Айлин Лин
Графиня Оболенская. Опережая время

Глава 1

Мы все с нетерпением ждали возвращения Степаниды Кузьминичны. Она справилась с заданием в Москве. Сладила. Конечно, сладила, кто бы сомневался.

И теперь у нас есть второе бюро на Малой Лубянке. Всего-то несколько месяцев назад я и мечтать о таком не смела, а нынче вот оно, и заправлять им уже отправился Леонид Васильевич, и пойдут оттуда заказы, и потекут деньги, которые мне нужны как воздух…

Я сидела в большой гостиной за роялем, наигрывая любимую мелодию, и думала, что всё в целом идёт по плану. Вот только Костович так и не дал своего ответа на моё предложение, и я уже мысленно убрала проект с автомобилем в дальний ящик…

В доме было тепло, печи протоплены с утра, пахло пирогами и чисто вымытыми полами.

Тут я услышала, как Фома Акимыч пошёл встречать долгожданных гостей, как загремел засов. Вскоре дверь в квартиру распахнулась и до меня донеслось множество голосов, и Мотин летел над всеми:

- Кузьминична! Наконец-то! Замёрзла вся с дороги, поди, давай-давай, проходи, раздевайся!

Я вышла в прихожую и с улыбкой смотрела на вошедшую Степаниду. Женщина раскраснелась с холода, платок весь в инее, в руках саквояж и узелок. Позади неё замер несокрушимой скалой Антон.

Степанида оглядела меня с порога, с ног до головы, как оглядывала всегда, проверяя, цела ли, и только потом улыбнулась, а я подошла и крепко её обняла.

- Ну, здравствуй, Сашенька. Заждались? - выдохнула она, погладив меня по спине. - Дай салоп сниму, а то с мороза, ещё застудишься.

- Заждались, - ответила я, улыбаясь и делая шаг назад, чтобы она могла снять верхнюю одежду. - Раздевайся скорее, всё на столе стынет, Мотя извелась. И ты, Антон, проходи, садись с нами, наездились, поди оба голодные.

- Стынет-стынет, - проворчала Мотя, принимая у Степаниды салоп. - Третий раз подогреваю. Идёмте уже.

Прошли в столовую. В середине стола красовалась стерлядь, разварная, убранная зеленью и тонкими ломтиками лимона. Рядом холодец из телячьих ножек, дрожащий, прозрачный, с хреном и горчицей в отдельных розетках. Высокий пирог с визигой, румяный, с поджаристой корочкой. Рыжики солёные, огурцы малосольные, мочёные яблоки в большой глиняной миске, капуста с клюквой. Жаркое из утки с антоновкой, томлёное в печи до того, что мясо отходило от кости само; гречневая каша с белыми грибами; расстегаи к ухе, что томилась пока на загнётке. А посреди всего этого изобилия пузатый графин с вишнёвой наливкой.

Пахло от всего этого так, что кружилась голова. Сегодня обед был событием, мы праздновали возвращение Степаниды, и победу над Горчаковым.

- Садитесь, садитесь уже, - командовала Мотя, расставляя последнее. - Стынет ведь, сколько говорить.

Расселись. Я во главе, по правую руку Степанида, по левую Мотя. Фома Акимыч устроился в торце, на своём привычном месте, Дуняша рядом с няней, всё норовя вскочить и подать. Антон сел напротив Дуняши. Макар, которого я тоже позвала, примостился с краю. Скромно присела тихая Лукерья: пока Таня спала, она могла нормально поесть.

Степанида оглядела стол, потом всех нас, по очереди, и глаза её подозрительно заблестели.

- Снова все вместе, - сказала она просто, и голос дрогнул. - Душа радуется. Мы дома.

- Дома, Кузьминична, - отозвалась я. - Ну, рассказывай. Как Москва? По телеграмме-то я уж поняла, что управилась, но хочу из первых уст.

- А что Москва? Стоит, шумит, ругается, да зло торгуется.

- Значит, понравилась.

- Кому понравилась? - она фыркнула, но глаза у неё смеялись. - Чуть не оглохла на вокзале. Носильщики орут, бабы пироги чуть не в рот суют. Антон говорит: «Степанида Кузьминична, держитесь ближе». А куда я денусь, коли у него мой саквояж?

Я тихо рассмеялась, тем временем она продолжала:

- Дом сняли на Малой Лубянке. Место бойкое, нотариус через улицу, трактир, где приказчики кормятся. Два этажа сразу пойдут под дело, одну комнату отвела управляющему, как ты и велела, всё честь по чести. Хозяин, купчина, одышливый такой, поначалу полста пять заломил, я его до сорока восьми сбила, да ещё выторговала неделю без платы на устройство, печь и стекло за его счёт, и вывеску чтоб даром повесил.

- Сорок восемь? - рассмеялась я. - Кузьминична, тебе цены нет!

- А то, - она довольно повела плечом. - Я ему, борову, ещё и в договоре прописать заставила, что кровлю да трубы он чинит, а не мы. Нотариус аж взопрел. Леонида Васильевича мы встретили, всё показали, вот-вот начать работников подбирать. Так что будет тебе, Сашенька, второе бюро.

- Спасибо, - улыбнулась я, и тёплое чувство признательности разлилось в груди. - Без тебя бы я так не развернулась.

- Ой, со временем сделала бы всё сама, - отмахнулась она, но щёки порозовели не только от наливки. - Акимыч, налей ещё.

Фома Акимыч тут же потянулся за графином.

Первое время ели молча, наслаждаясь вкусной, приготовленной с душой, едой. Звякали вилки, Фома Акимыч довольно крякал над холодцом, Степанида нахваливала пирог, и Дуняша вся светилась, потому что пирог готовила она сама. Я смотрела на них и думала, до чего же это малое и до чего огромное счастье - вот так никуда не спешить и разделить трапезу с близкими, дорогими людьми.

Потом, когда первый голод схлынул, Степанида спросила:

- Сашенька, ты уж расскажи толком. Чем оно кончилось-то, с князем? А то даже по Москве всякое плетут, кто во что горазд, а как на самом деле было?

За столом стихло.

- Горчакова лишили всех прав и отправили на каторгу на пятнадцать лет.

- Это как же - всех прав? - переспросила Кузьминична тихо. - Это что значит-то, Сашенька? Я по-учёному не пойму.

