ритме. Даже любил его, хотя дома иногда ворчали, что я опять в дороге. В поездках была ясность: расписание, билеты, залы ожидания, короткие разговоры, чемодан, телефон, ноутбук, привычка спать где получится и есть что придётся.

Работа давала мне чувство направления. Не счастья каждую минуту, конечно. Это было бы неправдой. Но направления. Мне казалось, что я делаю нечто полезное, участвую в делах, которые имеют вес за пределами моей кухни, моей улицы, моего удобного круга. Я любил сложные разговоры о том, как устроены решения, деньги, помощь, ответственность. Любил людей, которые умеют спорить по делу и не прячутся за красивыми фразами. Любил ощущение, что день прожит не зря, даже если к вечеру ноги гудят, а голова требует тишины.

Тем вечером я спешил домой.

Вокзал в поздний час всегда похож на место, где день уже закончился, но ночь ещё не вступила в права. Огромный зал кажется слишком большим для тех немногих людей, которые в нём остались. Камень под ногами отдаёт шаги чуть громче, чем надо. Свет висит сверху без всякой нежности. Кто-то смотрит в телефон. Кто-то держит кофе. Кто-то сидит так неподвижно, будто экономит силы для следующего отрезка пути.

Я помню, как ускорил шаг. Ремень сумки тянул плечо, портфель бил по бедру, и я злился на себя за то, что снова вышел впритык. Эта злость была обычной, домашней, безопасной. Та самая злость, которую можно позволить себе, когда мир ещё не показал, что умеет злиться сильнее.

У пути уже стояла очередь. Я увидел людей и выдохнул. Не опоздал. Всё нормально. Встал за кем-то, за мной сразу кто-то встал ещё. Я машинально оглянулся и заметил женщину с тёмными волосами, уверенную, собранную, из тех, кто умеет держать лицо после длинного дня. Я не знал её имени. Тогда это ничего не значило. Мы почти никогда не знаем имён людей, которые оказываются рядом с нами в поворотные минуты. Они входят в нашу историю без представления.

Билет был в первый вагон. Я прошёл внутрь, поставил портфель наверх, выбрал место у прохода. Мне надо было выходить скоро, поэтому я не стал устраиваться у окна. Вагон казался полупустым. Несколько пассажиров, рассеянных по сиденьям, тихий свет, тот особый запах поезда, в котором смешаны металл, ткань, чужие духи и усталость. Я сел, достал телефон, проверил сообщения.

Дома меня ждали. Это теперь я понимаю, какой вес имеет такая простая фраза. Тогда она была фоном. Дома ждут, потому что ты муж, отец, человек с ключами, с привычками, с обещанием вернуться к определённому часу. Дома кто-то смотрит игру, кто-то спорит, кто-то уже в кровати, кто-то оставил свет в прихожей. Ты пишешь: буду в 22:25. Тебе отвечают: увидимся. И всё. Никакой музыки, никакого знака, никакого внутреннего предупреждения.

Я написал время прибытия. Убрал телефон.

Потом встал, чтобы достать что-то из портфеля. Кажется, хотел почитать. Может быть, проверить бумаги. Эта деталь стала для меня почти навязчивой. Если бы я не встал. Если бы остался сидеть. Если бы сел на другое место. Если бы задержался у выхода после встречи ещё на пять минут. Если бы поехал другим поездом. Так начинается бесполезная арифметика после беды. Человек берёт один случайный жест и пытается сделать из него причину. Но жизнь не бухгалтерия. Она не выдаёт ведомость, где видно, какая строчка привела к боли.

Поезд пошёл быстрее. Я заметил это не как опасность, а как приятную мелочь. Может, приедем раньше. Я даже успел обрадоваться. Обычная человеческая глупость: мы радуемся скорости, пока скорость служит нам.

Потом вагон качнуло. Сначала неприятно, потом сильнее. Я держался за полку или поручень, уже не помню точно, только помню усилие в руках. Тело поняло раньше головы, что что-то не так. Это странная вещь: мысль ещё ищет объяснение, а мышцы уже цепляются. Вагон качнулся снова. Я раздражённо подумал, что не могу отпустить руку и достать портфель. И тут раздражение сменилось тем холодным чувством, которое приходит, когда привычный мир начинает вести себя неправильно.

Поезд не должен так наклоняться.

Эта мысль была слишком простой, почти детской. Поезд не должен так наклоняться. Дом не должен исчезать. Земля не должна подниматься к окну. Взрослый ум за долю секунды перебирает варианты и отбрасывает их, потому что ни один не подходит. Это не может происходить. Значит, происходит.

Я помню собственный крик.

После него ничего.

Дальше моя история уходит от меня к другим людям. К тем, кто видел, слышал, бежал, звонил, искал, вытаскивал, принимал решения. Я могу только вернуться к ним позже и собрать рассказ из их рук. В этом есть боль, но есть и благодарность. Когда у человека отнимается память о спасении, ему остаётся верить свидетельствам. А это уже другой вид зависимости. Не от лекарства, не от аппарата, не от чужих рук, которые переворачивают тебя на кровати. Зависимость от чужой памяти.

Позже я узнал, что поезд вошёл в поворот слишком быстро. Не просто быстрее удобного, а быстрее допустимого. Сухие цифры ужасны именно своей сухостью. Они не дрожат. Они не плачут. Они говорят: скорость была такой-то, ограничение таким-то, торможение началось слишком поздно, вагоны сошли с рельсов. В цифрах нет крика. Нет тел. Нет человека, который сидел у окна и думал о свадьбе. Нет мужчины, который ехал домой к ребёнку. Нет женщины, которую потом будут искать по больницам без имени.

Я много раз смотрел на фотографии последствий. Не сразу. Сначала мне не хватало сил даже на собственное тело, куда уж там на искорёженный металл. Потом я всё-таки посмотрел. С высоты вагоны лежат странно, почти нелепо, как игрушки, которые разозлённый ребёнок швырнул на пол. Только это не игрушки. Один вагон уже не похож на вагон. Металл смят, сиденья вырваны, вещи разбросаны, земля перемешана с тем, что ещё недавно было чьим-то порядком.

Я был в первом вагоне.

Когда мне сказали это потом, я долго не мог соединить две вещи: я был там и я жив. Не в высоком смысле, не в религиозном, не в газетном. Просто не мог. Есть факты, которые разум принимает, но тело не верит. Оно будто спрашивает: если ты был там, почему ты здесь? А если ты здесь, как ты мог быть там?

Я не знаю, кто нашёл меня. Это мучает меня до сих пор. Не каждый день, конечно. Человек не может каждый день жить на такой глубине благодарности, он бы сгорел. Но иногда, в самый обычный момент, я думаю о том, что кто-то в ту ночь склонился надо мной. Может быть, увидел лицо в грязи. Может быть, услышал дыхание. Может быть, подумал, что я уже не жилец, но всё равно сделал то, что должен был сделать. Наложил кислород. Позвал кого-то. Поднял. Передал дальше.

Я хотел бы знать его имя. Или её имя. Хотел бы сказать: я здесь. Я ел сегодня завтрак. Я спорил с сыном. Я смеялся над глупой шуткой. Я снова ходил по улице, пусть не так быстро, как раньше. Всё это есть ещё и потому, что вы не прошли мимо.

Но имени у меня нет. Только пустое место.

Пока я лежал где-то среди обломков, мой телефон лежал отдельно. В нём продолжала жить моя нормальная жизнь. Сообщения, контакты, фотографии, расписание, переписка с домом. Телефон звонил. Муж пытался дозвониться. Я представляю этот звук теперь лучше, чем саму аварию: звонок где-то в грязи, под обломками, в сумке, которую никто ещё не нашёл. Маленькая настойчивая трель среди хаоса. Как будто прежняя жизнь всё ещё требовала ответа.

Дома в это время новость пришла сначала как строка на экране. Так часто начинается беда для тех, кто не был рядом. Не с сирены, не с крови, а с заголовка. Человек сидит в кресле, читает новости, ещё не понимает, что сейчас новость выйдет из телефона и войдёт в его дом. Название поезда. Город. Слова «сошёл с рельсов». И дальше та особая тишина, когда сердце уже всё знает, а разум ещё торгуется.

Он позвонил мне. Потом ещё раз. Потом написал. Потом проверил, где телефон. На карте маленькая точка стояла возле путей. Она не двигалась.

