Лидия Гейден
Искра во тьме

Пролог. Века бурь

Мир не рождается в тишине. Он рождается в крови, в крике, в пепле, который оседает на губах тех, кто выжил.

Так мне говорил мой отец. Так я запомнила навсегда.

Три тысячи лет назад первородный океан простирался в Коре — тьме, не знавшей ни формы, ни имени. В момент их соприкосновения случился взрыв. Он породил свет. Из света вышла Шедая, великая богиня солнца. Из тьмы — Коран, чьё имя до сих пор произносят шёпотом.

Шедая родила Аттикуса и Виту. Богов, которые сотворили мир и навсегда заперли Тёмного в Коре. Их потомков прозвали Праймами. Первыми. Теми, кому суждено править.

Аттикус оставил закон: наследником становится не тот, кто старше или сильнее, а тот, в ком пробудилась Искра — сила грома и молний. Это закон. Традиция. Единственное, что держит мир в равновесии.

Тысячу лет правил Аттикус. Затем — его сын Аврей. Мой отец.

Он Бог. Он создаёт миры. Он ими правит.

Он пережил Века Бурь, объединил народы, разделил Цефей на три мира. Арат — верхний, обитель богов. Серат — средний, дом для всех рас, в крови которых нет божественной силы. Морат — нижний, тюрьма, запечатанная навечно.

Семьсот лет правит Аврей. Его сила угасает. Он чувствует: тот день близок.

Он верит, что я — его дочь, первенец — унаследовала Искру.

Он отправил меня в монастырь Саад, когда мне было десять. Чтобы моя магия пробудилась. Чтобы я вернулась достойной.

Семь лет я ждала. Семь лет я молилась. Семь лет я верила.

Но что, если мы ошиблись?

Если Искра, которую все ждут, никогда не придёт? Что, если вместо неё в моей груди тлеет нечто иное — древнее, тёмное, то, что течёт в жилах Корана? То, что способно сжечь дотла всё, созданное богами?

Но тогда я ещё не знала этого. Тогда я была просто девочкой, которая стояла на пороге монастыря и смотрела в небо, мечтая о доме.

Я не знала, что тьма уже идёт за мной.

Я не знала, что выбор, который я сделаю, изменит всё.

С этого момента и начинается эта история...

Глава 1. Путь домой

Серат. Саад.

Историю своего мира я знаю наизусть. Но сейчас я здесь не как ученица, а как гордая послушница, завершившая своё обучение. Я отправляюсь домой.

— Сотворение мира датируется Первой эпохой.Сёстры рассказывают это каждый год.Сотворение мира — Первая эпоха, начало времени на Цефее. Три тысячи лет назад во тьме Коры, в хаосе материи и пустоты, случился взрыв. Он породил свет. Из света вышла великая богиня Шедая. Из тьмы — Коран. Шедая родила Аттикуса и Виту. Боги сотворили наш мир и навсегда заперли Тёмного в Коре. С тех пор светило озаряет тьму — и будет озарять всегда.

Для меня каждый раз — как первый. Я слушаю заворожённо. По коже бегут мурашки. Глядя на совсем юных сестёр, вижу, что мои чувства разделяют лишь немногие. Как и обучение, его суждено пройти не всем. Это долгий, тернистый путь, на котором лучшими друзьями станут смирение, усердие и вера.

Я оказалась в монастыре, как только мне исполнилось десять. Помню, как девочки плакали день и ночь, умоляя вернуть их домой. Я же не могла позволить себе слёз. Всегда знала: за мной — честь отца, честь народа, честь всего рода Праймов. За семь лет здесь — ни одной слезы, ни одной жалобы, ни одного глупого нытья. Только упорство и послушание. Хотя, признаюсь честно, это было нелегко.

И вот последний день здесь. То, что поначалу казалось мучением, теперь вызывает лишь улыбку.

Я помню свой первый год здесь.Зима на Серате выдалась лютой. Монастырь стоял на склоне, и ветер выл так, что каменные стены дрожали. Дрова кончились к середине месяца, а новые должны были привезти только через две недели.Мы грелись друг о друга. Спали вповалку, как котята. Младшие сёстры плакали по ночам — от холода, от голода, от тоски по дому. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

— Ариадна, — шептала соседка, девочка из Саада с вечно мокрыми щеками, — тебе не холодно?