- Это значит, что князя Горчакова больше нет. Закон отнял у него всё, что он имел от самого рождения. На каторгу пойдёт не князь, а человек без звания, считай, без имени, простой ссыльный, коих сотнями гонят по этапу в Сибирь. Бритый лоб, серый армяк, кандалы, и никто там знать не будет, что он когда-то был сиятельство.

- Господи, - выдохнула она. - Страшно-то как.

- Для него - да, страшнее некуда, - кивнула я. - Эта перемена ему тяжелее самой каторги выйдет.

- Поделом, - фыркнул Фома Акимыч. - Что заслужил, то и получил. Сколько он зла наделал. Родителей ваших, царствие им небесное, погубил, вас в дом скорби упёк. Туда и дорога. Бог правду видит, да не скоро сказывает. А тут вот сказал, и ждать себя не заставил.

Помолчали, каждый думал о своём, и думы эти были невесёлые.

- А добро-то его куда? Тебе, Сашенька, должно отойти, по справедливости-то. Он же тебя обобрал до нитки, ирод, - Степанида заглянула мне в глаза.

- Я ничего не получила, - пожала плечами я.

- Как это - ничего? - Кузьминична даже привстала со стула, и лицо её пошло пятнами от возмущения. - Это после всего-то, что он с тобой сотворил? Тебе шиш, а добро его - на ветер?

- Когда человека лишают всех прав состояния, имущество его отбирают. Всё, дочиста. Но, прежде чем отдать остаток в казну, по закону надо расплатиться с теми, кому он задолжал. А князь задолжал по самые уши, и кредиторы у него зубастые. Первый - банк. Второй - казна.

- Мост этот окаянный, - проворчал Фома Акимыч. - Сколько от него бед.

- Вот эти двое, банк да казна, - кивнув, продолжила я, - и поделили всё княжеское имущество промеж себя. Дома, землю, бумаги, обстановку - всё ушло им, в уплату долгов. Подчистую до самой завалящей табуретки. А я в той очереди стою последней, за ними. И до меня попросту ничего не дошло. Делить было уже нечего.

- Это что ж за закон такой? - Степанида осуждающе покачала головой. - Тебя обокрали, а тебе же и кукиш. Виданное ли дело.

- По закону всё верно, - отозвалась я. - И знаешь, я ведь и не рассчитывала. Не нужны мне его деньги. Брезгую я ими, на тех деньгах кровь. Обойдусь.

Я говорила чистую правду. Не было во мне ни обиды на закон, ни жадности до Горчаковского добра. Одна брезгливость.

- А что с Покровским?

- Долги, что Горчаков наделал по приписным землям, спишут с его же конфискованного добра, не с меня. На мне долгов нет.

- Ох, - вздохнула Степанида, Антон довольно улыбнулся. - Облегчение-то какое!

- Не могу не согласиться, - кивнула я. - Всё вернулось на круги своя.

Глава 2

Интерлюдия

Аграфена Львовна поставила перед братом кружку с горячим отваром и встала рядом, сложив руки на животе.

- Пей, покуда не остыл.

- Точно отравить меня удумала этими травами, - Ратманов покосился на кружку без всякого воодушевления. - От них потом весь день во рту горчит и живот крутит.

- А как же, квартира твоя мне давно глянулась, хочу стать новой хозяйкой, - фыркнула женщина, весело блеснув глазами, но тут же посерьёзнела, - пей, кому говорю.

Он проворчал что-то себе под нос, но кружку всё же взял. Левая рука, перетянутая бинтом, лежала на перевязи и слушалась дурно; всякое резкое движение отдавало под ключицу тупой болью, и оттого пил он медленно, поглядывая на часы в углу. Звонарёв запаздывал уже на четверть часа.

Сестра приехала на третий день после того, как брата принесли домой с раной в плече, оглядела холостяцкое запустение, и с тех пор в доме воцарилась диктатура, от которой Андрею Львовичу хотелось сбежать в институт, к своим чертежам. Аграфена перемыла всё и не только посуду, но и окна, переставила книги по своему разумению, отчего он теперь ничего не мог найти, и, конечно же, крепко взялась за самого хозяина.

В передней звякнул колокольчик.

- Наконец-то, - Ратманов с облегчением отставил кружку. - Аграфена, впусти. И оставь нас, разговор будет деловой.

Сестра недовольно поджала губы, но пошла открывать. Звонарёв вошёл, разматывая на ходу длинный вязаный шарф, затем протёр очки платком и водрузил их на нос.

- Андрей Львович, сегодня ты выглядишь куда лучше, нежели в день ранения, - заметил он, рассмотрев старого друга.

- А всё моими заботами, - проворчала Аграфена Львовна, - допей отвар, - строго велев брату, она величественно покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

- Долго же тебя не было! - возмутился Ратманов.

- Всё некогда, столько всего надо было решить, бумаг подписать, - вздохнул гость.

- Ладно, садись уже да рассказывай, не тяни, - нетерпеливо бросил хозяин дома. - Я тут почитай третью неделю на привязи у сестрицы, и знаю ровно то, что в газетах напечатали. А газеты врут через строчку.

Звонарёв опустился в кресло напротив, потёр озябшие с улицы руки, поставил свой портфель у ног.

- Как ты знаешь, комиссию собрали новую, - начал он. - Вяземский своего человека прислал, из Госконтроля. Приехали к мосту с утра, чуть свет. Мороз такой, что у писаря чернила в пузырьке прихватило.

- Ну? Вскрыли? - поторопил Ратманов.

- Да, вскрыли тепляк над правым устоем. Ты бы видел! Внутри всё в инее, доски настелены криво. Корку намёрзшую сбивали ломами часа полтора. Подрядчиков представитель всё лебезил, повторяя, что зимняя кладка нежная и беспокоить её нельзя. А как добрались до шва, тут-то и стало не до лебезенья. - Звонарёв прищурился, вспоминая. - Раствор крошится под ножом, Андрей Львович, прямо в пыль. Песку в нём вдвое против положенного, связки почти никакой. Один из комиссии, молодой инженерик, ковырнул шов ножом да так и застыл, глядя на осыпавшуюся труху…

- А металл?