В этом месте я всегда задерживаюсь. Маленькая точка. Весь человек, вся семья, все годы брака, все ссоры, поездки, дети, покупки, усталость, привычка слышать друг друга из соседней комнаты - всё сжалось до значка на экране. Точка не двигалась, и он смотрел на неё, обновлял, ждал, что она одумается и поедет дальше. Но точка стояла.

Наша старшая привычка в беде - отрицать. Не грубо, не глупо, а отчаянно. Может, это не тот поезд. Может, телефон выпал. Может, авария несерьёзная. Может, она помогает другим и поэтому не отвечает. Может, сеть плохая. Может, сейчас перезвонит. Человек в такие минуты не врёт себе, он пытается купить несколько секунд, чтобы не рухнуть сразу.

Потом в дом вошли дети. Или, точнее, беда вошла в детство.

Я не был там и знаю это с чужих слов, но некоторые сцены я вижу почти ясно. Старший сын, ещё подросток, но уже с лицом человека, которому пришлось резко повзрослеть. Средний, не желающий верить, потому что новость слишком большая для комнаты. Младший, который спит и пока ничего не знает. Взрослые любят думать, что могут дозировать правду для детей. Иногда могут. А иногда правда уже стоит в прихожей, и у неё нет терпения.

Сыновья стали звонить по больницам. Это трудно произнести спокойно. Дети звонили по больницам и спрашивали мать по имени. В этом есть что-то почти невыносимое. Не потому, что они сделали что-то неправильное. Наоборот, они делали всё, что могли. Невыносимо, что мир поставил их в такое положение. Вчера они могли спорить из-за ерунды, лениться, смотреть видео, злиться на просьбу убрать за собой. Сегодня они произносили фамилию матери незнакомым людям на другом конце провода.

Муж поехал искать меня. Его повёз сосед. В таких историях соседи вдруг перестают быть людьми из соседних домов и становятся частью спасательной системы, которую никто заранее не проектировал. Один садится за руль. Другой остаётся с детьми. Кто-то звонит, кто-то приносит еду, кто-то просто стоит рядом, потому что стоять рядом тоже работа, если человек на грани.

Они приехали к месту аварии, но место аварии не похоже на место, где можно что-то понять. Там много света, машин, людей в форме, лент, команд, запахов, криков, ожидания. Там все что-то делают, но тому, кто ищет одного человека, кажется, что никто не делает главного. Где список? Куда везли раненых? Кто отвечает? Почему меня отправляют туда, потом обратно? Почему все говорят так, будто у меня есть время?

В беде особенно страшна не только опасность. Страшна организация, которая не успевает за человеческим ужасом. Для системы ты один из многих родственников. Для себя ты единственный человек на земле, который ищет свою жену, мужа, сына, мать. Система говорит: подождите. Тело отвечает: я не могу ждать.

Они ходили от одного пункта к другому. Церковь. Школа. Больницы. Списки, которых нет или которые нельзя показать. Люди в коридорах. Пострадавшие с повязками, грязью, кровью. Автобусы. Волонтёры, предлагающие бутерброд, потому что это всё, что у них есть. И человек, который всё сильнее понимает: если она не среди тех, кто может назвать своё имя, значит, она либо слишком тяжело ранена, либо мертва.

Я думаю о нём в тот момент чаще, чем он знает. Он потом рассказывал об этом с нервным смехом, с деталями, с раздражением на нелепость, на чужую холодность, на красные светофоры, на людей, играющих ночью в баскетбол, будто мир не обязан остановиться. Но под всем этим был один голый страх: что он вернётся домой без ответа или с ответом, который нельзя будет произнести детям.

В такие ночи человек молится даже если не умеет. Не обязательно красивыми словами. Скорее обрывками. Пусть будет жива. Пусть будет ранена, только жива. Господи, пусть будет больница, операция, что угодно, только не мешок, не список, не звонок, после которого надо сесть на пол.

Меня нашли под именем, которого у меня никогда не было: неопознанная женщина. В больнице это нужно. Документальное имя для тела, которое пока не может сказать своё. В этом есть холодная практичность, и я понимаю её. Но когда я думаю о себе как о «неопознанной женщине», мне становится не по себе. У человека есть детские прозвища, подпись, рабочая почта, голос, любимая кружка, трое детей, шрамы от старых падений, привычка смеяться в неподходящий момент. А потом он лежит под временным именем, и вся его биография недоступна, пока кто-то не придёт и не узнает браслет, кольцо, часы, лицо под отёком.

Меня перевезли из первой больницы в другую, более подготовленную к тяжёлым травмам. Я этого не помню. Врачебные записи говорят: переломы, разрывы, внутреннее кровотечение, повреждения органов, нестабильный таз, грудная клетка, дыхание, операция. Бумага выдерживает такие слова легко. Родные нет.

Когда муж наконец оказался перед женщиной, которую ему нужно было узнать, он не был уверен. Я не обижаюсь на это. Иногда меня спрашивают, каково знать, что тебя не узнали. Нормально. Живой человек после такого не похож на себя. Отёк, грязь, кровь, трубки, воротник, повязки, закрытые глаза, чужая неподвижность. Любовь не делает мужа экспертом по распознаванию лица, которое почти скрыто травмой. Любовь делает другое: он остаётся, даже когда боится ошибиться.

Сосед сказал, что это я. По бровям, кажется. Эта деталь до сих пор кажется мне странно нежной. Не по документам, не по отпечаткам, не по голосу. По бровям. Потом были вещи: испачканная одежда, кольца, часы, браслет. Предметы, которые ещё утром были просто предметами, стали доказательствами жизни. Он увидел их и понял: нашёл.

Дома в это время сын получил сообщение: нашли, жива. Я не видела, как он упал на траву и заплакал. Мне рассказали. И я каждый раз думаю, что в этой фразе было слишком много для детского сердца. «Нашли» значит, что до этого могла исчезнуть. «Жива» значит, что до этого могла умереть. Ребёнок слышит не только хорошую новость. Он слышит весь ужас, который стоял за ней.

А я ничего не знала.

Это одно из самых странных несовпадений в травме. Для семьи ночь уже стала легендой, кошмаром, проверкой, историей, которую будут пересказывать с разными подробностями. Для меня её не было. Я не искала себя. Не боялась за детей. Не молилась. Не звонила. Не выбирала больницу. Не смотрела на карту. Я просто исчезла из собственной жизни и появилась позже в палате.

Первые дни сознание возвращалось не как свет, который включили, а как плохо настроенный радиоприёмник. То ловит волну, то шипит. Лица возникали надо мной и пропадали. Голоса говорили, что я в больнице, что поезд попал в аварию, что я сильно пострадал. Я понимал и тут же терял понимание. Меня как будто вытаскивали на поверхность, а потом снова отпускали вниз.

Во рту была трубка. Это я помню телом, даже если не помню последовательность. Невозможность говорить - отдельное унижение. Мы привыкли думать, что речь принадлежит нам. Хочешь сказать - говоришь. Просишь, споришь, шутишь, командуешь, жалуешься. А тут мысль есть, вопрос есть, страх есть, а выхода нет. Тебе предлагают моргать: один раз да, два раза нет. Взрослая жизнь сужается до век.

Мне объясняли травмы. Не сразу все, наверное, и не тем языком, которым потом говорили врачи между собой. Что-то про рёбра, таз, позвоночник, органы, лёгкие, операции. Хорошая новость: я не парализован. Это все повторяли так, будто эта фраза должна была сама удержать меня на плаву. И она действительно была огромной. Только рядом с ней стояли другие факты, слишком тяжёлые для первого понимания.

Я пытался спросить: со мной всё будет нормально?

Вопрос звучал слабее, чем то, что внутри него было. Не «выживу ли я» даже. Не «буду ли ходить». А именно: есть ли ещё я? Тот, кто утром сам застёгивал рубашку, держал кофе, писал сообщения, решал рабочие вопросы, раздражался на расписание. Или теперь вместо него кто-то другой, лежащий, зафиксированный, открытый чужим взглядам и рукам.

Мне говорили: ты жив. Это чудо. Ты не парализован. Ты будешь бороться. Всё это было правдой. Но я хотел услышать простое «да». Да, ты в порядке. Да, всё вернётся. Да, это плохой сон. Никто не мог сказать честно такую фразу. Поэтому говорили о чуде.

