А. Бонфайр
Человек без двери

Глава 1. Четырнадцатый шаг

Реальность - это то, что не

исчезает, когда вы перестаете в

нее верить.

Филип К. Дик

Часть 1

Утро началось с тишины. Она не была зловещей, пугающей или предвещающей беду. Напротив, это была та самая безопасная тишина, которая повисает в старых петербуржских квартирах с высокими, под три метра потолками. Тишина, сотканная из мельчайших звуков: где-то в трубах чуть слышно, как течет вода, скрип старого паркета после ночной прохлады, а за окнами медленно движется сонный проспект.

Илья лежал с закрытыми глазами, балансируя на тонкой грани между сном и реальностью. Его любимое время суток. То самое время, когда сознание еще не обременено планами на день, но подсознание уже начинает заботливо собирать привычный пазл реальности.

Кожа зябко липла к скомканными простыням, насквозь пропитанным холодным, тяжелым ночным потом. Голова гудела так, словно он вчера выпил бутылку дешевого коньяка.

Обычное утро для человека, который спит по четыре часа в сутки.

Он вслушивался в тяжелую, пыльную тишину своей спальни, пытаясь понять запах, которого быть не могло. Он не имел ничего общего с привычной утренней затхлостью непроветренной комнаты, запаха старого паркета или влажной штукатурки, которые были привычными для домов сталинской постройки. Или с едва заметным въевшимся в стены запахом старой бумаги в перемешку с ароматом остывшего с вечера кофе, которым тянуло с кухни. Это было что-то другое. Что-то сухое. Резкое. Запах сточенной древесины с графитовой пылью. Словно всю ночь кто-то сидел у кровати и медленно, стружка за стружкой, стачивал десятки карандашей. Илья медленно втянул воздух ноздрями. И нет, ему показалось. Иллюзия рассеялась сразу, уступив место привычному запаху квартиры - смеси остывшего кофе с книжной пылью и старого паркета.

Его мозг, как радар, сканировал пространство вокруг него, будто бы подтверждая, что все на своих местах. Стена слева, окно справа. Дверь в коридор прямо по курсу.

Где-то на самом краю слуха, на границе восприятия, раздался звук - сухой, короткий, шершавый шорох. Словно кто-то сидел в пустой, пыльной комнате и медленно, медленно, с расстановкой перевернул страницу тяжелой и старой книги с плотными листами.

Звук не вписывался в симфонию старого дома, но Илья, еще не до конца вынырнув из сна, легко нашел ему оправдание. Разум архитектора привык всему искать логические объяснения. Сквозняк шевельнул стопку чертежей на старом кульмане. Или это соседи сверху уронили книгу. Или просто дом дышит - сталинские дома, с их деревянными перекрытиями и массивными стенами, часто издавали такие звуки от перепадов температур.

Он открыл глаза. Серый утренний свет с трудом пробивался сквозь плотные шторы. Комната выглядела также, как и всегда. Монументальный платяной шкаф, доставшийся еще от деда, отбрасывал длинную, искаженную тень на выцветший ковер. На прикроватной тумбе тускло светились цифры на электронных часах: 06:42. До звонка будильника оставалось ровно 18 минут.

Илья вздохнул, понимая, что уснуть уже не удастся. Привычным движением он скинул тяжелое одеяло, спустил ноги на холодный, покрытый лаком дубовый паркет и сел на краю кровати. Паркет привычно, уютно скрипнул под левой пяткой - звук, который он слышал каждое утро на протяжении восьми лет, как переехал в эту квартиру на Октябрьской набережной. Все в ней осталось практически в неизменном виде. Третий этаж. Высокие потолки с массивной лепниной. Толстые кирпичные стены, гасящие любые звуки извне. Квартира - крепость.

Мышцы спины и шеи заныли - как результат вчерашней шестнадцатичасовой работы за чертежным столом. Илья Воронцов был архитектором - реставратором. И вся его жизнь была подчинена одной глобальной идее - сохранению структурной целостности прошлого. Он работал с дореволюционными усадьбами, восстанавливал утраченный облик и ненавидел, когда люди пытаются изменить историческую планировку ради сиюминутного комфорта.

Для Ильи здания были честнее людей. Здания не могли солгать о своем возрасте и своих ранах - достаточно было взглянуть на его кладку, трещины в штукатурке всегда выдавали проседание фундамента.

Он побрел в ванную, двигаясь на автопилоте. Утренний ритуал был выверен до секунды. Поворот хромированного крана - сначала горячая, потом немного холодной. Шум воды, ударяющейся о чугунное дно старой ванны. Взгляд в зеркало. Из амальгамы на него смотрело лицо тридцати двухлетнего архитектора: темные круги под глазами, легкая небритая щетина, равнодушный, слегка расфокусированный взгляд человека, который слишком много работает и слишком мало спит. Ничего необычного.

На кухне монотонно загудела кофемашина. Илья стоял у окна, глядя во внутренний двор-колодец. Двор был пуст. Где-то внизу дворник в оранжевой жилетки медленно скреб асфальт, звук который долетал до третьего этажа с секундным опозданием: шрр-шрр... шрр-шрр. Ритмично. Правильно. Нормально.

Илья сделал первый глоток обжигающего эспрессо, поморщился от горечи и повернулся к коридору.

Ему нужны были рабочие чертежи реставрирующегося музея, которые он оставил вчера вечером на столе в кабинете. Кабинет располагался в самом конце длинного, почти десятиметрового коридора - типичной архитектурной планировке, свойственной пятидесятых годов постройкам. Планировка была довольно простой: слева ванная и кухня, справа гостинная и спальня, а прямо по курсу в самом конце тупика - тяжелая дубовая дверь с латунной ручкой, ведущая в его кабинет.

Илья поставил кружку на стол и шагнул в коридор.

Свет он включать не стала. В этом не было необходимости. Он ходил по этому маршруту тысячи раз. Тело помнило маршрут идеально. От выхода с кухни до двери кабинета было ровно пятнадцать шагов.

Он шел расслаблено, потирая переносицу большим и указательным пальцем, прокручивая в голове предстоящий разговор с заказчиком.