— Холодно.

— Почему ты не плачешь?

Я не знала, что ответить. Как объяснить семилетней девчонке, что слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить? Что за моей спиной — не только моя жизнь, но и честь отца, честь народа, честь всего рода Праймов?

— Слёзы не греют, — сказала я.

Она посмотрела на меня с удивлением. А потом вдруг перестала плакать. Просто замолчала и уткнулась носом в моё плечо.

Наутро сестра Мария нашла нас спящими в обнимку. И — впервые за всё время — не разбудила на молитву.

С тех пор я поняла: смирение — это не когда терпишь в одиночку. Это когда терпишь ради других.

***

Другой случай был через три года.

Сестра Игнатия, наставница по магии, выстроила нас в ряд у восточной стены.

— Сегодня вы попробуете призвать свою силу, — сказала она.

Я замерла. Магия. Моя сила. Какая она? Та, что спала во мне так глубоко, что я начинала сомневаться — спит ли она вообще?

Одна за другой девочки протягивали руки. У одной ладони покрывались инеем. У другой ветер запутал волосы. Сестра Игнатия ходила между нами, поправляла, подбадривала.

Подошла моя очередь.

Я вытянула руку. Сосредоточилась. Представила силу как нечто живое.

Ничего.

Я сжала кулак. Ещё раз. Глубже.

Ничего.

— Не торопись, — сказала наставница.

Я не слушала. Я злилась. На себя. На свою беспомощность. На эту глухую, немую силу, которая отказывалась мне подчиняться.

В тот миг что-то дрогнуло у меня в груди. Воздух стал плотным. Пальцы защипало.

А потом — взрыв.

Я не поняла, что случилось. Только увидела, как сестра Игнатия падает на землю, закрывая лицо руками. Как девочки визжат и разбегаются. Как солома у моих ног вспыхивает в одно мгновение — и гаснет так же быстро.

На моей ладони не было огня. Он полыхал вокруг меня.

— Простите, — прошептала я. — Я не хотела.

Сестра Игнатия поднялась. На её лице не было страха. Только удивление.

— Сила есть, — сказала она тихо. — Теперь задача — научиться её направлять.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали.

— А если я не смогу?

— Сможешь, — сказала она. — Или она сама найдёт выход. Но тогда пострадают другие.

В ту ночь я не спала. Думала о словах наставницы. И дала себе слово: я научусь. Даже если это займёт всю жизнь.

***

Сегодня, в последний день, я оглядываюсь на эти семь лет.

Слёзы, которые я не пролила. Холод, который я перетерпела. Взрыв, который я до сих пор не могу объяснить.

Всё это — часть меня. Каждая бессонная ночь. Каждая неудачная попытка призвать магию. Каждый раз, когда я хотела сдаться, — но не сдалась.

— Однажды придёт время, — говорили сёстры. — Твоя сила будет готова. И ты будешь готова. Тогда вы станете единым целым. Как огонь и дым.

Я всё ещё не чувствую её. Но я чувствую себя.

И, может быть, этого достаточно.

***

Я считаю за честь быть среди воинов: мне было позволено тренироваться с ними, чтобы научиться самообороне, и я добилась немалых успехов.

Наши тренировки — тренировки воинов — воспитывают не только тело, но и дух. Сегодня я сама провожу свою последнюю тренировку, с лёгкостью делая то, что поначалу казалось невозможным. Под конец я вижу восторженные глаза сестёр. Нужно прощаться, ведь меня ждёт дом.

Я поднимаюсь в верхнюю часовню. Знаю, что найду там сестру Марию.

Часовня стоит на утёсе, оседлав ветер. Нижний ярус без стен. Колонны словно вытесаны из скалы. Белые шторы развеваются ветром. Над головой — стеклянный свод, открытый небу.