Чудо - тяжёлое слово. Оно вроде бы должно утешать, но в больнице иногда давит. Если твоё спасение чудо, значит, ты был очень близко к смерти. Если все называют твоё состояние чудом, значит, обычных слов уже не хватает. А человеку в первые дни нужны не великие слова. Ему нужно, чтобы кто-то поправил подушку, смочил губы, объяснил, почему болит именно здесь, и сказал, сколько ещё терпеть до следующей дозы лекарства.

Тело моё было не телом, а территорией, на которой работали разные специалисты. Хирурги, ортопеды, травматологи, медсёстры, техники, люди с аппаратами, люди с перчатками, люди с вопросами. У каждого был свой участок. Один смотрел дыхание. Другой живот. Третий таз. Четвёртый трубки. Пятый показатели. Мне казалось, что я лежу под картой с множеством флажков, и каждый флажок означает новую опасность.

Потом мне рассказывали, что таз был нестабилен, что внутренние органы оказались повреждены, что диафрагма порвалась, что рёбра были разбиты, что лёгкие не справлялись, что риск инфекции был огромный. Я слушал и не мог поверить, что речь обо мне. В обычной жизни слово «таз» звучит почти смешно, бытово, как что-то из школьного кабинета анатомии. А потом выясняется, что если эта костяная конструкция разрушена, вся вертикальность человека поставлена под вопрос.

Есть особая беспомощность в том, что ты не видишь себя. Шея зафиксирована, голова не поворачивается, ниже подбородка чужая страна. Тебе говорят, что там швы, повязки, внешняя конструкция, трубки, синяки, разрезы. Но ты не видишь. Может быть, это к лучшему. А может, от этого тело кажется ещё более чужим. Оно где-то там, за пределами взгляда, и за него отвечают другие.

Моя семья приехала. Это тоже сначала казалось сном. Люди, которых трудно собрать в одной комнате даже на праздник, вдруг стоят вокруг больничной кровати. Значит, дело плохо. Взрослый человек очень быстро считывает такие вещи. Никто не говорит прямо, но состав присутствующих выдаёт масштаб беды. Если приехали все, значит, они боялись не успеть.

Мать гладила меня по голове. Отец стоял рядом. Братья спрашивали врачей тем тоном, каким врачи спрашивают врачей, когда пытаются не быть родственниками. Сестра смотрела так, будто держала внутри себя слишком много слов. Муж был рядом, но и не рядом: он то входил в комнату, то выходил звонить, решать, объяснять, связывать мой новый больничный мир с прежним миром дома.

Я не сразу понял, как много людей уже живёт моей болью. Для меня всё было в палате. Для них - ещё и дети, работа, звонки, перелёты, гостиница, новости, вопросы, соседи, начальство, юристы, страх, усталость. Иногда больной, если он в сознании, думает, что всё самое тяжёлое происходит с ним. В физическом смысле это часто правда. Но вокруг его кровати другие люди тоже ломаются, только без рентгеновского снимка.

Первые дни все старались быть бодрыми. Это я оценил позже. Тогда мне казалось, что они просто не понимают, насколько мне плохо. Они улыбались, шутили, говорили уверенно, не плакали при мне. А я лежал и думал: почему они такие спокойные? Потом понял: они не были спокойными. Они работали спокойными. Это разный труд.

Когда в палате нельзя плакать, слёзы уходят в коридор, в машину, в душ, в телефонный разговор, в гостиничный номер. Человек возвращается к кровати уже с другим лицом и говорит: всё идёт нормально. Хотя слово «нормально» в реанимации означает только то, что за последние пять минут не случилось новой беды.

Я постепенно узнавал, что в аварии погибли люди. Сначала мне не хотели говорить. Я понимаю почему. Родные боялись, что вина, страх, отчаяние, чужая смерть придавят меня сильнее лекарств. Но я чувствовал, что от меня что-то скрывают. Это очень неприятное чувство для человека, который и так потерял власть над телом. Когда ты не можешь встать, повернуться, говорить нормально, а тебе ещё и не отвечают прямо, внутри поднимается злость. Не красивая, не благородная. Обычная злость больного человека: скажите мне правду, потому что это моя жизнь.

Когда я узнал про погибших, авария стала другой. До этого она была объяснением моего состояния. Поезд сошёл с рельсов, я пострадал. После этой новости она стала общей трагедией, в которой моё выживание стояло рядом с чужой смертью. Это соседство невозможно привести в порядок. Почему я? Почему не они? Почему они? Так нельзя спрашивать у мира, но человек всё равно спрашивает.

Вина выжившего редко приходит как ясная мысль. Она скорее просачивается. Ты радуешься, что можешь пошевелить пальцами, и тут же вспоминаешь, что кто-то уже ничего не пошевелит. Ты слышишь от врача хорошие новости и думаешь о семьях, которым в ту же ночь сказали совсем другое. Ты хочешь выздороветь, но радость кажется почти неприличной. И всё же надо хотеть. Иначе смерть заберёт больше, чем уже забрала.

В больнице меня больше всего удивляло, как рядом существуют ужас и смешное. Не смешное как развлечение, а смешное как щель, через которую входит воздух. Кто-то не так понял мою записку. Кто-то принёс слишком маленькую доску для письма. Кто-то пытался угадать, что я хочу сказать, и угадывал всё, кроме нужного. Я злился, потом сам смеялся. Смех в реанимации звучит странно, почти неприлично, но без него человек превращается только в диагноз.

Пока во рту была трубка, я писал. Сначала плохо, левой рукой, потому что правая была зафиксирована. Буквы дрожали, слова не помещались. Мне хотелось сказать сразу много, а доска позволяла только обрывки. Жарко. Больно. Вода. Дети. Что случилось. Кто умер. Когда домой. Почему так. Где телефон. Позовите медсестру. Не угадывайте, дайте дописать.

Эта доска стала маленьким островом власти. Смешно звучит, но это правда. Когда всё решают другие, возможность написать «мне жарко» и увидеть, что кто-то включает вентилятор, возвращает часть человеческого достоинства. Не потому, что вентилятор великое дело. Потому что твоё желание снова имеет последствия.

Позже я часто думал: тяжело больному человеку нужны не только лекарства и операции. Ему нужны способы влиять на ближайшие десять минут. Выбрать музыку. Попросить тише. Сказать, что одеяло давит. Отказаться от лишнего посетителя. Узнать правду о процедуре. Задать вопрос. Потребовать большую доску, если маленькая не годится. В этих мелочах человек заново доказывает себе, что он ещё не вещь.

Ночи были хуже дней. Днём вокруг кто-то двигался, разговаривал, входил, выходил. Свет, обходы, родственники, вопросы. Ночью боль становилась громче. Больница не засыпает, но в ней появляется другая тишина. Аппараты пищат, где-то катят тележку, за стеной кто-то зовёт медсестру, в коридоре коротко смеются. Ты лежишь и понимаешь, что все эти звуки принадлежат миру, в котором люди могут ходить.

Каждое утро начиналось с тела. Не с мыслей, не с планов, не с новостей. С тела. Оно заявляло о себе сразу, грубо, без вступления. Рёбра, живот, спина, таз, горло, кожа под лентами, места, где входили трубки. Я старался дышать неглубоко, потому что глубокий вдох стоил слишком дорого. Обезболивание помогало, но не делало меня свободным. Оно только отодвигало край, за которым уже нельзя думать.

Есть боль, с которой можно разговаривать. Она сидит рядом и ворчит. Есть боль, которая забирает язык. В такие минуты человек становится очень простым. Ему не нужны размышления о смысле. Ему нужно, чтобы прошло ещё десять минут. Потом ещё десять. Иногда вся вера, вся любовь к семье, вся сила характера сводятся к этому: дотянуть до следующей дозы, до следующего вдоха, до следующего поворота медсестры в дверях.

Меня переворачивали, мыли, меняли повязки. Писать об этом неприятно, но не писать нечестно. Восстановление состоит не только из благородных сцен, где человек мужественно смотрит в окно. Оно состоит из процедур, стыда, боли, чужих рук, запахов, мокрых простыней, просьб, которые раньше казались невозможными. Тело, которое в обычной жизни прикрыто одеждой и привычкой, становится рабочим местом для других людей.