Один. Два. Три.

Паркет слегка пружинил под ногами.

Четыре. Пять. Шесть.

Слева проплыл дверной проем гостиной.

Семь. Восемь. Девять.

Воздух здесь всегда был чуть прохладней из-за сквозняка.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Илья машинально начал поднимать правую руку, чтобы на четырнадцатом шаге пальцы леги точно на изгиб холодной латунной ручки. Он уже чувствовал этот металл в своем воображении. Он уже мысленно нажимал на нее, зная с каким тихим щелчком отходит язычок замка.

Тринадцать.

Рука вытянулась вперед.

Четырнадцатый шаг.

Раздался глухой, влажный звук удара.

Боль вспыхнула мгновенно - острая, ослепительная, пульсирующая. Она разорвалась гле-то в районе правой скулы и плеча. Илью отбросило назад. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, но ноги заплелись и он рухнул на спину, больно ударившись затылком о паркет.

В первую секунду не было ни страха, ни понимания. Был только шок. В ушах тонко и мерзко зазвенело.

- Твою мать... - прошипел Илья, переворачиваясь на бок, прижимая ладонь к ушибленному лицу.

Он зажмурился, тяжело дыша. Самая очевидная мысль: он забыл закрыть какую-то из створок шкафа в коридоре? Нет, шкаф остался позади. Может, кто-то проник в квартиру и поставил поперек прохода стул?

Илья с трудом сел, опираясь ладонями о пол, и открыл глаза, ожидая увидеть препятствие. Ожидая увидеть полуоткрытую дверь кабинета, в косяк которой он так нелепо впечатался.

Но в конце коридора не было двери.

Там была стена.

Илья замер. Он сидел на полу, тяжело сглатывая слюну, и смотрел вперед. Звон в ушах начал стихать, сменяясь абсолютной, мертвой тишиной квартиры.

В метре от него, ровно там, где должна была находится массивная дубовая дверь с латунной ручкой, высилась глухая стена.

Его мозг просто отказался верить глазам. Это было невзаправду. Илья моргнул один раз, другой, крепко потер глаза кулаками, уверенный, что это оптическая иллюзия, игра утренних теней в неосвещенном коридоре.

Он протянул руку и нащупал на стене клавишу выключателяю. Щелчок показался оглушительным. Теплый свет потолочных ламп залил пространство.

Стена никуда не исчезла.

Она была абсолютно реальной. Осязаемой.

Илья медленно, опираясь рукой о стену слева, поднялся на ноги. Его слега пошатывало. Он сделал пол шага вперед и протянул дрожащую ладонь. Пальцы коснулись преграды.

Твердая. Холодная. Капитальная.

Но ужас заключался не в самом факте появления стены. Ужас крылся в ее безупречности.

Если бы кто-то проник в квартиру ночью и заложил дверной проем кирпичом, остались юы следы. Были бы швы свежего цемента. Была бы строительная пыль на полу. Был бы запах сырой штукатурки.

Здесь не было ничего.

Стена была оклеена теми же обоями, что и весь остальной коридор - плотными, виниловыми, с едва заметными вертикальными геометрическим узором бледно-бежевого цвета. Илья придвинулся вплотную, его нос почти качался поверхности. Он искал стыки, разрывы узора. Искал хоть малейшее доказательство того, что эти обои наклеены недавно.

Узор совпадал идеально. Вертикальные линии перетекали с боковой стороны на торцевую без малейшего смещения, огибая углы, словно они срослись здесь десятилетия назад. Поверхность обоев была слегка потертой, точно такой же, как и везде.

Илья опустил взгляд вниз. Деревянный плинтус. Старый, покрытый несколькими слоями коричневой краски. Он шел по периметру коридора, не прерываясь ни на миллиметр. На верхней кромке плинтуса, в ложбине у стены, лежал ровный, нетронутый слой серой пыли.

Чтобы создать такую стену, нужно было не просто заложить проем. Нужно было состарить обои, безупречно подогнать рисунок, установить старый плинтус и равномерно распылить пыль, которая копится годами. Это было физически не возможно сделать за одну ночь.

Она выглядела так, будто стояла здесь с момента постройки дома в 1953 году. Будто двери никогда не существовало.

Дыхание Ильи участилось. Воздух в коридоре вдруг стал густым и тяжелым, словно перед грозой. На затылке выступила холодная испарина.

Инсульт.

Слово всплыло в сознании четко и ясно, как медицинский диагноз. Архитектурных чудес не бывает. Пространство не меняет свое устройство. Если реальность вокруг тебя внезапно нарушает законы физики, значит сломалась не реальность. Сломался аппарат, который ее воспринимает.

Микроинсульт. Опухоль мозга. Острая шизофреническая атака. Нарушение зрительного восприятия. Мозг просто перестал дорисовывать дверь, заменив ее текстурой соседней стены. Да, именно так.

Илья отшатнулся от стены, тяжело дыша. Ему нужно было проверить базовые функции.

Он бросился обратно в ванную, едва не поскользнувшись на паркете. Влетел в помещение, вцепился побелевшими пальцами в края раковины и уставился в зеркало.

Он растянул губы в карикатурной неестественной улыбке. Уголки рта поднялись равномерно. Опусканий нет.

Он закрыл глаза и вытянул обе руки перед собой. Сосчитал до десяти. Открыл глаза. Руки висели в воздухе на одном уровне. Тремора нет. Пареза нет.

- Я Илья Воронцов - произнес он вслух. Голос дрожал, но артикуляция была идеальной. - Сегодня... вторник. Мне тридцать два года. Я архитектор. Я живу на Октябрьской набережной.

Логика, дикция, моторика - все было в норме.

Он не болен. Он не сошел с ума.

Илья медленно опустил раковину. Тишина квартиры давила на барабанные перепонки с физической силой. Он вышел из ванной и снова посмотрел в конец коридора.

Теплый свет безжалостно освещал тупик. Глухую, монолитную стену там, где находился его кабинет. Комнату, в которой стоял его стол. В которой лежали его чертежи. В которой стояли четыре нераспакованные картонные коробке с отцовскими чертежами, старыми записными книжками, наручными часами и его фотографией. Илья так и не нашел в себе сил разобрать из после смерти отца.