- С металлом вышло весьма доказательно. Взяли балку из той партии, что под тепляком лежала, соскребли ножом стружку с кромки, и стружка пошла не завитком, а крошевом. На морозе хладноломкость себя тут же и показала, как ты и обещал, - он постучал пальцем по подлокотнику. - А после подняли журналы поставок и стали сверять клейма. И оказалось, что поверх старого номера набили новый. Клеймо заводское подлинное, а номер на нём подложный, набит сверху. Эксперт полдня с лупой просидел, потом и нам показал. Сквозь новые цифры тень прежних проступает.

Ратманов откинулся на спинку кресла и с минуту молчал, глядя в окно, за которым шёл мелкий снег.

- Значит, всё нашли, - проговорил он наконец. - А то я, признаться, боялся, что и эту комиссию купят, как ту, первую.

- Не вышло бы, Вяземского человек не из покупных. Составили акт, всё до последней мелочи внесли. Дело теперь идёт своим ходом. - Звонарёв сложил лист и убрал в портфель. - А Бажанов сперва петушился. Кричал про порчу зимней кладки, про то, что образцы взяты неведомо откуда. А как ему предъявили его же расписки в приёмке, так и сел. Теперь на него отдельное дело завели, по казённому подряду.

- Туда и дорога, - проворчал Андрей Львович. - Он же меня кляузником выставил перед всей комиссией. Дескать, ходит профессор, таскает откуда-то железо, воду мутит.

- Про князя нашего слыхал уже? - сменил тему Борис Елизарович. - Мост ему в приговор отдельной статьёй лёг. За все злодеяния ему дали пятнадцать лет каторги, и всех прав состояния лишили.

- Пятнадцать, - повторил Ратманов и невесело усмехнулся. - А ведь кабы не Сашенька, гнил бы тот мост дальше, и никто б не почесался. Это она меня в шею толкнула: возьмите, Андрей Львович, железо, отдайте на пробу. Я, старый дурак, ещё отнекивался поначалу.

- Толковая, - согласился Звонарёв. - Жаль только подписать чертёж своим именем права не имеет.

- Не имеет, - Ратманов помрачнел. - Порядки, чтоб их.

Мужчины смолкли, Андрей Львович посмотрел на чашку с остывшим отваром. Обречённо вздохнув, потянулся было к ней, чтобы выпить до конца, как в передней снова звякнул колокольчик, тот час послышался голос Аграфены, ей ответил кто-то молодой да звонкий. Старики удивлённо переглянулись.

- Интересно, кого это принесло в столь ранний час? - пробормотал под нос Ратманов.

***

Я вошла в гостиную старого инженера, стягивая на ходу перчатки.

Андрей Львович сидел в кресле, всё ещё бледный. Рана на его руке заживала долго, вероятно, из-за возраста. Я даже пригласила Склифосовского, чтобы посмотрел старика, но хирург ничего плохого не нашёл, сказал лишь в заключение, что простужаться нельзя, и выписал какие-то укрепляющие травяные настойки.

Звонарёва сидел напротив Ратманова с неизменным кожаным портфелем у ног.

- Александра Николаевна! - Звонарёв поднялся первым.

- Сидите, сидите, Борис Елизарович. И вы, Андрей Львович, не вздумайте вставать. Как вы?

- А всё так же, - буркнул он. - Но благо хоть не хуже… Вон, сестрица меня травами твоего хирурга изводит, того гляди от них помру раньше срока. А вы, я гляжу, не с пустыми руками.

- Пироги Мотины, наливка Степаниды, - я кивнула на корзину, которую Макар как раз передал Аграфене. - И ещё кое-что, но пусть оно пока в коридоре постоит, попозже покажу.

Вскоре Аграфена Львовна принесла чай, поставила на столик у дивана вазочку с вареньем и вышла, притворив за собой дверь. Я сидела на мягкой софе и внимательно рассматривала дорогих мне стариков.

Момент был пусть и не совсем подходящий, но откладывать этот разговор более не имело смысла.

- Андрей Львович, Борис Елизарович, а можно ли как-то устроить, чтобы у меня приняли экзамен на звание архитектора в вашем институте? Я хочу получить диплом. Нет желания отправляться за границу…

Старики недоумённо переглянулись.

- Александра Николаевна, - осторожно начал Звонарёв, - вы же понимаете, что…

- Что женщин в Институт гражданских инженеров не берут, как и в Академию художеств на архитектурное. Оттого и спрашиваю: есть ли обходная дорога?

Ратманов нахмурил тяжёлые надбровные дуги и уставился в пол. Звонарёв с силой потёр переносицу.

- Экстерном звание вам не сдать, - проговорил он медленно. - Такого порядка для женщин нет вовсе. Разве что… - он замялся, - попытаться податься вольнослушательницей в Академию на рисунок или черчение. Да и то без права на звание по окончании. А чтоб полный диплом…

- За границей женщины учатся, - вставил Ратманов, не поднимая головы. - В Цюрихе, слыхал, на архитектурном есть. Только чужой диплом у нас потом признавать не станут, придётся заново хлопотать, а хлопоты те могут кончиться ничем.

- То есть вариантов нет, - подытожила я, не став скрывать грусть.

- Прямых - нет, - Звонарёв развёл руками. - Кривых поищем, с Андреем Львовичем покумекаем, кого расспросить, к кому подступиться.

Я кивнула. Другого ответа я, если честно, и не ждала. Придётся мне быть чертёжницей, за которую расписывается кто-то другой, но обстоятельство это угнетало меня всё сильнее.

Аграфена Львовна заглянула, спросила, не подать ли ещё чаю, получив отрицательный ответ, снова ушла. Ратманов дождался, пока закроется дверь, и заговорил уже о другом.

- Александра Николаевна, простите старика за нескромность. Тут по городу всякое плетут про княжеское добро. Он ведь наворовал изрядно, князь-то. Отняли всё, что нашли, а нашли, поди, малую долю. Куда ж деньги-то делись?

Я не удивилась вопросу. Об этом спрашивали многие, и мне самой он покоя не давал.

- Часть ушла на долги Андрея, - ответила я. - Сынок покойный был большой охотник до азартных игр. Проигрывался в пух, а батюшка за него платил, чтобы фамилию не позорить. Немалые деньги на это уходили, год за годом.