Она стоит спиной ко мне. Ветер развевает её изумрудное платье. Седые волосы убраны в косу, которая опоясывает голову, словно корона.

Я задерживаюсь у входа. Не решаюсь нарушить тишину.

— Подойди, дитя, — говорит она, не оборачиваясь.

Голос тихий, но в пустом зале звучит отчётливо.

Я делаю шаг. Второй. Останавливаюсь в трёх метрах от неё.

— Ты пришла прощаться.

— Да, сестра Мария.

— Семь лет. — Она наконец поворачивается. В её глазах — мудрость, которую не измерить годами. — Ты пришла к нам девочкой, которая боялась показать слёзы. Уходишь женщиной, которая научилась их прятать.

Я не знаю, что ответить.

— Это плохо? — спрашиваю тихо.

— Это необходимо. — Она делает шаг ко мне. — Твоя дорога не будет лёгкой, Ариадна. Не такой, как у других. Ты это знаешь?

— Знаю.

— Твоя сила спит глубже, чем ты думаешь. Не потому, что её нет. Потому что она боится проснуться раньше времени.

— Боится? — переспрашиваю я. — Сила не может бояться.

Сестра Мария улыбается. Улыбка грустная.

— Эта — может. В ней живёт не только свет, дитя. Когда придёт час, ты поймёшь.

Я сжимаю кулаки.

— Вы пугаете меня.

— Нет. Я готовлю тебя. — Она подходит ближе, берёт мои руки в свои. Ладони у неё тёплые, шершавые — руки целителя. — В монастыре ты была в безопасности. За этими стенами ты будешь одна. Даже среди своих.

— У меня есть отец. Брат. Мать.

— Есть. — Она кивает. — Но есть и то, от чего они не смогут тебя защитить. Никто не сможет, кроме тебя самой.

Я молчу. Смотрю на её пальцы, сжимающие мои.

— Вы видели что-то, — говорю я. — В своих видениях. Вы знаете, что меня ждёт.

Она отпускает мои руки и отворачивается к окну. За стеклом — горы, облака, бесконечное небо.

— Я видела многое, — тихо говорит она. — Но не всё можно рассказывать. Иногда знание — не защита, а проклятие.

— Я хочу знать.

— Точно ли? — Она оборачивается. — Ты готова услышать, что однажды тебе придётся выбирать между долгом и сердцем? Что тот, кого ты полюбишь, не сможет быть с тобой? Что твоя собственная кровь восстанет против тебя?

Каждое слово падает на меня, как камень.

— Зачем вы это говорите?

— Чтобы ты не говорила потом, что тебя не предупреждали. — Она вздыхает. — Но предупреждения редко помогают. Сердце всё равно выбирает своё.

— Сестра Мария...

— Пора, — перебивает она. Голос становится твёрже. — Время пришло. Мы дали всё, что могли. Теперь ты должна позаботиться о себе.

— Но я ещё столько не знаю. Моя магия

— Проснётся, когда придёт час. Не раньше, не позже. Торопить её бесполезно. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Запомни главное: твоя сила — не в умении призывать молнии или управлять ветром. Твоя сила — в том, кто ты есть. Даже без магии ты способна на большее, чем думаешь.

Я хочу заплакать. Не позволяю себе.

— Спасибо за всё, — говорю я. Голос почти не дрожит. — Я никогда не забуду. Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Все пути предрешены. — Она кладёт руку мне на макушку, как в первый день, когда я переступила порог монастыря. — Ступай, дитя. Не оглядывайся.

— Да озарит свет тьму, — шепчу я.

— Да озарит, — отвечает она.

Я разворачиваюсь. Делаю шаг. Второй.

Не оглядываюсь.

Но на пороге замираю.

— Сестра Мария.

— Да?

— Вы сказали, тот, кого я полюблю, не сможет быть со мной. — Я сжимаю дверную ручку. — Это проклятие или предсказание?

Молчание длится так долго, что я уже не жду ответа.

— И то, и другое, — наконец говорит она. — А иногда это одно и то же.

Я выхожу. Дверь за мной закрывается.

Только на лестнице, когда меня никто не видит, я позволяю слезам пролиться.