Часть 2

Запах сточенной древесины исчез точно также внезапно, как и появился, оставив после себя лишь аромат только пыли.

Илья продолжал стоять перед преградой, тяжело опираясь рукой о стену. Сердце билось где-то в горле, обивая неровный, панический ритм. Инсульт исключен. Галлюцинация? Если это оптическая иллюзия, вызванная переутомлением, то она должна рассеяться при физическом контакте. Зрительная кора может обмануть но тактильные ощущения подделать гораздо сложнее.

Он поднял правую руку, сжал ее в кулак и осторожно, костяшками пальцев, постучать по выцветшим бежевым обоям прямо по центру того места, где должна была находиться латунная ручка.

Тук-тук-тук.

Звук был коротким, сухим и абсолютно мертвым.

Илья ударил сильнее.

Тук. Тук. Тук.

Отдача болезненно стрельнула в запястье. Любой строитель, любой архитектор или даже просто человек, делавший ремонт, знает разницу в звуке стен. Гипсокартонная перегородка, даже проложенная двойным слоем минеральной ваты, отзывается легким гулким эхом - бум-бум, словно бьешь в туго натянутый барабан. Пеноблок звучит чуть плотнее, но все равно выдает пористую, легкую структуру.

Стена перед ним звучала как монолит.

Это был звук плотно уложенного кирпича толщиной не менее полуметра. Звук капитальной, несущей конструкции, которая принимает на себя вес бетонных перекрытий и верхних этажей.

- Это невозможно, - прошептал Илья. Его собственный голос показался ему чужим и хриплым. - Тебя здесь быть не должнл.

В голове мгновенно всплыла трехмерная модель здания. Сталинский ампир, проект 1953 года. Жесткая, консервативная планировка. Несущие стены в таких домах образуют строгую сетку, шаг которой выверен до сантиметра. Квартира Ильи располагалась между двумя продольными несущими стенами, а поперечные перегородки были легкими, не принимающими на себя нагрузку.

Стена, преградившая коридор, ломала саму тектонику здания. Если бы она действительно была несущей и шла от фундамента до крыши, она бы разрезала гостинную соседей снизу пополам и упиралась бы прямо в лестничные марши этажом выше. Это был архитектурный абсурд. Технологическая ошибка.

Илья прижался к обоям ухом, затаив дыхание.

Кабинет не был пустой комнатой. Это было живое, гудящее пространство. Там стоял мощный рабочий компьютер с тремя мониторами. Вчера вечером Илья поставил на просчет тяжелую модель музея - процесс, который должен был длиться больше двенадцати часов. Мощные вентиляторы охлаждения должны были должны были вращаться на максимальных оборотах, издавая низкий, ровный гул, похожий на шум турбин далекого самолета. Кроме того, на стене кабинета висели старые дедовские часы с маятником, которые отсчитывали секунды с громким металлическим щелканьем.

Он закрыл глаза, вслушиваясь в стену.

Ни монотонного гула вентиляторв. Ни щелчков маятника. Ни шума улицы из полуоткрытого окна.

Абсолютная, космическая тишина. Словно за этими обоями начинается вакуум. Словно пространство квартиры просто обрывалось здесь, на границе коридора, уступая место пустоте.

Дыхание снова начало сбиваться. Рациональная часть разума отчаянно пыталась найти логическое объяснение для этой загадки в реальности.

Розыгрыш. Это слово вспыхнуло в сознании спасительным маяком. Денис. Его друг и деловой партнер, у которого были запасные ключи от квартиры (на случай, если Илья забудет полить цветы во время отпуска). Денис любил идиотские, масштабные розыгрыши. Что, если он дождался, пока Илья заснет, привел бригаду рабочих, и они за ночь бесшумно возвели перегородку?.

Илья отстранился от стены. Взгляд снова заскользил по идеальным стыкам обоев и ровному слою пыли на плинтусе.

Ночью. Бесшумно. Идеально подогнав выцветшие обои. Искусственно состарив материалы.

Эта теория трещала по швам, но Илья ухватился за нее как за спасательный круг. Если это перегородка, возведенная за ночь, значит материалы свежие. Алебастр, ротбанд, строительный клей - все это должно быть влажным внутри.

Он развернулся и быстрым, дерганным шагом направился на кухню. Выдвинул верхний ящик гарнитура. Руки дрожали так сильно, что столовые приборы с оглушительным звуком рассыпались по пластиковому поддону. Илья схватил нож для чистки овощей - с коротким, узким и невероятно острым лезвием.

Вернувшись в коридор, он не стал медлить. Страх повредить "ремонт", который останавливает любого нормального человека, сейчас отсутствовал. Ему нужно было добраться до сути этой фальшивой реальности.

Он опустился на колени в правом углу тупика. Там, где стена стыковалась с плинтусом.

- Ну давай, Денис, - процедил Илья сквозь зубы. - Посмотрим, из чего вы ее слепили.

Острие ножа вонзилось в бежевые виниловые обои. Они поддались с тихим влажным треском. Илья сделал горизонтальный надрез длиной в пять сантиметров, затем вертикальный. Подцепил образовавшийся уголок ногтем и с силой потянул на себя.

Винил отошел легко, но под ним не оказалось серой глади современного гипсокартона.

Под виниловыми обоями обнаружился слой бумаги. Желтой, сухой, испещренной мелким шрифтом. Старые газеты. В советское время, перед оклейкой стен, их всегда грунтовали старыми выпусками "Правды" или "Известий" для лучшей адгезии.

Илья замер, глядя на пожелтевший клочок. В слабом свете коридорной лампы он четко различал типографскую краску. Часть заголовка: "... выполнение плана десятой пятилет..." и дата в самом углу обрывка "...августа 1978 г.".

Пальцы Ильи онемели.

Ни один шутник в мире не стал бы клеить под обои газеты сорокалетней давности, чтобы просто замуровать дверь. Это было маниакально. Это было безумно

Он крепче перехватил нож и принялся яростно соскребать бумагу. газетные обрывки, хрустя как сухие осенние листья, полетели на паркет. Под слоем бумаги показалась штукатурка.

