Валерия Хасанова
Тишина между выстрелами

ТИШИНА МЕЖДУ ВЫСТРЕЛАМИ

Роман о любви которая сильнее войны

СОДЕРЖАНИЕ

Она — хирург, спасающий жизни в осаждённом Сталинграде. Он — разведчик, каждую минуту смотрящий смерти в глаза. Их встреча — случайность. Их любовь — неизбежность.

Война разлучает их, бросает в плен и госпитали, испытывает страхом и болью. Но есть у них секрет: два зелёных огня в окне. Пока они горят — надежда жива.

«Тишина между выстрелами» — роман о том, что даже в аду можно найти рай. О любви, которая не сдаётся даже под обстрелами. О людях, которые выживают не вопреки, а благодаря.

Сталинград. Ростов. Победа. И тишина, ради которой стоило выжить.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть I. СТАЛИНГРАДСКАЯ ТВЕРДЫНЯ (1942 год, Сталинград)

Глава 1. Скальпель под обстрелом

Глава 2. Ахматова на Мамаевом кургане

Глава 3. Чай в развалинах

Глава 4. Портрет на салфетке

Глава 5. Качели у фонтана

Глава 6. Обстрел госпиталя

Глава 7. Переправа через Волгу

Глава 8. Три дня без вести

Глава 9. Письмо-треугольник

Глава 10. Красный флаг

Часть II. РОСТОВСКИЕ ПЕРЕКРЁСТКИ (1942–1943 годы, Ростов-на-Дону)

Глава 11. Хирург с Пушкинской

Глава 12. Туман над Доном

Глава 13. Плен под Батайском

Глава 14. Побег через железку

Глава 15. Операционная

Глава 16. Прогулка по Кировскому

Глава 17. Вечер на Театральной площади

Глава 18. Исповедь у фонтана

Глава 19. Вокзал Ростов-Главный

Глава 20. Два зелёных огня

Часть III. ДОРОГА К ПОБЕДЕ (1943–1950 годы)

Глава 21. Засада под Таганрогом

Глава 22. Двенадцать часов

Глава 23. Ссора у фонтана

Глава 24. Примирение на набережной Дона

Глава 25. Прощальное кольцо

Глава 26. Молитва в Казанском соборе

Глава 27. Салют Победы над Волгой

Глава 28. Встреча на Мамаевом

Глава 29. Берег Волгоградского водохранилища

Глава 30. Эпилог. Тишина

ЧАСТЬ I

СТАЛИНГРАДСКАЯ ТВЕРДЫНЯ

Глава 1

Скальпель под обстрелом

Сталинград. Улица Рокоссовского. Подвал бывшей школы № 24. Сентябрь 1942 года. 23:45.

В подвале пахло сыростью, кровью и йодом. Эти запахи смешались в густой, удушливый коктейль, который Варя вдыхала уже восьмой час подряд. Она почти перестала их замечать. Почти привыкла.

Снаружи ухали разрывы — совсем рядом, у заводских цехов «Красного Октября». Немецкие снаряды ложились с пугающей регулярностью: каждые три-четыре минуты. Стёкла в маленьком зарешечённом окне под потолком дребезжали, и с потолка сыпалась известковая пыль.

Варя не поднимала головы. Она работала.

— Скальпель, — сказала она ровным, спокойным голосом. Её рука не дрогнула, даже когда очередной взрыв сотряс стены. За три месяца в Сталинграде она научилась не слышать войны. Она слышала только сердцебиение пациента — слабое, прерывистое, но ещё живое. Она цеплялась за этот звук, как утопающий за соломинку.

Старший лейтенант с осколком в брюшной полости лежал на импровизированном операционном столе — обычной школьной парте, застеленной простынями. Ему повезло: осколок прошёл мимо аорты. Не повезло: кровопотеря была колоссальной, давление падало на глазах.

— Давление сорок на двадцать, — шепнула медсестра Анна, немолодая женщина с усталыми, но зоркими глазами.

— Переливание, — бросила Варя, даже не повернув головы. — Быстро. Второй катетер.

Анна засуетилась у столика с ампулами. Варя не смотрела на часы. В подвале время текло иначе — вязко, тягуче, как загустевшая кровь. Она знала, что за дверью ждут ещё двое раненых, а в коридоре на носилках — трое. И так будет продолжаться, пока не стихнут орудия на передовой.

Она даже не заметила, как он вошёл.