- Ишь ты, - покачал головой Звонарёв.

- Часть, и, по словам Громовых, изрядную, князь перевёл в бумаги Лионского кредита и отдал жене. Софья Аркадьевна везла их за границу. За эти-то бумаги она и поплатилась жизнью, - я помолчала. - Была у него ещё ссуда в Дворянском банке, к первому февраля назначенная, двадцать пять тысяч. Дядя Михаил успел её заморозить, и князь их так и не получил.

- Уверен, есть, есть у этого прохиндея что-то ещё, - прищурился Ратманов.

- И мы все так думаем, Андрей Львович, - криво улыбнулась я. - Полагаю, часть лежит где-то в золоте, возможно даже, что зарытое.

- В золоте? - Звонарёв недоверчиво поднял брови. - Нынче за него лаж дерут, придерживают его. За полуимпериал по семи с полтиной бумажками просят. Кто ж по своей охоте переплачивает?

- Бумага сгорит, банк лопнет, подпись подделают. А золото полежит в земле и через десять лет, вынутое из ямы, не потеряет ни копейки. Скорее выгадает, - покачав головой, возразила я.

Ратманов хмыкнул, остро глянул на меня из-под тяжёлых бровей.

- Вы думаете, Александра Николаевна, что Горчаков на каторге сгинет, - проговорил он медленно. - А я вам так скажу: не сгинет. Не тот человек. Гнилой до самой сердцевины, а такие живучи. Он и там устроится, подмажет кого надо. И золото его, коли оно есть, ему в том поможет.

- Сбежать может, - тихо подхватил Борис Елизарович. - С этапа-то бегают. А коли у него деньги припрятаны да люди верные остались, так и вовсе.

- Я об этом думала, - призналась я, внутренне поёжившись от их слов. Они оба в своей жизни видели всякое, и сейчас наверняка вовсе не нагнетали.

- Он ведь и сестру со свету сжил, и целый казённый мост, считай, угробил ради поживы, плевать ему было на то, что пройдёт время и мост рухнет, похоронив под собой сотни душ, - Звонарёв посмотрел в окно, будто видел всё то, о чём сейчас говорил. - Человек, который на такое пошёл, умеет думать наперёд… Да, он просчитался, не учёл, что ты вдруг станешь сильнее и покажешь зубки. Его поймали, но… всегда есть это пресловутое «но».

Загнанный в угол Горчаков, лишённый всего, с зарытым где-то запасом на чёрный день - это скверный расклад. Пока князь жив, дело не закрыто, как бы мне ни хотелось верить в обратное.

- Так что охрану при себе держи, всех не распускай, оставь самых надёжных и умелых, - Андрей Львович посмотрел на меня в упор. - Осторожность ещё никого не сгубила, а вот беспечность многих.

- Хорошо, спасибо за заботу, - кивнула я.

- А теперь показывайте, Александра Николаевна, что вы там привезли? - встрепенулся Ратманов, меняя тему.

Я не удержалась от улыбки.

- Макар, - позвала я.

Макар с ещё одним телохранителем внёс в гостиную длинный предмет, укрытый суконным покрывалом. Парни осторожно поставили его посреди комнаты, на свободном месте между столом и окном. Ратманов смотрел на всё это недоумённым взглядом.

- Это ещё что за процессия?

Вместо ответа я подошла и сдёрнула покрывало.

Под ним стоял «бегунок». Тёмное дерево, начищенные латунные направляющие, ходячая рейка на роликах, поворотный угольник на шарнире. Чертёжный стол, за которым работа шла втрое быстрее обычного.

Несколько секунд мои собеседники молчали.

Потом Андрей Львович, забыв про рану, вскочил, охнув от боли, но даже не подумал замедлиться ни на мгновение - и вот он уже у Бегунка. Тронул рейку, провёл ею вниз-вверх, проверяя ход. Взял угольник, повернул его, отпустил и тот встал ровно там, где нужно. Пальцы профессора подрагивали от нетерпения.

- Это тот самый ваш прибор, - пробормотал он взволнованно. - Который у вас в бюро мальчишки гоняют. Только этот… отделан на славу. И рейка, куда легче ходит!

- И винт для наклона, глянь-ка, - Звонарёв уже присел на корточки перед столом, заглянул под столешницу, где крепились ролики, забыв про возраст и про больную поясницу. Достал из жилетного кармана свой карандаш, встал, приложил к доске, провёл линию вдоль рейки. Затем вторую, третью, всё быстрее, и смотрел на чёткие линии, как ребёнок на первый в жизни снег. - Я на такой доске балку вычерчу за час. За час, Андрей Львович!

- Это вам, Андрей Львович, - я повернулась к Ратманову. - В подарок. А вам, Борис Елизарович, такой же доставят сегодня к вечеру, на дом.

Звонарёв выпрямился и посмотрел на меня поверх стальной оправы.

- Александра Николаевна, - выдавил он после секундного замешательства, - это же весьма дорогая вещь! Я не могу принять такой подарок.

- Можете и примете, - мягко улыбнулась я. - Одного спасибо вам обоим за помощь будет маловато. Денег вы не возьмёте…

Оба одновременно нахмурились.

- Нет, конечно!

- А от Бегунка грех отказываться! - добавила я.

На шум в дверях возникла Аграфена Львовна с полотенцем в руках, оглядела диковину и поджала губы.

- Это ещё куда прикажете ставить? У нас и так в комнатах не повернуться.

- Куда скажу, туда и встанет, - отрезал Ратманов твёрдо. - Хоть посреди столовой. Не тронь.

Сестра осуждающе фыркнула и удалилась на кухню. Он проводил её взглядом, и было в этом взгляде что-то мальчишеское, упрямое. А ещё любовь к сестре, благодарность за её заботу.

- Я такую штуку на кафедре хотел бы поставить, - проговорил он глухо, снова повернувшись к чертёжному столу. - Пусть студенты впечатлятся.

- Ставьте, - кивнула я. - На то и дарю. Только имейте в виду: на «бегунок» я испросила привилегию на изобретение. В открытую продажу пока не пускаю, придержу для себя.

- Испросили, - Андрей Львович, наконец, оторвался от стола, сел обратно в кресло, устроил больную руку поудобнее. - Это хорошо. Это правильно, что застолбили за собой.