Илья надавил лезвием. Штукатурка была старой, известковой. Она не крошилась упругими комками, как свежие современные смеси. Она рассыпалась в мелкий, сухой, как мука, белый песок, обнажая то, что скрывалось под ней.

Красный обоженный кирпич.

Илья выронил нож. Лезвие звякнуло о старый паркет.

Он сидел на корточках, тяжело дыша, и смотрел на обнажившийся квадрат размером десять на десять сантиметров. Это был не ровный, гладкий современный кирпич. Это был старый строительный материал с грубой фактурой, неровными краями и вкраплениями черного шлака. Между кирпичами лежал серый, цементно-песчаный раствор, который от времени стал твердым как камень. И он был абсолютно, катастрофически сухим. В нем не было ни капли влаги.

Этой кладке было не меньше шестидесяти лет. Она стояла здесь с момента постройки дома.

Она была настойщей.

Илья медленно поднял руки и посмотрел на свои пальцы. Они были испачканы белой известковой пылью и серой грязью.

Это была пыль времени, которого не должно было существовать в этом проеме.

Его кабинет, комната в пятнадцать квадратных метров, в которой он работал, читал, пил коньяк по пятницам и смотрел в окно на старую липу - не просто исчезла.

Она была стерта. Удалена с хирургической точностью. И вселенная заботливо зашила образовавшуюся рано исторически достоверными материалами, чтобы швы не разошлись.

"Если комнаты никогда не было..." - мысль медленно, с болезненным скрипом формировалась в его оцепеневшем мозгу. "Если здесь всегда была только несущая стена... То что тогда снаружи?".

Квартира Ильи была угловой. Одно окно - на кухне, - выходило во внутренний двор-колодец. Второе - в спальне, - смотрело на проезжую часть набережной. А третье окно, окно его исчезнувшего кабинета, должно было выходить на узкий боковой проулок, прямо на глухой торец соседнего дома.

Если комнаты не существует изнутри, значит, ее объем должен был исчезнуть и снаружи. Фасад здания должен был измениться.

Илья резко поднялся на ноги. Известковая пыль осыпалась с его брюк на пол. Ему нужны были доказательства. Физические, визуальные доказательство того, что мир за пределами этой квартиры остался прежним.

Он обогнул стену, прошел через гостиную и влетел в спальню. Бросился к окну, судорожно дернув тяжелые льняные шторы. Они разъехались в стороны с сухим шорохом, впуская в комнату бледный свет пасмурного петербургского утра.

Илья прижался лбом к холодному стеклу. Ему нужно было посмотреть направо. Туда, где за углом фасада должен был начинаться его кабинет.

Часть 3

Стекло было обжигающе ледяным. Илья прижался к нему так сильно, что на лбу наверняка останется красный след. Он смотрел направо, скашивая глаза до боли в мышцах, пытаясь заглянуть за край оконного проема.

Туда, где фасад здания должен был желать прямоугольный излом.

Квартира Ильи находилась в торце дома. Исторически планировка здания предполагала небольшие архитектурные выступы - эркеры и ризалиты, создававшие сложную, ступенчатую форму строения. Его кабинет, та самая комната площадью пятнадцать квадратов, как раз и являлся таким выступом, нависающим над узким боковым проулком.

Если бы он посмотрел направо вчера, он бы увидел мощную, облицованную желтоватой плиткой стену своего кабинета, уходящего вперед метра на три. Он видел бы водосточную трубу, огибающую угол его комнаты.

Илья судорожно выдохнул. Стекло перед его лицом мгновенно запотело, скрыв картину внешнего мира. Он яростно стер конденсат рукавов пижамы.

Стены кабинета не было.

Фасад здания уходил вправо абсолютно ровной, непрерывной плоскостью. Желтоватая сталинская плитка тянулась сплошным полотном, не прерываясь ни на сантиметр. Никакого выступа. Никакого угла. На месте, где в воздухе должен был висеть объем его комнаты, проносились низкие, тяжелые петербуржские облака.

Взгляд Ильи судорожно цеплялся за детали, пытаясь найти ошибку. Водосточная труба. Старая, ржавая жесткая труба, которая всегда огибала его кабинет, теперь спускалась с крыши абсолютно прямой вертикальной линией. Она была прикручена к плоской стене старыми, потемневшими от времени чугунными хомутами. Под ней, на кирпичной кладке тянулась длинная, грязная полоса от подтеков воды - след, который формируется десятилетиями.

Здание никогда не имело выступа в этом месте.

Пространство не просто исчезло внутри квартиры. Оно было вырезано из самого физического мира. Архитектурный объем здания был изменен, и вселенная заботливо сгладила швы, перестроив водостоки, пятна сырости на фасаде и траекторию ветра.

Илья медленно отстранился от окна. Ноги стали ватными. Он попятился назад, пока не уперся спиной в край кровати, и тяжело осед на матрас.

- Так не бывает, - прошептал он в пустую комнату.

Мир вокруг него начал терять свою твердость. Если комната исчезла снаружи и внутри, если ее никогда не существовало, значит...

Он схватился за голову. Мысль пульсировала в висках, пугающая и скользкая. Значит, не существует и всего того, что в ней находилось. Его компьютер. Чертежи. Коллекция старых виниловых пластинок. Дорогая кофемашина, которую он перенес туда неделю назад. Подарочный набор перьевых ручек.

Где сейчас эти предметы? Они перестали существовать? Распались на атомы: Или они где-то лежат, складированные в каком-то невидимом пространстве, ожидая, когда их вернут обратно?

Документы.

Слово ударило его током. Документы на квартиру!

Человеческая память ненадежна, архитектуру, как оказалось, можно изменить, но есть вещи, которые фиксируют реальность на бумаге. Технический паспорт объекта. План БТИ. Официальная экспликация, в которой черным по белому прописан каждый квадратный метр, каждая стена, каждый дверной проем.

Илья подскочил с кровати. Сердце снова забилось в бешенном ритме. Папка с документами! Где она? Обычно он хранил все важные бумаги в нижнем ящике своего стола в кабинете...