Большинство медсестёр были добры. Некоторые были усталы. Некоторые говорили между собой о своих делах, пока причиняли мне необходимую боль. Я понимал, что для них это смена, работа, ещё один пациент, ещё одна перевязка. Но для меня каждое такое движение было событием. Мне хотелось, чтобы мир на эти минуты становился торжественным, как операционная. А мир оставался обычным. Кто-то обсуждал аренду квартиры. Кто-то смену. Кто-то собаку. И я лежал, стиснув зубы, и думал: как странно, что моя пытка происходит внутри чужого будня.

Тогда я начал понимать одиночество травмы. Родные могут сидеть рядом, держать за руку, молиться, шутить, ночевать в кресле. Это спасает. Но никто не может войти внутрь твоего тела вместо тебя. Никто не может отболеть один час за тебя, чтобы ты поспал. Никто не может сделать вдох твоими рёбрами. Любовь подходит к самой границе кожи и останавливается.

От этого не надо делать красивый вывод. Это просто факт. И он тяжёлый.

В какой-то момент рядом с болью появилась отстранённость. Я мог смотреть в одну точку и будто уходить из комнаты. Не полностью, конечно. Но достаточно, чтобы всё стало дальше: голоса, свет, собственное тело. Сначала это пугало. Потом я понял, что мозг ищет убежище. Если нельзя выйти ногами, он выходит вниманием. Это не победа и не слабость. Это способ пережить то, что иначе слишком много.

Иногда я молился. Не так, как молятся в спокойные дни, когда слова подбираются красиво и человек ещё слышит себя со стороны. В больнице молитва была короче. Помоги. Дай выдержать. Не оставляй. Ещё минуту. Мне не хотелось спорить о богословии. Я просто нуждался в ком-то, кто больше палаты, больше боли, больше моего страха. Когда почти всё отнято, молитва остаётся действием, которое никто не может сделать за тебя и никто не может запретить.

Детей ко мне сначала не пускали. Взрослые решали, что так лучше. Я тоже соглашался, потом не соглашался, потом снова боялся их напугать. Как показать ребёнку мать или отца в таком виде? Как объяснить железо, трубки, синяки, голос, который стал чужим? Но как не показать, если ребёнок уже представляет себе худшее? Иногда защита превращается в новую форму страха.

Когда я наконец увидел их, комната изменилась. Не стала лёгкой, нет. Я всё ещё был в больнице. Но в палату вошла моя жизнь до аварии. Высокий старший, старающийся держаться. Средний, внимательный к деталям, потому что детали дают опору. Младший, который смотрит на мониторы и говорит серьёзным голосом, что показатели хорошие. Я засмеялся, насколько мог. В этой фразе было всё детское мужество мира. Он не мог починить меня, поэтому решил проверить цифры.

Я хотел утешить их, а сил едва хватало говорить. Родитель в больничной кровати сталкивается с жестокой переменой ролей. Ты привык быть тем, кто объясняет, защищает, закрывает дверь от сквозняка, проверяет температуру, напоминает про куртку. А теперь дети стоят у твоей кровати и стараются не плакать, чтобы тебе было легче. В этот момент больнее всего не рёбра.

После их ухода я был измотан, но во мне что-то выпрямилось. Не физически. Физически я был всё тем же человеком, которого надо было поднимать с помощью больничного устройства, похожего на механизм для перемещения огромного животного. Но внутри стало яснее: я должен возвращаться не к абстрактной жизни, а к ним. К их голосам, вопросам, раздражающим привычкам, будущим ссорам, выпускным, играм, ужинам, беспорядку, дверям, хлопающим в доме.

Восстановление часто описывают как личное дело. Человек борется, человек преодолевает, человек идёт. Это удобно для рассказа. На деле человек идёт потому, что вокруг него множество людей держат канаты. Родные, врачи, медсёстры, соседи, друзья, коллеги, даже незнакомцы, которые однажды помолились или принесли еду. Но идти всё равно приходится ему. Никто не может пройти за него расстояние от кровати до кресла, от кресла до ходунков, от ходунков до двери.

Тогда я ещё не знал, сколько будет впереди. Не знал про месяцы боли, про откаты, про злость на собственное тело, про усталость близких, про страх лекарств, про странную вину, когда всем надоело слушать о твоём восстановлении, а тебе всё ещё больно. Не знал, что выписка из больницы не конец, а начало другой главы. Не знал, что вернуться домой и вернуться к себе - разные вещи.

В первые дни горизонт был короче. Дожить до утра. Пережить перевязку. Сесть. Сделать вдох глубже. Не испугаться новой процедуры. Уснуть. Проснуться. Написать на доске нужное слово. Увидеть детей. Услышать, что инфекция не победила. Узнать, что ноги двигаются. Поверить врачу на полчаса, потом снова сомневаться.

Я начал понимать, что жизнь после внезапной беды собирается не большими решениями, а мелкими подтверждениями. Я могу моргнуть. Я могу написать. Я могу попросить. Я могу терпеть ещё немного. Я могу смеяться. Я могу злиться. Я могу хотеть домой. Я могу бояться. Я могу быть благодарным и несчастным в один и тот же день. Я могу не знать, зачем выжил, и всё равно делать следующий вдох.

Самое обычное мгновение на вокзале разделило мою жизнь на до и после. Но само «после» началось не с громкого обещания победить. Оно началось с грязи в волосах, с чужого имени на больничной бирке, с мужа, который узнаёт браслет, с сына, падающего на траву от сообщения, с белой доски, на которой дрожащей рукой можно написать первое требование к миру.

Жизнь не вернулась ко мне сразу. Она возвращалась мелкими порциями. Через воду на губах. Через свет из окна. Через смешную фразу ребёнка. Через руку матери в волосах. Через боль, которая не исчезала, но иногда отступала на шаг. Через ночную молитву без красивых слов. Через чужую память о том, что я не помнил.

Я всё ещё ненавижу эту пустоту в середине. Но теперь рядом с ней стоят другие вещи. Люди, которые искали. Люди, которые нашли. Люди, которые не дали моему отсутствию стать окончательным. И если уж моя история начинается с того, чего я не помню, пусть первая глава будет о них тоже. Потому что человек выживает не только своим сердцем, лёгкими и костями. Иногда он выживает потому, что кто-то другой в нужную ночь отказывается остановиться.

Когда тебя ищут

Я не помню, как меня нашли. Из всего, что произошло той ночью, именно эта пустота долго злила меня сильнее прочих. Не сама боль, не больницы, не запах антисептика, не металлический звук каталок в коридоре. А то, что самый решающий кусок моей жизни прошел без меня. Я был там, мое тело было там, вокруг меня кричали люди, кто-то падал на колени, кто-то пытался подняться, кто-то звал своих. А меня для самого себя в тот момент не было.

Потом мне много раз говорили: хорошо, что ты ничего не помнишь. Так легче. Наверное, в этом есть правда. Память иногда бывает не подарком, а наказанием. Но человек странно устроен. Ему хочется знать даже то, что может причинить боль. Хочется увидеть начало собственной новой жизни, пусть это начало лежит в грязи, стекле и холодной траве. Хочется понять, кто первым наклонился ко мне, кто проверил пульс, кто сказал: этот еще живой. Хочется знать, было ли у него испуганное лицо, дрожали ли руки, позвал ли он кого-то или действовал молча.

Я не знаю.

Эта неизвестность потом стала одной из тех мелких заноз, которые не вытащишь. Большие раны лечат врачи. Большие решения принимают родственники. Большие страхи обсуждают с психологами, если хватает ума и сил не изображать из себя камень. А вот такие занозы остаются в обычных местах. Когда вечером моешь руки. Когда стоишь на станции и слышишь, как поезд входит на платформу. Когда незнакомый человек придерживает перед тобой дверь, а ты вдруг думаешь: может быть, такой же незнакомый человек когда-то удержал тебя здесь.

Мне рассказали, что первая весть пришла домой не как трагедия. Она пришла как короткая строка на экране телефона.

Таня, моя жена, сидела на кухне. На столе стояла чашка с остывшим чаем, рядом лежали тетради младшей дочери. Она проверяла, как Маша написала английские слова, и одновременно слушала, как в ванной шумит вода. Старший, Кирилл, должен был уже чистить зубы, но по звукам было ясно, что он просто льет воду и листает что-то в телефоне. В доме был самый обычный вечер. Никаких предчувствий. Никакой музыки судьбы за стеной.