Он помолчал, потом посмотрел на меня по-новому, испытующе.

- И раз уж о ваших выдумках речь зашла… Я вашу формулу показал.

- И? - насторожилась я.

- Преподавательскому составу показал, - старик пожевал губами. - Я её проверил, пересчитал раз десять, всё сходится до последнего знака. Такой ясной схемы я ни у кого не встречал. И знаете, я не стал сочинять, что это моя придумка… Прямо заявил, что формула принадлежит Александре Николаевне Оболенской.

Тепло разлилось от сердца по рукам. Он мог приписать всё себе, но не стал.

- Спасибо, Андрей Львович, - тихо ответила я.

- Не за что благодарить, я сказал всё как есть, только и всего, - он отмахнулся здоровой рукой. - Половина кафедры мне не поверила, честно вам скажу. Дескать, откуда девице такое в голову взбрело. Но формула есть, и она работает… - мужчина замер на полуслове, помолчал минуту, взвешивая, после чего медленно заговорил: - Хм-хм… Попробовать получить особое дозволение? А что, может выгореть, твоя формула - это ведь прорыв, да ещё какой!

- Надо нам посоветоваться с нужными людьми, - кивнул, всё поняв, Борис Елизарович. - дозволение ведь просто так не даётся, тут нужен веский повод. Одно дело - баба в чертёжницы просится, тут любой чинуша даже слушать не станет. И совсем другое - особа, что вывела формулу, какой у мужей учёных нет. За такое и похлопотать не зазорно.

- Именно, - Ратманов ещё больше оживился, подался вперёд, забыв про плечо. - Тут ведь как надо повернуть. Не «допустите барышню к экзамену из милости», а «извольте испытать человека, что науку двинул». Формулу твою я на кафедре уже показал. Соберём бумаги по мосту на Смольном, приложим привилегию на изобретение Бегунка и все расчёты.

- Но в министерство напрямую соваться не станем, - нахмурился Борис Елизарович. - Там завернут, не глядя. Начнём-ка с человека, который изнутри поможет. Есть у меня на примете один… Кербедз Станислав Валерианович.

- А захочет ли он впрягаться за незнакомую девицу? - скептически уточнила я.

- За девицу - нет, - качнул головой Андрей Львович. - А за формулу... вполне может статься. Приведём расчёты, объясним, чья голова придумала…

- Только уговор, Сашенька, - добавил Борис Елизарович, - ты раньше времени не окрыляйся. Дозволение - это тропа длинная, а порой и вовсе в тупик. Откажут - не переживай так, будто конец свету. Главное - начать, ниточку нащупать, а там потянем.

Ещё немного обсудили детали и я засобиралась домой.

Прощаясь, Ратманов улыбнулся мне:

- Вы приезжайте, Александра Николаевна. Не по делу, а так. Мне с вами разговаривать интереснее, чем с половиной моей кафедры.

- Приеду, - пообещала я. - Непременно загляну к вам ещё.

Глава 3

Сани катили по Сергиевской, потом свернули к Литейному. Мороз стоял крепкий, полозья повизгивали на укатанном снегу, извозчик горбился на облучке. Макар ехал позади, как и второй мой страж, которого я даже не видела. Ратманов прав, бережёного бог бережёт, поэтому увольнять парней я не стану. И не только из-за Горчакова, есть шанс, что своей деятельностью я могу перейти дорогу кому-то другому.

Я закуталась в шубу плотнее и подумала о маленькой Тане.

Утром, ещё до отъезда к Ратманову, мне принесли записку от Петра Ильича. Объявился родственник. Троюродный брат покойного князя, Аполлинарий Гаврилович Мещерин, податной чиновник из Нижнего Новгорода. Он подал прошение в дворянскую опеку, объявив себя ближайшим родственником и заявив свои притязания на попечение над девочкой.

По-хорошему надо бы мне радоваться. Родня нашлась, ребёнок будет при кровных людях, всё как положено. Только радости я не чувствовала.

Я перебирала в голове вычитанное в Своде и то, что растолковал мне Пётр Ильич. Таня осталась дворянкой. Больше того, княжной: она рождена до приговора Горчакову, а лишение прав на детей, прижитых прежде осуждения, не распространяется. Отцовское бесчестье её не коснулось, звание за ней.

От отцовского наследства ничего не осталось, всё ушло под долги. Зато материнское... У Софьи имелся домик под Петербургом, небольшой, и при нём земля. Часть этой земли сдавалась огородникам в аренду, за сенокос платили отдельно, а домик, если не жить в нём самим, тоже можно было отдать под дачу на лето. Скромно, но доход шёл исправно.

И вот тут-то и была загвоздка. Опека смотрит не только за ребёнком, но прежде всего за его имуществом. Есть имущество, значит, будет и опекун, и отчёты, и управление доходами. А за труды опекуну полагается пять процентов с доходов подопечного. С Таниного скромного наследства выходит немного, но для небогатого служилого человека из Нижнего, привыкшего считать каждый рубль, и эта прибавка повод сорваться в столицу.

А сверх того, чего доброго, ещё и казённое содержание. Сироте-дворянке могли выхлопотать место в институте благородных девиц за казённый счёт или помощь из дворянских сумм. Пенсии за отца ей не полагалось, но иное содержание найтись могло. И всё это, до последнего гроша, шло бы через руки опекуна.

По сути, ребёнок был активом. И Аполлинарий Гаврилович, кем бы он ни был, это учуял быстрее, чем остыло тело Софьи.

Хуже всего то, что закон стоял на его стороне, а не на моей.

Я снова и снова упиралась в одну и ту же стену. Опекуна берут из родственников доброго поведения. Аполлинарий - чиновник, взрослый человек без явных пороков и не под судом. А я? Я сама несовершеннолетняя. До двадцати одного мне ещё целых два месяца. Надо мной самой стоит попечитель. Несовершеннолетняя опекуном быть не может, тут и спорить не о чем. По всем формальным признакам я не проходила. Ни по возрасту, ни по родству: Тане я всего лишь троюродная сестра, можно сказать, чужая женщина, приютившая её на время.

Значит, если Аполлинарий станет настаивать, ребёнка мне придётся отдать. Отдать человеку, которого я в глаза не видела и о котором знала ровно две вещи: что он из Нижнего и что податной чиновник.