Он осекся. Стола больше нет! Кабинета нет.

Паника холодной волной прокатилась по спине. Если документы были там, значит они исчезли вместе с комнатой. Он стерт подчистую.

Но внезапно телесная память снова пришла на помощь. Руки помнили тяжесть кожаной папки. Помнили щелчок металлического замка. Он вспомнил, как три дня назад доставал загранпаспорт для оформления визы, и торопясь, бросил папку не в кабинет, а в гостиную на нижнюю олку книжного стеллажа.

Стеллаж из темного дерева. Третья полка снизу. Между альбомом по архитектуре Баухауса и энциклопедии искусства. Да. Вот она, черная кожаная папка с металлической молнией.

Он выхватил ее так резко, что несколько книг повалились на бок. Бросил папку на стеклянный журнальный столик и дрожащими пальцами потянул за бегунок. Молния разошлась с тихим шипением.

Внутри лежали аккуратные пластиковые файлы. Договор купли-продажи, свидетельство о праве собственности, страховка. Илья лихорадочно перебирал скользкие листы. Ему нужна была схема. Чертеж. То, к чему он, как архитектор, привык доверять больше всего.

- Давай же, давай... - бормотал он.

Пальцы нащупали плотный, сложенный вдвое лист формата А3. Технический паспорт жилого помещения. Выдан Бюро технической инвентаризации шестнадцать лет назад, еще предыдущему владельцу, но план с тех пор не менялся.

Илья развернул лист на столике и разгладил складки ладонями.

Схема была выполнена черной тушью по плотной, слегка пожелтевшей от времени бумаге. СТрогие геометрические линии. Обозначения окон, вентиляционных шахт, мокрых зон. Таблица с экспликацией в правом нижнем углу.

Он сразу же нашел коридор. Длинный прямоугольник в центре чертежа. Его взгляд скользнул по нарисованными линиям вправо, туда, где должен был находиться дверной проем кабинета.

Линия стены была сплошной.

Там, где на чертеже должен был быть разрыв, обозначающий дверь, тянулась ровная, непрерывная черная черта. А за ней - пустота. Кабинета на плане не было. Квартира была нарисована как классическая "двушка".

Илья почувствовал, как кг орлу подступает тошнота. Доказательство исчезло. Даже бюрократическая машина вселенной подтверждала, что он сошел с ума.

Он склонился над планом ниже, почти касаясь носом старой бумаги. Он смотрел на эту сплошную линию в конце коридора. Смотрел на то место, где раньше была нарисована кмоната.

И вдруг он замер.

Что-то было не так. Как профессионал ,который провел за чертежами тысячи часов, он нутром чувствовал фальш.

Илья придвинул настольную лампу, включил ее на максимальную яркость и направил свет прямо на лист под острым углом. Освещение выявило текстуру бумаги.

Там, где на бумаге должна была находиться граница его кабинета - по всему периметру исчезнувшей комнаты - бумага выглядела иначе. Она была ... взлохмаченной.

Илья осторожно, кончиком указательного пальца, провел по этому месту.

Поверхность листа здесь не была гладкой. Она была шершавой. Заметно тоньше, чем на остальном чертеже.

Это был след лезвия.

В документальную эпоху, если чертежник ошибался, проводя линию тушью, он не могу нажать кнопку "отменить". Он брал безопасную бритву или специальный скальпель и методично, миллиметр за миллиметром, соскабливал тушь вместе с верхним слоем бумаги. Это всегда оставляло характерный след - истонченную, рыхлую поверхность, на которой новые чернила слегка расплывались.

Кто-то... или что-то... физически соскоблило его кабинет с плана БТИ. Выскоблило пятнадцать квадратных метров его жизни с официального документа.

Но это было еще не все.

Прямо поверх этого истонченного, выскобленного участка, наполовину заходя на нарисованную глухую стену коридора, стояла печать.

Круглая гербовая печать государственного учреждения.

Илья присмотрелся. Сама бумага паспорта была старой, пожелтевшей, с характерным запахом пыли. Но печать... Печать была синей. Яркой. Пронзительно-фиолетовой.

Она не выцвела. Чернила не впитались в структуру бумаги до конца. Более того, Илья уловил едва заметный, едкий химический запах штемпельной краски.

Эту печать поставили недавно. Может быть, вчера. Может быть, сегодня ночью, пока он спал.

Кто-то стер его комнату, как неудачный абзац в черновике, и скрепил эту правку официальным штампом.

Илья медленно откинулся на спинку дивана. В голове стоял звенящий, липкий туман.

Реальность не сломалась. Она изменили.

И если можно выскоблить лезвием комнату и заставить физический мир послушно перестроиться под этот навык чертеж... то что мешает кому-то взять ластик и стереть самого Илью?

Часть 4

Квартира стала казаться Илье декорацией, из которой в любой момент может пропасть еще одна комната. Он больше ге чувствовал себя в ней в безопасности. Ему нужен был свидетель. Кто-то, кто был за пределами этих стен и мог подтвердить, что мир не сошел с ума.

Живой человек.

Илья бросил план БТИ на стеклянный столик, накинул поверх пижамы старый кардиган и решительно направился к входной двери.

Он резко повернул замок. Тяжелая металлическая дверь поддалась с глухим вздохом, и он шагнул на лестничную клетку.

Парадная встретила его привычным запахом петербуржского дома - смесью хлорки, пыльного бетона и едва уловимого аромата жареного лука, тянущегося с нижних этажей. Шахта лифта, затянутая в металлическую сетку, глухо гудела. Все было нормальным. Пугающе нормальным.

Илья подошел к соседней двери - массивной, обитой темно-бордовым дермантином, с потускневшими латунными цифрами "14".

Здесь жила Анна Марковна. Семьдесят восемь лет. Бывший преподаватель консерватории, вдова советского дипломата. Она въехала в этот дом в 1971 году. Она знала каждую трещинку на фасаде, помнила всех жильцов поименно и была живой хроникой этой парадной. Она прекрасно знала предыдущего владельца квартиры Ильи - профессора математики, у которого он, собственно, и купил эту квартиру восемь лет назад.