Таня потом призналась, что ей неприятно вспоминать именно эту обычность. Она стояла у мойки, вытирала тарелку, думала, надо ли завтра покупать молоко, и раздражалась, что я опять поздно возвращаюсь. Не сильно раздражалась, просто по-семейному. У нас у всех есть такие маленькие обиды на живых людей, которые еще не успели стать чудом.

Я должен был приехать около одиннадцати. Командировка была короткая, один день туда, один день обратно. Я написал ей из вагона: еду, буду поздно, не ждите ужин. Она ответила: ок, только не забудь завтра про врача у Маши. Я не ответил. Скорее всего, уже убрал телефон.

Через полчаса на экране у нее всплыло сообщение из новостей: авария пассажирского поезда за городом.

Она не знала номер моего поезда. Никто в семье не знал. Мы редко запоминаем такие вещи. Мы запоминаем, что человек должен вернуться. Где-то в голове стоит галочка: он едет домой. Этого обычно достаточно. Пока не перестает быть достаточным.

Таня открыла новость. Там было мало слов. Поезд сошел с рельсов. Есть пострадавшие. Подробности уточняются. Она перечитала это три раза и вдруг поняла, что не слышит ни воду в ванной, ни Машу, которая что-то спрашивала из комнаты. Внутри словно выключили звук.

Она позвонила мне. Гудки шли ровно, спокойно, почти вежливо. Потом включилась моя запись: я не могу ответить, оставьте сообщение. Она сбросила и позвонила снова. Потом еще раз.

Позже она сказала мне, что в тот момент ненавидела мой голос на автоответчике. Ненавидела за то, что он был живой, бодрый, почти насмешливый. Человек в записи обещал перезвонить, а настоящий человек, возможно, лежал где-то под металлом или уже не мог ничего обещать.

Она открыла приложение, которое показывало местоположение телефона. Мы поставили его когда-то из-за детей, потом забыли. Карта загрузилась медленно. Сначала появился серый квадрат, потом линии дорог, потом маленькая точка. Точка стояла возле железнодорожных путей и не двигалась.

Таня нажала обновить. Точка не двинулась.

Она нажала еще раз.

Ничего.

Маша вошла на кухню с тетрадью в руках и спросила, правильно ли она написала слово because. Таня посмотрела на нее и не сразу поняла, кто перед ней стоит. Так бывает в минуты испуга: самые близкие лица становятся будто чужими, потому что мозг занят одним вопросом и не оставляет места для остального мира.

Где он.

Кирилл вышел из ванной с мокрыми волосами. На нем была старая футболка, которую я терпеть не мог, потому что она давно потеряла форму, а он носил ее назло всем. Он увидел лицо матери и сразу перестал быть ленивым подростком.

Что случилось?

Таня не хотела говорить детям, пока не узнает точнее. Это правильное взрослое желание, но жизнь часто не дает взрослым времени вести себя правильно. Она произнесла: поезд попал в аварию. Я не знаю, папин ли.

Кирилл взял ее телефон, посмотрел карту, потом новость. Я представляю его лицо, хотя не видел. У него в такие минуты становится неподвижным рот. Не дрожит, не кривится, просто сжимается в тонкую линию. Он сказал, что надо звонить в больницы.

Таня кивнула. Потом зачем-то взяла со стола тряпку и начала вытирать чистую поверхность. Кирилл забрал у нее тряпку.

Мам, сядь.

В пятнадцать лет он впервые сказал ей это голосом взрослого.

Они нашли список больниц, куда могли везти пострадавших. Звонить было унизительно трудно. Не потому что кто-то был груб. Люди на другом конце линии отвечали, как могли. Но их ответы были одинаково бесполезны. Списков нет. Уточняйте позже. Назовите имя. Нет, такого не поступало. Возможно, есть неопознанные. Нет, по телефону мы не можем сообщить.

Неопознанные.

Это слово вошло в дом и село за стол вместе с ними.

Маша не плакала. Ей было девять, и она еще не до конца понимала, как далеко может зайти беда. Она спросила, если папа потерял телефон, он может взять у кого-нибудь другой и позвонить? Таня сказала: конечно, может. И сразу же поняла, что это была ложь, но полезная. В первые часы близким нужны не философия и не правда до конца. Им нужен хоть какой-то поручень, пусть даже тонкий.

Через несколько минут Таня позвонила моему брату Антону. Он живет в другом городе и всегда отвечал на ночные звонки с раздраженным спокойствием, как человек, которого можно разбудить только пожаром, но который сначала уточнит адрес пожара и наличие воды. В этот раз он ответил сразу.

Она сказала: поезд. Авария. Он мог быть там.

Антон не стал задавать лишних вопросов. Только спросил номер рейса, время, город. Потом сказал: я сейчас найду, куда звонить, и сам буду звонить тоже. Ты не одна.

Эти три слова, как потом говорила Таня, удержали ее от того, чтобы развалиться прямо на кухонном стуле.

Ты не одна.

Человек в беде редко сразу просит сочувствия. Чаще ему надо, чтобы кто-то взял часть действий на себя. Позвони. Найди. Приезжай. Сиди рядом. Скажи детям. Открой дверь. Налей воды. Иногда любовь выглядит не как объятие, а как список задач, выполненных без лишних разговоров.

Через двадцать минут в доме была соседка Лена. Потом пришел ее муж Павел. Он стоял в прихожей в куртке на спортивный костюм и держал ключи от машины.

Я везу тебя, сказал он Тане.

Она еще пыталась сопротивляться. Говорила, что сначала надо понять, куда ехать. Павел ответил: поймем по дороге. Здесь ты с ума сойдешь.

Кирилл сказал, что останется с Машей. Лена сказала, что останется с обоими. Таня надела первое, что попалось, какие-то ботинки без носков, куртку на домашнюю кофту, схватила паспорт, мой старый снимок с телефона и вышла.

Я потом думал о том, как странно устроен наш брак. Мы двадцать лет прожили рядом. Ссорились из-за денег, из-за детей, из-за моей привычки отвечать на рабочие письма в выходные, из-за ее привычки переставлять вещи так, что я потом ничего не мог найти. Мы знали друг друга телесно, бытово, до смешного подробно. И при этом в ту ночь она ехала по темной трассе и боялась, что не сможет меня узнать.

Это не преувеличение. Когда человек попадает в серьезную аварию, лицо может стать чужим. Тело, которое ты знал, превращается в медицинскую задачу. Повязки, трубки, грязь, кровь, отек, фиксирующие воротники, чужая одежда или вообще отсутствие одежды. Родному человеку оставляют на опознание какие-нибудь мелочи: кольцо, часы, шрам у брови, кривой мизинец, привычку сжимать губы. В любви есть много высоких слов, но иногда вся она держится на том, помнишь ли ты родинку за ухом.

Павел вел быстро, но не безумно. Он все время говорил вслух, что они делают. Сейчас доедем до города. Сейчас позвоним еще раз. Сейчас найдем штаб. Он не успокаивал в обычном смысле. Не обещал, что все будет хорошо. За это Таня была ему благодарна. Фальшивые обещания в такие минуты раздражают сильнее грубости. Он просто обозначал следующий шаг. Иногда этого хватает.

У места аварии было много света. Не теплого, домашнего, а режущего. Фары машин, мигалки, прожекторы, фонари спасателей. Свет падал на мокрый асфальт и делал лица людей плоскими, как на плохих фотографиях. Стояли автобусы, полицейские машины, скорые. Кто-то шел, завернувшись в серое одеяло. Кто-то сидел прямо на бордюре. Кто-то говорил по телефону так громко, будто хотел перекричать сирены и собственный страх.

Таня бросилась к первому полицейскому. Он устало поднял руку, не давая ей пройти.

Мой муж был в поезде.

Полицейский спросил имя, записал, отправил их в школьное здание, где собирали людей. Они пошли туда. Потом их отправили в другой пункт. Потом еще куда-то. В этом блуждании было что-то особенно жестокое. Когда ты не знаешь, жив ли близкий человек, каждые лишние сто метров кажутся издевательством. Каждая закрытая дверь, каждая фраза не здесь, каждая просьба подождать звучит как равнодушие, хотя люди вокруг часто тоже работают на пределе.