Алексей Громов стоял в проёме двери, прижимая плечом к стене пленного немца. От него пахло гарью, машинным маслом и железом. Шинель была грязной, в саже и копоти. На левой скуле алела свежая царапина — след от осколка, который прошёл в считаных миллиметрах от лица.

Но глаза его — серые, цепкие, внимательные — он уставился не на раненого на столе. Он смотрел на неё.

Варя на мгновение подняла голову. Их взгляды встретились поверх стерильной маски, поверх кровавого месива на операционном поле.

Она не знала, что это было. Может быть, усталость. Может быть, кислородное голодание. Но в ту секунду подвал перестал трястись, взрывы затихли, а время остановилось. Она видела только его глаза — и в них не было ни страха, ни боли, ни усталости. Там было что-то тёплое. Летнее.

Алексей шагнул внутрь. Подошвы его армейских сапог оставляли грязные следы на кафельном полу.

— Выход! — резко сказала Варя. Голос её стал жёстким. — Операционная закрыта. Немедленно покиньте помещение.

Он моргнул, словно очнулся. Пленный за его спиной дёрнулся, попытался вырваться, и Лёша сильнее прижал его плечом к косяку.

— Я сержанта привёз, — хрипло сказал он. — Он снаружи, на лестнице. У завода ранили. Осколочное в грудь. Ему нужна помощь. Срочно.

— Всем нужна помощь, — отрезала Варя, возвращаясь взглядом к операционному столу. — Ждите наверху. Я выйду, когда освобожусь.

Она не видела, как он усмехнулся. Как его взгляд ещё раз скользнул по её рукам — тонким, в алых пятнах крови, но точным, выверенным, как у пианистки. И как он бесшумно вышел, плотно притворив за собой дверь.

Четыре часа спустя Варя наконец вышла в коридор.

Она сняла окровавленные перчатки, бросила их в специальный контейнер, стянула маску. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, но взгляд оставался ясным. Она держалась на чистом адреналине и обещании себе — не падать, пока есть хоть один живой солдат.

В коридоре было тихо. Только слышно, как где-то наверху гудит генератор и капает вода с прорванной трубы. И тут она увидела его.

Он сидел на бетонном полу, прислонившись спиной к стене с облупившейся краской. Снял шинель, расстегнул ворот гимнастёрки. На левом плече темнела самодельная повязка — кусок бинта, примотанный поверх формы. Бинт был насквозь пропитан тёмной, уже запёкшейся кровью.

Рядом с ним, на полу, лежал его пленный — связанный, но живой, с тупым равнодушием глядящий в стену.

— Вы ранены, — сказала Варя. Это прозвучало не как вопрос, а как медицинский диагноз, не требующий подтверждения.

Лёша поднял на неё глаза. Даже в тусклом свете керосиновой лампы было видно, что он бледнее обычного.

— Царапина, — усмехнулся он. Голос его был хриплым, но в нём чувствовалась внутренняя сила. — А вы — Варвара Соколова, верно? Та самая, что из Москвы приехала и оперирует как бог.

Варя нахмурилась:

— Откуда вы меня знаете?

— Я спрашивал, — он криво улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но по-настоящему живой. — У нас в разведке положено знать всё. Особенно где находятся настоящие хирурги. А вы здесь, на Рокоссовского. Спасаете всех подряд. Ходят слухи, что у вас руки золотые и вы даже не спите по трое суток.

— Слухи преувеличены, — сухо ответила Варя. — Идите в перевязочную. Я осмотрю вашу «царапину».

Она развернулась и пошла по коридору. Через несколько секунд услышала сзади тяжёлые шаги. Он шёл, слегка прихрамывая, но не жаловался.

В перевязочной — крошечной комнатке с одним столом, раковиной и шкафчиком с медикаментами — она жестом велела ему сесть на табурет. Сама взяла ножницы, разрезала рукав гимнастёрки, отмотала грязный бинт.

Немецкая пуля прошла по касательной — сквозное ранение, но кость осталась цела. Ткани были повреждены сильно, но не критично. Она видела и хуже.

— Нужно зашить, — сказала она, надевая свежие перчатки.

— Зашьёте? — он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было что-то тёплое, почти летнее, хотя за стенами подвала лежал промёрзший до костей сентябрьский Сталинград.

— Да, — она уже доставала из шкафчика стерильный набор. — Но будет больно. Обезболивающих нет, всё ушло на тяжелораненых.

— Я терпеливый, — ответил он, не отводя от неё глаз. — Делайте.

Варя работала молча. Игла входила в кожу, нитка натягивалась. Он не издал ни звука, только сжал зубы, когда она делала особенно глубокий стежок.