Илья нажал на кнопку звонка. За дверью разлилась птичья трель.

Он переминался с ноги на ногу, чувствуя, как холодный пот стекал по спине. Что он ей скажет? "Извините, у меня украли комнату"? Нет. Нужно зайти из далека.Спросить о планировке. Как архитектор.

Послышалось шарканье тапочек. Щелкнул один замок, затем второй. Дверь приоткрылась, удерживаемая короткой цепочкой. В щель заглянул настороженный карий глаз, который тут же потеплел.

- Илюша?, - цепочка звякнула, дверь распахнулась. Анна марковна стояла на пороге в аккуратном домашнем халате, с идеально уложенными, несмотря на ранне утро, седыми волосами. - Господи, на тебе лица нет. Что случилось? Вода? Ты меня топишь?

- Нет-нет, Анна Марковна, доброе утро. Извините ради бога, что так рано, - Илья попытался улыбнуться, но мышцы лица свело судорогой, - Никакого потопа. Я... я... я, видите ли, просто затеял перепланировку.

Она облегченно выдохнула и поправила очки на переносице.

- Перепланировку? В такую рань? Илюша, ты же архитектор, ты должен знать, что наши стены лучше не трогать. Они же несущие. Дому семьдесят лет.

- Вот именно! Поэтому я квам и пришел, - Илья судорожно сглотнул, подбирая слова, - Анна Марковна, вы ведь живете здесь вечность. Помните мою квартиру еще при профессоре Проскурине?

- Конечно, помню. Царство ему небесное, чудесный был человек. Мы с ним часто чай пили.

- Отлично. - Илья шагнул ближе, понизив голос, - Анна Марковна, ответьте мне на один вопрос. Только точно. Сколько комнат было в ег оквартире?

Старушка посмотрела на него с легким недоумением. В ее глазах не было ни капли сомнения или лукавства. Только искреннее непонимание довольно странного вопроса.

- Илюша, ты не выспался? Две. Как и у меня. Как и по всему нашему стояку.

Слова ударили Илью под дых. Он оперся рукой о дверной косяк.

- Две? - переспросил он мертвым голосом.

- Ну конечно же, две. Гостиная и спальня. Площадь у вас хорошая, шестьдесят квадратов, но комнат всегда было две.

- Нет, Анна Марковна, - Илья почувствовал, как внутри закипает отчаянная, истеричная злость на эту неуверенность. - Вспомните. В конце коридора. Длинный коридор, и в самом конце - тяжелая дубовая дверь. Там был его кабинет. Выступ в здании. Комната пятнадцать квадратов.

Анна Марковна мягка, по-матерински улыбнулась. Это была снисходительная улыбка человека, который разговаривает с запутавшимся ребенком.

- Илюшенька, Бог с тобой. Какой кабинет в конце коридора? Там же глухая несущая стена. За ней - пустая шахта старого черного хода, ее еще в восьмидесятых замуровали.

- Вы ошибаетесь! - голос Ильи дрогнул и сорвался на хрип. - Я работал в этом кабинете вчера вечером! Я сидел за столом, смотрел в окно на липу!

Улыбка сошла с лица соседки. На смену ей пришла тревога. Она внимательно посмотрела на бледное, покрытое испариной лицо соседа, на красную ссадину у не на щеке.

- Илья Андреевич, милый мой, тебе нехорошо? Может, скорую? Давление скачет? Ты слишком много работаешь за своими чертежами. У тебя кабинет-то где обустроен? В гостиной!

- В какой гостиной... - прошептал он.

- Ну как же. Ты же сам мне показывал года три назад. У тебя там огромный стол стоит, экраны эти твои святятся, как в центре управления полетами. Прямо у окна в гостиной. И у Проскурина там же стоял стол. Я помню точно, как он там свои формулы писал, когда я к нему за валидолом заходила.

Илья замер. Дыхание перехватило.

Это было самое страшное. Она не просто отрицала существование комнаты. Пустота на месте кабинета не осталась зиять черной дырой - кто-то заботливо заполнил ее чужим прошлым. Вложил в память Анны Марковны живого, дышащего человека, несуществующее воспоминание, объясняющее, где Илья работал все эти годы. И сейчас она произнесла эти чужие слова с такой пугающей, искренней уверенностью, что Илье захотелось кричать.

Он всматривался в ее глаза. Искал там хоть каплю лжи, хоть секундное замешательство, хоть признак того, что она сама сомневается в своих словах.

Ничего.

Ее воспоминания были монолитными, как та кирпичная кладка в коридор. Для нее кабинета Ильи никогда не существовало.

- Ты побледнел совсем, - засуетилась Анна Марковна, делая шаг к нему. - Пойдем ко мне, я тебе сладкого чая налью. И корвалол накапаю. Нельзя же так себя загонять.

- Нет... нет, спасибо. - Илья медленно попятился назад. - Вы правы. Я, наверное, просто переутомился. Давление. Извините за беспокойство.

- Точно врач а не надо? - с тревогой крикнула она ему в след.

- Точно. Я пойду лягу.

Он повернулся и на негнущихся ногах пошел к своей двери. Зашел внутрь. Дважды повернул ключ. Задвинул щеколду.

Прислонившись спиной к холодному металлу входной двери, Илья сполз на пол.

Документы подделаны. Архитектура искажена. Память людей зачищена без следа. Он остался один. Последний свидетель подлинных воспоминаний в мире, из которого кто-то безжалостно перекраивает под новые чертежи.

Илья поднял взгляд на длинный коридор. Теперь он смотрел на него иначе. Не как на часть своей квартиры, а как на место преступления, с которого идеально убрали все улики. И если этот "кто-то" способен изменить сознание Анны Марковны, то сколько времени пройдет, прежде чем он доберется до самого Ильи? Сколько времени у него есть, прежде чем его собственный разум сломается и послушно согласится с тем, что в окнце коридора всегда была только глухая стена?

Часть 5

Звонок раздался резко, разорвав ватную тишину квартиры на мелкие куски.

Илья вздрогнул. Телефон вибрировал в кармане пальто, прижимаясь к бедру. Он достал телефон дрожащими пальцами. На экране светилось имя: Денис.