Таня потом стыдилась, что кричала на женщину в жилете волонтера. Женщина просто сказала, что списков пока нет. Таня закричала: как это нет? Там люди были, у них есть имена. Они же не мешки.

Женщина заплакала. Таня тоже. Павел увел ее к стене, дал бутылку воды и сказал: дыши.

Она ответила: не говори мне дышать.

Он кивнул. Хорошо. Не буду.

Они ходили от стола к столу, от двери к двери. В одном помещении сидели люди с перевязанными руками и головами. Кто-то говорил шепотом. Кто-то смеялся слишком громко. Я теперь знаю, что смех после катастрофы не означает легкости. Это просто еще один способ тела выпустить лишнее напряжение. Но тогда Таня не могла этого знать. Ее раздражал каждый, кто смеялся. Ей казалось, что мир обязан замолчать, пока я не найден.

В какой-то момент она увидела мужчину примерно моего роста в темной куртке со спины. Он наклонился над столом, заполнял бумагу. У нее перехватило дыхание. Она сделала два шага и уже почти сказала мое имя. Мужчина повернулся. Это был незнакомец с разбитой губой. Он посмотрел на нее виновато, хотя ни в чем не был виноват.

Извини, сказала Таня.

Он кивнул. У него самого тряслись руки.

В это время дома Кирилл продолжал звонить. Он составил на листе список больниц и отмечал галочками. Его почерк в ту ночь стал почти взрослым: ровный, жесткий, без школьной небрежности. Лена сидела рядом с Машей на диване и держала ее за плечи. Маша спросила, можно ли ей не идти завтра в школу. Лена сказала, что завтра будет видно.

Кирилл позвонил в одну больницу и произнес фразу, которую я не могу спокойно вспоминать: я ищу отца. Его зовут Илья Соколов. Он мог быть в поезде.

Мне тогда было сорок семь. Я считал себя человеком, который отвечает за семью. У меня были счета, работа, привычные обязанности, мнение почти по каждому поводу. И вот мой сын сидел ночью на кухне и искал меня по больницам, как взрослый ищет пропавшего ребенка. После травмы меня долго мучило чувство, что я подвел их всех. Разумом я понимал: я не виноват. Но вина не всегда слушает разум. Она приходит из другого места, более темного и упрямого.

Таня и Павел объехали три больницы, прежде чем попали в приемное отделение на окраине. Там было тихо. Слишком тихо после сирен и толпы. В коридоре пахло мокрой одеждой, кофе из автомата и хлоркой. У стойки сидела женщина с седыми волосами и маленькими серьгами. Она подняла глаза на Таню, и, как потом сказала жена, это был первый человек за ночь, который посмотрел не сквозь нее, а прямо на нее.

Кого вы ищете?

Мужа. Илья Соколов. Сорок семь лет. Был в поезде.

Женщина начала смотреть базу. Таня стояла, упираясь ладонями в стойку. Павел был рядом, но чуть сзади, будто охранял пространство вокруг нее. Женщина спросила, есть ли особые приметы. Таня открыла рот и не смогла ничего сказать.

Особые приметы.

Она знала, как я чищу яблоко одним длинным куском кожуры. Знала, что я всегда теряю левую перчатку. Знала, что я морщу нос, когда читаю плохую новость. Знала, что на даче я могу часами чинить ерунду, которую дешевле выбросить. Но медицинская особая примета? Шрам? Татуировка? Перелом? Родимое пятно?

У него шрам на подбородке, сказала она наконец. Маленький. С детства. И еще часы. Серые часы на металлическом ремешке.

Женщина кивнула и куда-то позвонила. Разговор был коротким. Она говорила негромко, но Таня услышала: неопознанный мужчина. После операции. Тяжелое состояние. Подходит по возрасту.

Таня села на стул, хотя не помнила, как дошла до него.

Дальше появился врач. Молодой, усталый, с красными глазами. Он сообщил, что пациента привезли без документов. Состояние тяжелое. Надо пройти к дежурному администратору, потом, возможно, ее пустят на опознание. Слово опознание он произнес осторожно, но оно все равно ударило.

Опознают погибших, подумала Таня.

Врач, видимо, увидел ее лицо и быстро добавил: он жив.

Она потом повторяла мне эту фразу много раз. Он жив. Не в порядке. Не спасен. Не поправится. Просто жив. Иногда это самая большая фраза на свете.

Перед тем как войти в палату, ее остановил капеллан. У нас не принято пользоваться этим словом, оно звучит как из чужого кино, но в больнице был именно такой человек. Он говорил тихо и задавал странные вопросы. Готова ли она увидеть мужа в тяжелом состоянии. Есть ли у нее поддержка. Хочет ли она, чтобы кто-то был рядом.

Таня хотела только одного: чтобы он перестал стоять между ней и мной.

Она сказала: пустите.

Павла не пустили сразу. Таня вошла одна.

На кровати лежал человек, который был мной и не был мной. Лицо опухло. Глаза закрыты. На шее жесткий воротник. Изо рта трубка. Руки в повязках. Под одеялом угадывались какие-то конструкции, дренажи, бинты, то, что не хотелось видеть, но невозможно было не заметить. Аппараты шумели, пищали, подавали воздух, считали пульс, показывали давление. Вокруг было слишком много вещей, которые делали за меня то, что обычно человек делает сам.

Таня сказала мое имя.

Я не ответил.

Она подошла ближе и стала искать меня по частям. Лоб. Брови. Шрам на подбородке. Пальцы. У меня на правой руке ноготь большого пальца всегда был чуть неровный после давней травмы. Она увидела его и вцепилась взглядом, как в подпись.

Это он, сказала она.

Медсестра принесла пакет с вещами. В нем лежала моя рубашка, разрезанная ножницами, брюки, ремень, мелочь, ключи, часы. Серые часы на металлическом ремешке. На стекле была царапина, которой раньше не было.

Таня взяла часы и тогда уже заплакала. Не красиво, не тихо, не как в кино. Она согнулась, закрыла рот ладонью и издала какой-то низкий звук, которого сама от себя не ожидала. Медсестра обняла ее за плечи. Незнакомая женщина в больничной форме держала мою жену, пока я лежал в двух шагах и не мог сделать того, что должен был сделать сам.

Когда Павла пустили внутрь, он тоже не сразу узнал меня. Потом увидел часы в Таниной руке и сказал: нашли.

Это слово стало для семьи началом второй части ночи. До него было: где он. После него стало: что теперь.

Таня позвонила Кириллу. Он ответил мгновенно.

Нашли, сказала она. Папа жив.

Я не знаю, что происходило на той стороне первые секунды. Лена потом рассказывала, что Кирилл стоял посреди кухни с телефоном у уха и вдруг сел прямо на пол. Не упал, а сел, как будто ноги решили, что свою работу на сегодня выполнили. Маша бросилась к нему, подумала, что ему плохо. Он сказал: жив. Потом повторил еще раз, уже для себя: папа жив.

Дети не спрашивали сразу, насколько все плохо. Взрослые иногда думают, что дети не понимают. На самом деле дети часто просто не задают вопрос, если чувствуют, что ответ разрушит комнату. Они берут ту часть правды, которую могут удержать. В ту ночь им дали слово жив, и они держались за него обеими руками.

Антон прилетел утром. Моя мать приехала днем. Ей было семьдесят три, но в больничный коридор она вошла так быстро, что Таня едва успела подняться ей навстречу. Мать увидела меня через стекло и остановилась. У нее было лицо человека, который на мгновение перестал верить в устройство мира.

Потом она перекрестилась, хотя в последние годы редко ходила в церковь, и сказала: ну ничего, сынок, мы здесь.

Я не слышал. Или слышал где-то глубоко, в той части сознания, где слова уже не различаются, но интонация еще проходит. Мне хочется думать, что слышал.

Позже, когда я начал приходить в себя, меня раздражало, что все рассказывают эту ночь как историю своего подвига, а меня в ней почти нет. Это было несправедливое раздражение. Никто не хвастался. Люди просто пытались сложить обрывки в порядок. Но я лежал и слушал, как меня искали, находили, перевозили, опознавали, оперировали, и чувствовал себя вещью. Ценной, любимой, но вещью. Чемоданом без бирки. Телом без голоса.