А вот что он из себя представляет? Добрый или злой, честный или нет? Возьмёт девочку по совести или пристроит абы куда, лишь бы доходы капали? Этого я не знала. И от неведения делалось особенно тошно.

Я поймала себя на том, что стиснула муфту так, что заныли пальцы, и заставила себя разжать руку.

Ладно. Сперва погляжу на этого Аполлинария Гавриловича вблизи. Пусть Пётр Ильич наведёт о нём справки: что за человек, как о нём отзываются в Нижнем, как с деньгами, есть ли свои дети. А там будет видно. Может, окажется, что человек он порядочный, и тогда я с лёгким сердцем отдам ему Таню.

Сани выехали на Литейный. В окнах лавок горели мутные жёлтые огни, у булочной толкались люди. На углу городовой отогревал дыханием озябшие пальцы и притопывал валенками. Я смотрела на всё это и думала, что дядя Михаил сейчас уже очень далеко отсюда, едет в Иркутск. У него накопились дела, требующие его личного участия, но дядя обещал вернуться к моему дню рождения и уже обосноваться здесь, в Петербурге, рядом со мной.

Мысли перескочили на Ульянова… С Владимиром Ильичом мы рассчитались, едва дело было сделано. Заплатила я щедро, много выше уговорённого, и провели плату, как и условились, через контору Волькенштейна. На том и простились, по-доброму. Держать его при бюро опасно, впрочем, он и не набивался. Но я не планировала упускать из виду этого человека, мне предстоит встретиться с ним вновь, правда, позже, чтобы ещё немного обезопасить себя и своих людей в будущем, а пока пусть идёт своей дорогой.

Сани остановились у крыльца. Парфён уже отворял тяжёлую дверь, из передней потянуло теплом и пирогами.

Мотя встретила меня в прихожей, помогла снять шубу.

- Замёрзла, голубка? Иди, грейся. Таня весь день ангелочком спала, а сейчас проснулась, Лукерья покормила её.

Я стянула шляпку, отдала ей и, вместо того чтобы идти в кабинет, направилась в детскую. В комнате было натоплено, в воздухе витал сладкий аромат молока. Лукерья сидела у колыбели, покачивала её носком ноги и напевала что-то тихонько. Увидев меня, она поднялась было, но я махнула рукой, чтобы сидела.

- Как она? - негромко спросила я.

- Хорошо кушает, Александра Николаевна, - женщина с нежностью улыбнулась, и в улыбке этой было столько тепла и ласки, что у меня сердце защемило. - И спит спокойно. Крепенькая девочка.

Я наклонилась над колыбелью. Таня лежала, разглядывала свои кулачки и хмурила бровки с таким серьёзным видом, что я невольно улыбнулась. Я осторожно взяла её на руки. Она весила совсем ничего, лёгенькая совсем. Не имело смысла лгать самой себе, я привыкла к малышке. И её судьба мне более не была безразлична.

Девочка уставилась на меня своими тёмными глазёнками, поморщилась, приготовилась было заплакать, но передумала. Ухватила меня пальчиком за прядь, выбившуюся из причёски, и потянула.

- Ну-ну, - я осторожно высвободила волосы. - Дерёшься уже.

Лукерья тихо засмеялась.

- Черты лица вроде как в отца пошли, - вырвалось у меня, и я тут же пожалела о сказанном. Лучше не думать о Горчакове. Ну его! Ещё раз всмотрелась в её личико и в этот раз не нашла в нём ни князя, ни Софьи. Просто младенец.

Я стояла, покачивая Таню, и думала, что вот через месяц, через два, придёт другой человек с бумагой от опеки и заберёт её.

Может, оно и к лучшему.

Вернула ребёнка кормилице.

- Пойду я, - вздохнув, я направилась к двери.

Лукерья, с девочкой на руках, снова опустилась на стул.

Я прошла в свой кабинет. На отцовском столе, поверх бумаг, лежал одинокий конверт. Почерк незнакомый. Вскрыла и пробежала глазами по строчкам. Писал Огнеслав Костович. Извинялся за долгое молчание - прихворнул крепко, слёг, только теперь пошёл на поправку. Просил меня не держать на него обиды и, коли будет моя на то воля, назначить встречу, где мне самой удобно.

Я перечитала записку ещё раз. Проект с автомобилем я уже мысленно убрала в дальний ящик, а он вдруг взял да и напомнил о себе. Побарабанила пальцами по столешнице, затем обмакнула перо в чернильницу, и, подтянув к себе чистый лист бумаги, написала ответ.

***

Костович приехал на следующий день. Мотя проводила его ко мне в кабинет и пошла за чаем с баранками. Огнеслав Степанович в целом выглядел неплохо, разве что борода небрежнее и длиннее, чем в прошлый раз. Под мышкой он держал свёрнутые трубкой какие-то листы.

Мы поздоровались, и мужчина тут же перешёл к делу.

- Позвольте, - он вопросительно посмотрел на мой стол, и я молча кивнула. Он тут же развернул бумаги, положил на столешницу и прижал по углам моими книгами.

Я с любопытством склонилась над рисунками и удивлённо вскинула брови: поверх «Победы» теперь шли его пометки, сделанные карандашом. Где-то мои цифры были безжалостно перечёркнутыми, а где-то он написал свои. Рядом с обтекаемым боком набросал сечение.

- Садитесь, Александра Николаевна, - мужчина сам придвинул себе стул, будто в своей мастерской, а не в чужом доме. - Я ваши бумаги вот уже сколько дней не откладывал. И скажу сразу, чтоб вы не обольщались и не обижались. Проверил всё, до последней цифры, - помолчал немного. - Но как бы то ни было, построить её, как нарисовано, нельзя. Пока эдаких возможностей не существует.

Я ждала чего-то такого и просто понимающе кивнула, тем временем гость, постучав по нарисованному боку кузова, продолжил:

- Вот это тело, оно цельное, без углов. В дереве с обтяжкой я вам его, положим, сделаю, каретники гнутое умеют, и я кое-что могу. А в железе, как оно по-настоящему должно быть, - нет. Чтобы выбить такую форму из листа, надобен пресс силы непомерной и штамп ему под стать. Чтобы лист вышел ровный, без раковин, тонкий и крепкий разом, нужен прокат, какого у нас тоже пока нет. - Он отложил рисунок в сторону. - Это всё придёт, но лет через двадцать, тридцать, как знать. Ничто не стоит на месте, развивается… Можете посмеяться над стариком, но видится мне, что когда-нибудь построят заводы, поставят там станки, способные выдавить кузов в один ход, и тогда пойдут ваши машины сотнями. Но я до того не доживу…

Я смотрела на него и думала, как же далеко и масштабно мыслит этот человек. Гений, иначе и не сказать.