Денис, его друг со студенческих времен, соучредитель их небольшого архитектурного агентства и единственный человек, которому Илья доверял безоговорочно. Они вместе делали ремонт в этой квартире восемь лет назад. Они вдвоем тащили тяжелый дубовый стол в тот самый гребаный кабинет, сорвав спины и проклиная отсутствие грузового лифта. Если в мире остался хоть кто-то, кто помнит правду, то это должен быть он.

Илья провел пальцем по экрану. - Да?

- Ты оглох, Воронцов? - бодрый, громкий голос Дениса эхом разнесся из динамика. - Я уже две минуты тебе в дверь звоню. Открывай давай. У нас через полтора часа презентация музея, мне нужны финальные альбомы с проектом.

Илья поднялся с пола. Ноги казались чужими, налитыми свинцом. Он повернул щеколду и распахнул дверь.

Денис стоял на пороге в расстегнутом кашемировом пальто, пахнущий утренней сыростью, дорогим парфюмом и крепким кофе из бумажного стаканчика, который он держал в руке. Здоровый, энергичный, абсолютно реальный. Кусок нормального мира, ворвавшийся в изолированную капсулу безумия.

- Ты чего в пижаме? - Денис нахмурился, оценивающе оглядывая Илью с ног до головы. Взгляд зацепился за красную ссадину на скуле. Ого. Ты с тумбочкой подрался? Выглядишь так, будто неделю не спал.

- Денис, слава Богу, - Илья вцепился в рукав его пальто, втягивая друга в прихожую. Захлопнул дверь и повернул оба замка. - Слава богу, ты здесь. Мне нужно тебе кое-что показать. Только, умоляю, посмотри внимательно и скажи, что ты видешь?

Денис усмехнулся, разуваясь, но в его глазах промелькнула тревога. - Илюх, если ты опять перечертил узлы для той лестницы, которую вчера зарубил заказчик, то я пас. У нас нет времени...

- Иди за мной!

Илья потащил его из прихожей на кухню, чтобы оттуда выйти к длиной оси коридора. У него был план. Он покажет Денису тупик. Он покажет ему вспоротые обои, старые газеты 1978 года и обнажившуюся кирпичную кладку. Ни один человек в здравом уме не сможет проигнорировать кусок стены, который нарушает геометрию квартиры.

Они вышли на линию коридора. - Смотри! - Илья вытянул руку, указывая в торец. - Смотри туда, где была дверь!

Он перевел взгляд на конец коридора, готовясь увидеть изуродованные обои, и замер, поперхнувшись воздухом.

Обои не были порваны. Кирпичной кладки не было видно.

В самом конце коридора, идеально вписавшись в ширину тупика, стоял массивный темный дубовый комод.

Он был старым. Потрескавшийся лак, почерневшие от времени бронзовые ручки в виде львиных голов. На верхней крышке лежала кружевная салфетка, а на ней покоилась пустая хрустальная ваза, покрытая толстым слоем серой пыли.

Илья перестал дышать. Он сделал медленный, неровный шаг вперед.

Этого комода здесь не было десять минут назад. Его не было здесь вообще никогда в жизни. Это была чудовищно нелепая, громоздкая вещь из чужого прошлого.

Но он стоял именно там, где Илья разрезал обои ножом.

Эта мысль ударила по нервам ледяным током. В квартиру вошел еще один человек. Тот, кто прямо сейчас переписывал жизнь Ильи, не мог позволить Денису увидеть грубо вырванный кусок реальности и зияющую пустоту на его месте. И невидимы незнакомец просто вписал сюда новую деталь на ходу. Втиснул в коридор громоздкий, неуместный предмет, чтобы наспех прикрыть следы своей небрежной работы.

- Ну, смотрю, - голос Дениса звучал абсолютно спокойно. - И что?

- Что это? - прохрипел Илья, указывая на комод трясущимся пальцем.

Денис непонимающе взмахнул рукой со стаканчиком кофе. - Илья, ты меня пугаешь. Это твой комод. Советский гроб, который достался тебе от деда. Ты сам говорил, что рука не поднимется его выбросить, хотя он сюда вообще не вписывается.

- Денис ... - Илья подошел к комоду вплотную. От мысли явственно тянуло застарелым запах нафталина и сухой древесины. Он прикоснулся к полированной столешнице. Дерево было холодным и твердым. Настоящим. - Денис, посмотри на меня. Вспомни. Мы с тобой пили в моем кабинете в пятницу. Мы сидели там, за столом. Ты разлил виски на мои чертежи!

Лицо Дениса стало серьезным. Он поставил кофе на полку в прихожей и подошел к Илье, осторожно взяв его за плечи. - Илюх. Мы пили на кухне. У тебя нет кабинета. У тебя "двушка". Ты спишь в спальне, а работаешь в гостиной.

- Нет! - Илья вырвался из его рук, чувствуя, как его захлестывает слепая паника. - У меня был кабинет! Дверь была вот здесь, за этим... за этим фальшивым куском дерьма!

Он с силой пнул комод ногой. Раздался глухой стук, ваза на кружевной салфетке жалобно звякнула, но тяжелая мебель даже не шелохнулась.

Денис отступил на шаг. В его взгляде теперь читалась откровенная жалость, смешанная с испугом. Так смотрят на человека, у которого на твоих глазах случился острый психоз. - Тебе нужен врач. - тихо сказал он. - Ты переработал. Стресс, дедлайны. У тебя галлюцинации.

- Я докажу тебе. з процедил Илья сквозь сжатые зубы. - Я, мать твою, с рулеткой тебе докажу это. Пространство нельзя просто так взять и урезать.

Он бросился в прихожую, распахнул дверцу кладовки и начал яростно рыться в ящике с инструментами. Металлические ключи с грохотом разлетелись на полу. Наконец, его пальцы сомкнулись на желтом пластиковом корпусе десятиметровой строительной рулетки.

Часть 6

Илья вернулся в коридор. Его движения были резкими, дергаными.