Так травма отнимает у человека не только здоровье. Она отнимает участие в собственной судьбе. За тебя говорят. За тебя подписывают бумаги. За тебя решают, кому звонить, кого пускать, что сообщать детям, какую операцию делать первой. Иногда это спасает жизнь. Но внутри остается осадок: меня не спросили.

Меня не могли спросить. Я это понимаю.

Но понимание не всегда сразу лечит унижение.

Когда я наконец открыл глаза осмысленно, первое, что увидел, был потолок. Белый, неровный, с прямоугольником лампы. Потом край чьего-то лица. Потом трубки. Я попытался повернуть голову и не смог. Попытался поднять руку, не получилось. Во рту стояла трубка, горло саднило. Мне казалось, что я проснулся в чужом теле, которое кто-то положил в мое отсутствие на больничную кровать.

Таня наклонилась ко мне. У нее были темные круги под глазами и волосы, собранные как попало. Я хотел спросить, что случилось. Хотел сказать, что мне страшно. Хотел извиниться, сам не знаю за что. Но изо рта вышел только хрип, заглушенный пластиком.

Она сказала: моргни один раз, если слышишь.

Я моргнул.

Это был мой первый ответ после аварии. Не слово. Не мысль. Маленькое движение века. Вся моя самостоятельность сжалась до одного моргания.

Таня заплакала и засмеялась одновременно. Потом стала говорить быстро, слишком быстро. Ты в больнице. Поезд сошел с рельсов. Ты жив. Операции прошли. Дети дома. Они знают, что ты жив. Все здесь. Мы с тобой.

Я смотрел на нее и пытался собрать смысл. Поезд. Больница. Дети. Жив. Слова были знакомые, но между ними не было мостов. Сознание работало короткими вспышками. Я понимал фразу, потом терял ее. Пытался удержать лицо жены, но оно расплывалось. Где-то сбоку стоял Антон. Мать гладила мою руку. Кто-то сказал, что позвоночник цел. Кто-то сказал, что мне очень повезло.

Повезло.

Это слово тоже потом долго меня раздражало. Человеку, который лежит под аппаратами, трудно почувствовать удачу. Но со стороны они были правы. Я был жив. Мог двигать пальцами ног. Мозг отвечал. Врачи говорили осторожно, но не безнадежно. В этом и была первая странность восстановления: все вокруг называли чудом то, что я ощущал как катастрофу.

Я не мог с ними спорить. У меня не было голоса.

Мне принесли доску с буквами. Кто-то держал ее передо мной и просил показывать глазами. Это оказалось почти невозможно. Я уставал на третьей букве. Хотел написать одно, получалось другое. Все пытались угадать заранее.

Боль?

Нет.

Вода?

Нет.

Жарко?

Нет.

Дети?

Да.

Я хотел спросить, видели ли они меня. Мне сказали, что пока нет. Рано. Я хотел возмутиться, но на возмущение тоже нужны силы. Я закрыл глаза.

В тот день, или на следующий, я уже не уверен, мне дали маркер и маленькую доску. Левая рука слушалась плохо, правая была почти бесполезна. Буквы выходили детские, кривые. Первое, что я написал, было: где мои?

Таня поняла сразу. Дети дома. С ними Лена. Они передают тебе любовь.

Я написал: видел?

Она спросила: ты хочешь их видеть?

Я моргнул. Потом еще раз. Потом попытался кивнуть и пожалел, потому что шея отозвалась острой болью.

Таня сказала: чуть позже. Тебе надо окрепнуть.

Я написал: сейчас.

Она отвела глаза. В этом взгляде я впервые увидел, как много решений она уже приняла без меня и как дорого они ей дались. Она не хотела быть строгой. Она хотела защитить детей от вида моего тела. Защитить меня от их испуга. Защитить себя от сцены, в которой дети увидят отца и не смогут скрыть ужас. Мы все хотели защитить друг друга и поэтому делали больнее.

Детей привезли через несколько дней. До этого они присылали мне короткие видео. Маша нарисовала поезд, но потом закрасила его синим карандашом так густо, что от поезда остался только прямоугольник. Сверху написала: папа дома скоро. Кирилл прислал не видео, а голосовое сообщение. Сказал: держись. Мы нормально. Я слежу за Машей. Голос у него был ровный, слишком ровный.

Я слушал это сообщение три раза и плакал без звука.

Когда дети вошли в палату, я уже сидел полулежа, подложенный подушками, с одеялом до груди, чтобы скрыть лишнее. Таня заранее убрала часть медицинских мелочей, которые можно было убрать. Нельзя убрать аппарат, дренажи, повязки, запах больницы и мое лицо, но она старалась.

Маша вошла первой и остановилась у двери. В руках она держала мягкого зайца, которого в детстве таскала повсюду, а потом забросила. Видимо, решила, что мне он нужнее. Она посмотрела на меня, потом на Таню, потом снова на меня. Я улыбнулся, насколько мог. От улыбки заболело лицо.

Привет, сказал я хрипло.

Это было одно из первых слов, которые мне удалось произнести после трубки. Голос получился чужой, грубый, как будто я всю ночь кричал на морозе.

Маша осторожно подошла и положила зайца рядом с моей рукой.

Он будет с тобой, сказала она.

Кирилл стоял сзади. Высокий, худой, руки в карманах. Он смотрел не на аппараты, а мне прямо в глаза. Мне стало легче от этого. Он не стал делать вид, что все обычно. Не стал шутить. Просто подошел, наклонился и очень осторожно обнял меня за плечи. Так осторожно, будто я был сделан из стекла.

Я хотел сказать ему: ты молодец. Ты помогал. Ты был старшим. Я горжусь. Вместо этого сказал только: спасибо.

Он кивнул и быстро отвернулся.

После их ухода я был измучен так, будто не полчаса поговорил с детьми, а прошел пешком через город. Но в тот вечер впервые после аварии мне захотелось не только выжить, а вернуться. До этого я выполнял требования тела и врачей. Терпел, дышал, моргал, принимал уколы, соглашался на процедуры. После встречи с детьми внутри появилась другая задача. Не высокая, не красивая. Простая. Нужно снова сидеть с ними за одним столом. Нужно ругаться из-за уроков. Нужно слышать, как Кирилл хлопает дверцей холодильника. Нужно, чтобы Маша приносила свои бесконечные рисунки и спрашивала, какой лучше.

Восстановление часто начинается не с решимости. Решимость слишком громкое слово. Оно начинается с мелкой бытовой жадности. Хочу домой. Хочу свой стакан. Хочу нормальную подушку. Хочу, чтобы жена перестала спать в кресле у моей кровати. Хочу открыть дверь ключом. Хочу быть человеком, которого ждут не в реанимации, а на кухне.

Но до кухни было далеко.

Ночи в больнице были отдельной страной. Днем приходили врачи, родственники, медсестры, санитарки, специалисты с аппаратами. Днем я мог цепляться за разговоры. Ночью оставался звук. Писк монитора. Шорох подошв в коридоре. Воздух в трубках. Где-то кто-то стонал. Где-то катили каталку. В темноте боль становилась больше, потому что ей никто не мешал.

Мне казалось, что тело заняло всю комнату. Не я, а именно тело. Оно болело, требовало, пугало, протекало, не слушалось. Каждое движение было переговорами с ним. Повернуть голову нельзя. Глубоко вдохнуть больно. Кашлянуть страшно. Попросить воды трудно. Поспать не получается. В такие часы человек узнает, как мало в нем независимости. Мы любим думать, что управляем собой. А потом одна медсестра меняет положение подушки, и от этого зависит, выдержишь ли ты следующий час.

Самыми тяжелыми были перевязки и повороты. Меня предупреждали заранее, и это было хуже. За несколько минут до процедуры я уже начинал потеть. Две медсестры становились по сторонам кровати, говорили спокойными голосами. Сейчас мы вас повернем. Держитесь за поручень. На счет три.

Счет три стал для меня мерзким звуком.

Раз.

Два.

Три.

Боль поднималась так резко, что я переставал быть взрослым мужчиной, мужем, отцом, человеком с профессией и биографией. Оставалось только животное желание, чтобы это прекратилось. Я не кричал, потому что не мог нормально кричать. Иногда только хрипел. Иногда из глаз сами текли слезы. Мне было стыдно, хотя стыдиться было нечего. Это тоже один из неприятных уроков травмы: тело унижает без злого умысла. Оно просто оказывается сильнее твоих представлений о себе.