- Можно из дерева, - сложив руки перед собой, кивнула я. - Из вашего арборита.

- Можно, я размышлял над этим, - отозвался он медленно. - Арборит лёгок, держит форму, гнётся под паром. И мне лестно, что вы про него знаете, о нём нынче мало кто помнит.

Он поднялся, прошёлся туда-сюда, заложив руки за спину.

- Я вам, сударыня, одну вещь расскажу, а вы решайте, что с ней делать дальше, - голос его стал глуше. - Я ведь тоже однажды нарисовал прекрасное. Корабль больше дома, что рассекает воздух и идёт против ветра, везёт людей через всю страну, даже через океан! Всё посчитал, проверил многажды. И положил на это пятнадцать лет, и состояние, и чужие деньги в придачу, - криво усмехнулся. - А кончил вот так, - дёрнул плечом, между бровей пролегла скорбная складка. - С тяжбами, которым конца и края не видно. Вот изредка делаю моторишки на заказ… И потому хочу спросить вас, ответьте честно: вот вы построите свою машину. А дальше? Кто её у вас купит?

Я открыла рот и закрыла. Тот же вопрос мне бросили Фрезе и Яковлев, и я тогда отговорилась тем, что хочу быть первой…

- Никто, - выдавила я наконец.

- Ну уж так и никто, - прищурился Огнеслав Степанович, весело сверкнув глазами. - Богатый чудак для забавы купит. Но чтоб дело пошло и само себя кормило, машину должны покупать не по одной в год, - он постучал пальцем по столу. - Вот и думайте, графиня. Не про то, что красиво. А про то, у кого нынче нужда и кошелёк разом. Кто завтра, не торгуясь, отдаст кровные за самоходную силу.

Он ещё не договорил, а я уже была на ногах, меня будто кто-то толкнул, заставив вскочить.

- Грузовик, - выдохнула я, удивляясь себе, как же мне такое раньше в голову не пришло?! - Телега с мотором. Возить мешки, бочки, всё то, что нынче тащат лошадьми за двадцать вёрст. Тут не надобно красоты. Сила нужна и чтоб не ломалась.

Костович понимающе улыбался, в его голубых глазах плясало пламя исследователя-изобретателя.

- Дальше, - подтолкнул он.

- И не только возить, ещё и землю пахать, - меня понесло, картинки сами вставали перед глазами. - Поставить мотор на колёса да приладить плуг - он за день подымет столько, сколько десяток мужиков с сохой за неделю! Хозяину прибыток в первую же жатву. Такую машину в любом большом имении возьмут, не раздумывая.

- Возьмут, да не сразу и не всякий. - Костович поднял ладонь, осаживая мой запал. - И потом, не мы первые до этого дошли, Александра Николаевна. Самоходные машины на поле уж полвека выводят, только паровые.

Я опустилась обратно в кресло, а он, сделав глоток уже остывшего чая, продолжил:

- Локомобиль видали? Махина на чугунных колёсах, с котлом да трубой. Молотилку от него ремнём гоняют. В Англии на нём пашут, только хитро: две машины по краям поля стоят и таскают плуг канатом одна к другой. Есть и гусеничный, на бесконечных рельсах. Блинов на Волге такой построил, людям показывал. Умно придумано, а в дело не идёт.

- Отчего не идёт?

- Оттого, что паровик - барин капризный. Тяжёл непомерно: в сырую пашню садится по ступицу, а сухую мнёт в камень. Дорог так, что впору не всякому князю; окупится разве в степи, где десятин тысячи, а среднее имение разорит прежде первой жатвы. При нём целая артель нужна, от машиниста до водовоза. Котёл разводить час, воду ему подавай да дрова, а не углядишь - рванёт, и от людей, и от скирд ничего не останется. Оттого паровик до простого хозяина так и не дошёл. За морем, слыхал, начали и лёгкий мотор на такую машину ставить, заместо котла. Но пока баловство одно выходит.

Он тяжело вздохнул и резюмировал:

- И тем не менее это поле, Александра Николаевна, можно сказать чистое. Кто первым сделает машину не для показу, а на продажу, тот и сливки снимет.

- И это будем мы, - прошептала я.

- Ну, коли с умом, то да, - Огнеслав Степанович глянул на меня остро. - Вот тут ваша машина паровик и обойдёт.

- Так за чем же дело? - я подалась вперёд.

- А за тем, что и у вашей будущей машины свои камни под колёсами. Прежде чем барыши считать, перечтём, обо что споткнёмся, - Костович загнул первый палец. - Дорога. Ваша телега с мотором хороша, покуда под ней дорога. А у нас по осени лошадь тонет по брюхо. Куда машина поедет по такой грязи, чем она лучше подводы, что хоть и медленно, да пройдёт?

- Значит, колёса широкие и тягу помощнее. Там, где подвода сядет, машина протащит, если силы вложить.

- Положим, - он загнул второй палец. - Топливо. Мотору надобно чем-то питаться. Керосин, нефть. В городе я его на любом углу возьму, а мужику вашему в уезде где брать? До лавки день пути, а то и два. Что ему, за бочкой керосина обоз снаряжать?

Тут я запнулась, об этом я не подумала.

- В большом имении бочку и держат, - медленно проговорила я, нащупывая. - Хозяин, что заводит машину, заведёт и запас. Это мужику в одиночку не по карману, а имению по силам.

- Уже лучше, - кивнул инженер и загнул третий. - Починка. Всякая машина ломается, а эта в поле, за полтораста вёрст от любого механика. Сломается в жатву и встало всё дело, и хозяин проклял и вас, и меня, и тот день, когда деньги отдал. Стало быть, машину надо делать такой, чтоб её чинил не механик из Питера, а кузнец в селе. Части простые, одинаковые, чтоб сломанную снял, новую поставил и поехал дальше.