- Общая длина квартиры по этой оси - двенадцать метров. - быстро заговорил он, прижимая конец стальной ленты к дверному косяку кухни. - О кухни до стены гостиной - четыре метра. Значит, коридор должен быть ровно восемь метров до двери кабинета. Плюс сам кабинет - четыре. Итого двенадцать!

- Илья, прекрати...

- Держи! - Илья впихнул желтый пластиковый корпус в руки Денису. - Стой здесь. Держи ровно.

Сам он, зажав стальной язычок рулетки пальцами, начал пятиться назад, к тупику коридора. Металлическая лента со свистом вытягивалась из катушки.

Один метр. Два. Три. Красные цифры мелькали перед глазами. Паркет скрипел под ногами.

Четыре. Пять. - Видишь? - крикнул Илья, не сводя глаз с ленты. - Сейчас будет восемь метров! До двери!

Илья опустил глаза на деления, зажатые между его пальцами, готовясь торжествующе прокричать цифру "8".

На желтой стали, прямо под его большим пальцем, чернела цифра "6,5".

Илья замер. Воздух выбило из легких.

Он уставился на ленту. Это было невозможно. Дистанция была пройдена. Шаги были сделаны. Расстояние от кухни до этого места физически не могло быть шесть с половиной метров, иначе бы гостиная справа оказалась размером со спичечный коробок.

И вдруг лента в его руках... поплыла.

Это не было визуальной галлюцинацией. Металл стал мягким. Черные миллиметровые штрихи и красные цифры начали смазываться, словно кто-то провел по ним пальце, стирая свежую краску. Они сдвигались, переползали друг на друга, сжимались, грубо подминая упрямую материю под новые границы тупика.

И в этот момент Илья услышал звук.

Он звучал не в квартире. Он звучал прмяо у него в голове, в самом центре черепа.

Грубый, скрипучий, оглушительный звук толстого спиртового маркера, который с силой, яростно чиркает по плотной, шероховатой бумаге.

Ш-ш-ш-р-р-р-к.

Звук был настолько громким, что Илья зажмурился от боли и выронил ленту. Рулетка с треском смоталась обратно в корпус, ударив Дениса по пальцам.

- Ай! Твою мать, Илья! - Денис выронил рулетку, потирая ушибленную руку.

Илья привалился спиной к комоду, тяжело дыша. Звук маркера исчез, оставив после себя звон в ушах.

- Шесть с половиной метров. - тихо произнес Илья. - Рулетка показала шесть с половиной метров.

- Ну да. - раздраженно ответил Денис, поднимая инструмент с пола. - Шесть с половиной метров. Так всегда и было. Двенадцать минус длина твоей выдуманной комнаты. Пространство, Илюха, нельзя просто так взять и урезать.

Он использовал слова самого Ильи. Эта невидимая, враждебная сила просто вырвали их из головы архитектора и вложила в рот лучшего друга, как дешевую издевку Пространство возвращало Илье его же собственные аргументы, чтобы не осталось ни единого шанса на спор.

Денис посмотрел на съежившегося, бледного друга, и его раздражение сменилось глубоким вздохом. - Так. Все. Никаких презентаций. Я еду к заказчику один. Скажу, что ты отравился. А ты сейчас идешь на кухню, выпиваешь снотворное, или коньяк, или что там у тебя есть, и ложишься спать. Если завтра к обеду не придешь в норму - я лично отвезу тебя к психиатру. Понял?

Илья не ответил. Он просто кивнул, глядя сквозь друга. Спорить с ним было бесполезно.

Через пять минут хлопнула входная дверь. Денис ушел, забрав с собой остатки нормального мира.

Наступила ночь.

Квартира погрузилась в густую, давящую темноту, которую разбавлял лишь тусклый оранжевый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь шторы. Илья сидел за кухонным столом. Перед ним лежал черный блокнот и гелевая ручка.

Он не пил снотворное. Он боялся спать. Спать означало потерять контроль. Означало проснуться завтра и обнаружить, что исчезло что-то еще, а его собственный разум послушно согласился с этой утратой.

Ему нужен был "Якорь". Вещь, которая не подлежит сомнению. Записанная его собственной рукой, пока он еще помнит правду.

Илья снял колпачок с ручки и, с силой вдавливая шарик в бумагу, начал писать.

Меня зову Илья Андреевич Воронцов. Мне 32 ода. В моей квартире ТРИ комнаты. Коридор заканчивается дверью. За дверью мой кабинет. В нем лежит дубовый паркет, стоит стол и кресло. Это ПРАВДА. Если кто-то или что-то утверждает обратное - это ложь.

Он давил на ручку так сильно, что на обратной стороне страницы проступили рваные, рельефные следы. Это был его личный, физический документ. Единственное неопровержимое доказательство в мире, который внезапно начал безжалостно лгать.

Илья закрыл блокнот, сунул его во внутренний карман пальто и прижал к груди.

Он вышел с кухни и прошел по темному коридору, остановившись в паре метров от дубового комода. Тупик тонул во мраке. Илья сел прямо на пол, прислонившись спиной к боковой стене, подтянул колени к груди и стал смотреть в темноту. Туда, где за глухой стеной должен был находиться его кабинет.

Было около трех часов ночи. Абсолютная, звенящая тишина сталинского дома. Не было слышно ни машин на набережной, ни гудения лифта.

Илья сидел неподвижно, борясь с накатывающей усталость. Его веки медленно тяжелели.

И вдруг, в этой мертвой, вакуумной тишине раздался звук.

Он исходил не из подъезда. И не с улицы. Он исходил из-за стены. Прямо оттуда, где по утверждению всего мира, была лишь сплошная кирпичная кладка и шахта старого черного хода.

Это был не гул компьютера. Не тиканье часов.

Это был сухой, плотный, отчетливый звук.

Шур-р-р-рх.

Звук тяжелой плотной страницы, которую кто-то неторопливо перевернул.

За стеной, которой не существовало, в комнате, которой никогда не было, кто-то читал книгу.

И судя по тому, как медленно переворачивались страницы, этот кто-то никуда не торопился. Он внимательно изучал каждую строчку. И с каждой перевернутой страницей мир вокруг Ильи становился чуточку тоньше.