Она заметила, что он рассматривает её руки. Внимательно, с каким-то странным интересом. Как будто она не рану зашивала, а картину рисовала.

— Что? — спросила она, не поднимая головы.

— Ничего, — тихо ответил он. — Просто смотрю. Таких рук я не видел давно. Вы бы на пианино играть должны были, а не пули вытаскивать.

— Война не спрашивает, на чём я должна играть, — отрезала она, но в голосе не было злости. Только усталость.

Когда она закончила накладывать швы и закрепила повязку, он тихо спросил:

— Как вас по батюшке?

— Зачем? — она подняла брови.

— Чтобы знать, кому писать письма, — серьёзно ответил Лёша. — Если завтра меня убьют на Мамаевом кургане, я хочу, чтобы вы знали: я впервые за два года войны увидел здесь что-то красивое. В этой грязи, крови и смерти.

Варя засмеялась — тихо, устало, почти беззвучно. Её смех растворился в гуле очередного разрыва, донёсшегося откуда-то из-за Волги.

— В подвале? — переспросила она с лёгкой иронией. — Среди бинтов и ампул?

— Нет, — он покачал головой, и его глаза стали серьёзными. — В вас. Вы как та Волга, что течёт за окном. Течёт себе, несмотря ни на что. Сквозь войну. Сквозь смерть. Сквозь всё.

— Вы начитались стихов перед рейдом, — сказала она, вставая и снимая перчатки. — Приходите завтра на перевязку. Рана чистая, но я хочу посмотреть, как идёт заживление.

— Приду, — пообещал он, глядя ей вслед.

Варя уже взялась за ручку двери, но на полпути обернулась:

— А как вас зовут? Настоящее имя, не позывной.

— Алексей, — крикнул он. — Алексей Громов. Но для вас — просто Лёша.

— Хорошо, Лёша, — сказала она. — До завтра.

И скрылась за дверью.

А он остался сидеть на табурете, глядя на закрывшуюся дверь. В его груди что-то дрогнуло. Впервые за долгие месяцы ему захотелось не убивать, а жить. Дышать. Возвращаться. К ней.

Он не знал, сколько продлится война. Не знал, увидит ли её завтра. Но он знал одно: теперь у него есть причина выжить.

Глава 2

Ахматова на Мамаевом кургане

Сталинград. Подножие Мамаева кургана. Сентябрь 1942 года. 14:30.

Санбат ещё не перебросили. Варя получила отсрочку на сутки — на перевязку тяжелораненых, которых нельзя было везти через Волгу. Она использовала это время, чтобы выйти в город. В последний раз.

Мамаев курган возвышался над Сталинградом, как застывшая волна. Он был изранен, изрыт воронками, покрыт гарью и сентябрьской пылью. Но он стоял. Как и город. Как и люди, которые в нём жили.

Варя поднималась по склону медленно. Ноги вязли в земле, перемешанной с щебнем и пеплом. Вокруг — ни души. Только ветер гулял по кургану, завывая в обломках бетонных конструкций.

Она хотела проститься с этим местом. Со своим отцом, который когда-то водил её сюда в детстве, рассказывал о Гражданской войне, о героях. Тогда она не понимала. Теперь понимала слишком хорошо.

И вдруг она увидела его.

Лёша сидел на большом обломке бетонной плиты почти на вершине кургана. В руках у него была книга — старая, потрёпанная, с вырванными страницами. Он читал, не замечая холода, ветра, войны.

— Ты? — удивилась Варя, подойдя ближе. — А я думала, ты на задании.

— Отменили, — он поднял на неё глаза. — Перенесли на завтра. Вот, решил посидеть. Посмотреть на город.

Она села рядом. Сухой цветок, который он подарил ей в прошлый раз, лежал у неё в кармане. Она берегла его.

— Что читаешь? — спросила она, кивая на книгу.

— Ахматову, — он протянул ей потрёпанный томик. — Нашёл в разрушенной библиотеке на проспекте Ленина. Чудом уцелело несколько страниц. Вот, послушай.

И он начал читать тихо, почти шёпотом:

— «Я научилась просто, мудро жить,

Смотреть на небо и молиться Богу,

И долго перед вечером бродить,

Чтоб утомить ненужную тревогу...»

Голос его был низким, проникновенным. Он читал не как солдат, а как поэт. Как человек, который помнит, что война — не вся жизнь. Что за ней есть что-то большее.

Варя слушала, не дыша. Слёзы подступили к горлу.