Паоло Милоне
Искусство привязывать к жизни
Мемуары психиатра о границе между безумием и нормальностью

Избегая любой другой работы из страха, я оказался на той, которой боятся больше всего.

Paolo Milone

L’arte di legare le persone

© 2021 and 2022 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

© Гармашова Ю., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая
Отделение 77

1

Впервые прохожусь по новому психиатрическому отделению и вижу, что в нем нет отдельного кабинета для приема пациентов.

Как если бы в хирургическом отделении забыли

про операционные.

Спрашиваю:

– Где мы будем принимать пациентов?

На меня смотрят с удивлением, будто я задал странный вопрос:

– Как где? В палате, разумеется!

Говорю:

– Хирург в палате может сделать перевязку, снять швы, осмотреть живот. Но оперировать он будет в операционной.

Я психиатр, и у постели пациента я с ним здороваюсь, перекидываюсь парой фраз, хлопаю по плечу, шучу, улыбаюсь.

Может, я еще молод, но одно знаю наверняка:

чтобы работать с пациентами, мне нужна отдельная комната, черт побери.

2

Я продолжаю настаивать: мне нужен отдельный кабинет для работы с пациентами.

В ответ мне говорят, что такая роскошь нам не по карману.

Роскошь? Но ведь кабинет для приема пациентов – это всего лишь пустая комната.

3

Они вытаскивают швабры из кладовки и спрашивают:

– Доволен?

Отвечаю:

– Здесь слишком тесно.

– Тогда иди в столовую.

– Там слишком просторно.

– Да ты сам не знаешь, чего хочешь!

В комнате для работы с пациентами должно быть:

не слишком просторно, но и не слишком тесно;

не слишком светло, но и не слишком темно;

не слишком шумно, но и не слишком тихо.

И тут до меня доходит: это просто какая-то волшебная комната. А значит – у меня ее никогда не будет.

4

Вчера начальство гурьбой нагрянуло осмотреть новое психиатрическое отделение – и осталось довольно: «Какие просторные палаты у пациентов!»

Потом той же шумной и восторженной толпой они двинулись дальше – к новым горизонтам.

А я подумал:

Люди, склонные к эйфории, обычно амбициозные, напористые, неудержимые. Эйфория помогает им делать карьеру.

Но стоит им занять желанную должность – и тут же приходит скука. Вместо того чтобы работать, они начинают озираться по сторонам: «А что я вообще здесь делаю?»

И в ту же минуту ищут, куда бы еще продвинуться.

Именно в этом их слабость – им необходимо движение.

Вот почему такие начальники искренне считают, что пациентам обязательно нужен простор: для них самих простор – абсолютная ценность.

Но это далеко не так.

Эйфория – всего лишь одно из множества психических состояний.

Есть пациенты, которым все равно, сколько вокруг места. А есть и те, у кого (невероятно, но факт) дополнительное пространство вызывает тревогу.

Мир полон депрессивных людей, которые засыпают на диване, не раздеваясь, или лежат на самом краю кровати, даже не натянув на себя одеяло. А многие и вовсе спят, сидя на стуле.

Дашь такому двуспальную кровать – через месяц она все так же останется нетронутой. Им так лучше. То, в чем они на самом деле нуждаются, вовсе не простор.

5

Я вхожу в огромную пустую палату.

Пациент маячит где-то вдали, на своей кровати.

Пересекаю кубометры пустоты,

пропитанные безумием, где сосуществуют бесконечные миры.

И после долгого молчаливого пути в тишине

наконец достигаю острова отчаяния,

в то время как его хозяин уже разбудил своих псов

и вытащил нож.

Я прихожу уставший, безоружный.

И больше не знаю, что говорить. Что делать.

Хочется пятиться назад, к твердой земле,

оставив эту шлюпку на бескрайних волнах чужого безумия.

6

Каждое утро – как дрожь по коже.

Чтобы попасть на работу, я прохожу через три бронированные двери.

Словно вхожу на территорию атомной станции,

где реакторы охлаждаются в тяжелой воде.

Или – в хранилища Банка Италии,

набитые слитками золота и платины.

Или – в недра лаборатории ядерной физики под Гран-Сассо.

Или – в логово СПЕКТРа, где бродит белоснежный кот Блофельда.

Или – в институт, где изучают вирус Эбола.

А на деле – разочарование.

Открываю первую, вторую, третью дверь —

и снова те же лица:

Джованни. Лидия. Антонио.

7

Поговаривают о сокращении числа коек в отделении – и все этому рады.

Начальство довольно: сплошная экономия.

Медсестры – тоже: меньше хлопот.

А я, врач? Чему мне радоваться?

Тому, что и у меня будет меньше работы?

Вот я и брожу по опустевшим коридорам, слушаю, как дождь шумит за окном, как ветер колотит ветвями деревьев в стекла.

Вот она – новая психиатрия. Ее нет. Какая радость.

8

Когда меня, вчерашнего выпускника, только приняли на работу в Центр психического здоровья, всех удивляло, что я запираюсь в кабинете, чтобы поговорить с пациентом. Там так не делали – это казалось каким-то университетским новшеством.

Стоило мне начать разговор, как дверь тут же открывали без стука – кто-нибудь обязательно заглядывал внутрь. Просто из любопытства.

Потом приходил медбрат, хлопал одним, двумя, тремя ящиками, искал что-то, чего, по всей видимости, там не было, и без слов уходил.

Если я закрывался с женщиной, в кабинет обязательно заглядывал сам заведующий – удостовериться, что мы не занимаемся сексом.

Кто-то постоянно входил и выходил:

один спрашивал, сколько мы еще будем занимать кабинет,

другой заранее бронировал его на вторую половину дня,

третий просил разрешения воспользоваться телефоном,

а четвертый недовольно замечал, что мы сидим тут уже целых десять минут.

Два человека, закрывшихся в комнате, просто чтобы поговорить, – это настораживает. Что-то здесь нечисто.

Даже в Центре психического здоровья.

9

В новом отделении потолки утыканы дымовыми датчиками и прочей дьявольской электроникой.

Ночью – сплошное мигание: белые, красные, зеленые огоньки пульсируют в темноте, как светлячки летом в деревне.

На третий день после открытия один из параноиков говорит мне, указывая пальцем в потолок: «Они оттуда за мной следят».

Для пациентов эти огоньки – видеокамеры, микрофоны, распылители ядов.

Вчера я спросил начальство: «А нельзя ли эти датчики прикрутить куда-то в другое место?»

На меня посмотрели как на сумасшедшего.

10

Я уже собирался уходить домой, но тут в приемный покой привозят тебя.

– Ее зовут Лукреция, – говорят мне. – Она порезала себе шею.

Ты смотришь на меня с дерзкой улыбкой двадцатилетней.

– Покажи мне руки, – прошу я.

Ты отстраняешься.

Мне приходится отвлекать тебя, играть, как с ребенком, чтобы на них посмотреть.

А потом с помощью двух медбратьев я осматриваю твое юное тело, пока ты брыкаешься и плюешься от обиды.