Таня старалась быть рядом, но я видел, как ей плохо. Она держала мою руку и говорила: смотри на меня. Я смотрел и злился. Не на нее, а на то, что она может стоять, может выйти, может отвернуться, а я не могу. Потом злился на себя за эту мысль. Человек, который тебя любит, стоит рядом в аду, а ты завидуешь ему за возможность выйти в коридор.

После одной такой процедуры я написал на доске: не приходи вечером.

Она прочитала и побледнела.

Почему?

Я долго выводил буквы: не хочу, чтобы ты видела.

Таня села рядом. Сказала: я уже видела. И все равно здесь.

Это была простая фраза. Без красивости. Но она вошла глубже любых обещаний.

Любовь после травмы вообще становится грубой и практичной. Она не похожа на открытки. Она пахнет больничным мылом, холодным кофе, влажными салфетками, аптекой. Она спорит с врачами, ищет зарядку для телефона, держит тазик, когда тебя тошнит, стирает грязь с волос, читает показатели на мониторе, хотя ничего в них не понимает. Она раздражается, устает, говорит не то, потом возвращается и снова сидит рядом.

В те дни рядом со мной было много такой любви, и я не всегда умел ее принимать. Мне хотелось быть благодарным, но благодарность требовала пространства, а внутри все место занимали боль, страх и наркотическая муть. Я мог грубо отвернуться. Мог не ответить. Мог написать на доске что-то резкое. Потом засыпал, просыпался и не помнил. А люди помнили, но прощали быстрее, чем я успевал извиниться.

Однажды ночью мне показалось, что в углу палаты стоит незнакомый мужчина. Я видел темный силуэт возле шкафа. Он не двигался, просто смотрел. Я нажал кнопку вызова. Медсестра пришла и включила свет. В углу никого не было. Она сказала, что лекарства могут давать такие штуки. Штуки. Хорошее слово, когда не хочется пугать пациента словом галлюцинации.

Я попросил ее проверить ванную. Она проверила. Потом шкаф. Потом занавеску. Делала это без насмешки, и за это я ей до сих пор благодарен. В больнице человек и так часто чувствует себя глупо. Не надо добавлять.

После этого я боялся спать. Закрывал глаза и ждал, что темный человек вернется. Иногда возвращался. Иногда вместо него появлялись голоса, обрывки станции, скрежет, которого я на самом деле не помнил. Мозг сам достраивал недостающее кино. Я не видел аварию, но она все равно показывала себя мне другими способами.

Врачи говорили, что это нормально после тяжелой травмы. Нормально. Еще одно слово, которое плохо подходит к больнице. Нормально, что ты видишь тени. Нормально, что плачешь без причины. Нормально, что не можешь вспомнить. Нормально, что боишься звука тележки. Если все это нормально, то что тогда ненормально?

Но со временем я понял, что они не обесценивали. Они пытались сказать: ты не сходишь с ума. Твое тело и мозг пережили удар, и теперь они делают, что могут. Не всегда красиво. Не всегда удобно. Но делают.

Мне очень не хватало книги, в которой кто-то сказал бы это человеческим языком. Не медицинской памятки, где написано про симптомы и риски. Не бодрой истории, где человек через три страницы уже улыбается на фоне заката. Мне нужен был чей-то честный голос: да, сначала ты будешь не понимать, где ты. Да, близкие будут искать тебя по больницам. Да, они будут рады слову жив, а ты в это время будешь думать, что жить так невозможно. Да, ты будешь злиться на тех, кто спасает. Да, будешь стыдиться слабости. Да, потом станет иначе, но не сразу.

Возможно, поэтому я теперь так подробно записываю ночь, которую сам не помню. Я возвращаю себе ее через чужие рассказы. Через Танину чашку остывшего чая. Через Кириллов список больниц. Через Машиного зайца. Через Павла, который вел машину и не обещал лишнего. Через женщину у стойки, которая посмотрела на мою жену как на живого человека, а не как на проблему в очереди.

Когда я думаю о той ночи, я больше не вижу только рельсы и металл. Я вижу сеть рук. Одни руки доставали людей из темноты. Другие набирали номера. Третьи держали детей. Четвертые открывали больничные двери. Кто-то мыл мне лицо. Кто-то подписывал бумаги. Кто-то просто сидел рядом с моей женой, пока она ждала.

Человек в травме часто чувствует себя одиноким до костей. Это чувство настоящее, его нельзя отменить словами. Внутри боли ты действительно один. Никто не может войти в твое тело и разделить его пополам. Но вокруг этой одиночной боли иногда собирается столько людей, что потом трудно поверить, как много жизни держится не на силе одного человека, а на чужой готовности искать его до утра.

Я не помню, кто нашел меня у путей.

Не помню, кто первым сказал, что я жив.

Не помню, кто держал мою голову, кто разрезал рубашку, кто называл меня неизвестным мужчиной, пока у меня снова не появилось имя.

Но я знаю, что в ту ночь меня искали. И когда собственная память молчит, иногда этого достаточно, чтобы начать собирать себя обратно.

Когда тело говорит первым

Я долго думал, что возвращение в себя похоже на пробуждение после тяжелого сна. Открыл глаза, вспомнил имя, понял, где находишься, и дальше уже можно как-то собирать день. Это было наивное представление здорового человека. В больнице я узнал другое. Иногда человек возвращается не сразу. Сначала приходит свет. Потом шум. Потом чье-то лицо, слишком близкое, чтобы быть обычным. Потом боль, но не вся, а маленький ее край, как если бы кто-то приоткрыл дверь в комнату, где уже давно бушует пожар.

В первый раз я не понял, что проснулся. Я увидел белый потолок и решил, что смотрю на него во сне. Потолок был ровный, слишком ровный, с квадратами ламп и серой решеткой вентиляции. Возле меня кто-то двигался. Я слышал мягкие шаги, шорох пакетов, короткие фразы. Голоса были чужие, но говорили обо мне так, будто я лежал не тут, а где-то рядом, отдельно от себя.

«Давление держится».

«Давайте еще посмотрим сатурацию».

«Он реагирует».

Я хотел спросить, кто реагирует. Я хотел сказать, что я здесь. Но во рту стояла трубка, жесткая и совершенно невозможная. Я попробовал ее вытолкнуть языком и сразу испугался. Тело не слушалось. Горло было занято чужим предметом. Воздух входил и выходил по чужому расписанию. Я не дышал, меня дышали.

Это трудно объяснить человеку, который никогда не лежал под аппаратом. Самое страшное не боль. Боль еще не успела дойти до меня целиком. Самое страшное - то, что даже вдох перестает быть твоим делом. Вся жизнь сужается до простого вопроса: если сейчас машина остановится, я смогу сделать хоть что-нибудь сам?

Надо мной наклонилась женщина в синей шапочке. Я видел только ее глаза и переносицу. Она сказала:

«Вы меня слышите? Моргните один раз, если слышите».

Я моргнул. Кажется, моргнул. По крайней мере я очень старался.

«Хорошо. Вы в больнице. С вами произошел несчастный случай. Сейчас не пытайтесь говорить».

Несчастный случай. Слова прозвучали слишком мелко для того, что было вокруг. Несчастный случай - это когда роняешь чашку, подворачиваешь ногу на лестнице, забываешь закрыть окно перед дождем. А тут вокруг меня стояли люди, как вокруг обрыва. Я видел это по их движениям. Они говорили спокойно, но в каждом их движении было напряжение. Никто не делал лишнего шага. Никто не тратил слова без надобности.

Потом я опять провалился.

В следующий раз рядом был брат. Не знаю, сколько прошло времени. День, ночь, несколько часов. В больнице время не течет, оно капает. Иногда быстро, иногда так медленно, что хочется кричать, если бы было чем. Брат сидел справа, чуть наклонившись, как сидят люди, которые не спали много часов и боятся пропустить малейшее движение.

«Ты меня слышишь?»

Я моргнул.

Он улыбнулся, но лицо у него было плохое. Не старое, не больное, а как будто его за одну ночь вынули из привычной жизни и поставили в другое место. Он держал мою руку осторожно, будто рука могла рассыпаться от лишнего давления.