Я слушала и понимала, что он не отговаривает. Он размышляет, продумывает всё наперёд. Каждое «споткнётесь» он тут же переворачивал в «стало быть, делать надо так».

Он говорил, а перед моим внутренним взором возникла картинка: золочёный бык на капоте… Машины, за которые платили как за дом, а иные и как за десять домов. Знак статуса и бешеных денег. И мало кто помнил, что начиналось всё это с трактора. С простого, пропахшего соляркой трактора. И он на этих тракторах разбогател, выучился, стал заводчиком… И только тогда его имя стало известно любому дворовому мальчишке.

- Такие моторы, - заметила я вслух, - тяжёлые, неприхотливые, едят дешёвое топливо и тянут в грязи и в стужу…

- Их делает Яковлев, - эхом отозвался Костович.

Я не сдержалась и тихо засмеялась. Яковлев отказал мне в забаве для богатых чудаков ровно потому, что у неё нет покупателя сегодня. А у этой машины с его же нефтяным мотором покупатель будет, и не один!

- Но я не пойду к нему, - фыркнула я. - У меня есть вы, Огнеслав Степанович, а лучше вас мне никого не найти, - я пристально посмотрела в его задумчивое лицо. - Давайте воплотим мою и вашу мечту в одном деле.

- Мечту, - повторил он глухо. - Вон вы как повернули… Вы ведь про мотор мой, про дирижабельный.

- Про него, - не стала лукавить я. - Восемь цилиндров, лежат встречно, водяное охлаждение, зажигание от искры, восемьдесят сил. И ест он любое дешёвое топливо, хоть керосин, хоть бензин. Я к вам, Огнеслав Степанович, не наугад пришла.

Он хмыкнул, удивлённо покачал головой:

- Наслышаны, стало быть… Мой мотор в Рыбацком, на заводике. Семь лет стоит без дела. Строил я его для «России», в восемьдесят четвёртом довёл и испытал. Добрый вышел двигатель, иным заграничным не уступит. А корабль не взлетел, денег не хватило, так и остался движок ни при делах. Тяжёл он, для лёгкой машины глыба…

- А для тягача в самый раз, - договорила я.

- В самый раз, - подтвердил он тихо.

Глава 4

За окном мело третьи сутки кряду, и Петербург всё плотнее укутывался белой пушистой шалью. Я сидела у окна в столовой, грела ладони о чашку и слушала, как оживает дом.

На кухне Прасковья гремела заслонкой и что-то беззлобно ворчала себе под нос. Дуняша уже упорхнула на курсы. Из детской в глубине дома доносился плач маленькой Тани. Девочка последние дни спала худо, маялась животом. Лукерья то и дело прикладывала тёплые пелёнки и даже спала с малышкой, уложив её к себе на грудь.

Мотя внесла поднос с кашей и куском пирога, поставила всё передо мной.

- Ешь, голубка. На тебе лица нет. Всё бумаги свои допоздна разбираешь, а поесть по-человечески забываешь.

- Спасибо, Мотя, я непременно всё съем, - улыбнулась я.

- И не ковыряйся, - она забрала пустую чашку и налила свежего чая. - Вон, до кости исхудала, стыдно людям показать. Скажут, у Оболенской в дому не кормят.

Спорить с Мотей было делом безнадёжным, и я послушно взяла ложку.

Не успела я съесть и половины, как со стороны кухни донёсся грохот и почти сразу же встревоженное Мотино:

- Настасья! Да не голыми руками, обожжёшься ведь!

- Это не я, Матрёна Ильинична, - жалобно отозвался молодой голос. - Он сам по лавке покатился.

- Сам у неё покатился. Ухваты у нас теперь живые, с ножками.

Новая помощница Прасковьи, Настасья, была чересчур робка и неповоротлива, но кухарка жалела девушку и на многие огрехи закрывала глаза. Вторая новенькая, Варя, служанка по дому, была пошустрее и нравилась Моте куда больше Насти своей аккуратностью.

Закончив с завтраком, прошла к себе в кабинет и не успела устроиться за столом, как в дверь постучали.

- Сашенька, господа Громовы прибыли. Оба, - оповестила Мотя, заглянув в кабинет.

- Проси, - кивнула я. - И чай, пожалуйста, с ватрушками.

- Уже бегу, - улыбнулась няня и скрылась за дверью.

Илья Петрович вошёл в кабинет, тяжело опираясь на трость. Следом за ним шагнул Пётр Ильич, как всегда сосредоточенный, в идеально сидящем сюртуке.

- Сашенька, наконец-то мне позволили надолго покинуть дом, - проворчал Илья Петрович, и я, выйдя из-за стола, подала ему обе руки.

Старик выглядел хорошо. Было заметно, что Анна Васильевна следит за мужем весьма тщательно. Я иногда навещала его, и всякий раз рядом с ним была его хрупкая супруга, которая, в свою очередь, тоже будто воспряла духом в заботах о дорогом ей человеке; её собственная хворь отступила.

- Вот, сразу к тебе явился, глянуть, как ты тут обустроилась. Вижу, ремонт почти завершили, дом стал светлее, и даже дышится теперь как-то иначе. - Он хитро прищурился. - И подарок Петра, гляжу, пришёлся к месту?

Громов-младший едва заметно насупился, но промолчал.

- Рояль прекрасен, - ответила я, улыбаясь. - Не стойте, садитесь. Мне есть что вам рассказать, - добавила я, устраиваясь не за рабочим столом, а на софе.

Вскоре Мотя принесла угощение и плед для Ильи Петровича.

- Матрёна Ильинична, я не больной, - возмутился было старый адвокат, но няня, подбоченясь, решительно возразила:

- Пожалуюсь Анне Васильевне, и тогда она вас не скоро куда-либо отпустит.

- И с чего вы взяли, что я её боюсь? - проворчал Громов, впрочем, накрывая колени принесённым покрывалом.

Пётр устроился в кресле напротив меня, и я тут же спросила:

- Я всё думаю, как бы мне потянуть время до совершеннолетия и попытаться оставить Таню себе? Я ведь ей троюродная сестра, в целом не седьмая вода на киселе.

- Позвольте объяснить одну вещь, - Пётр посмотрел мне в глаза, - чтобы после не осталось горечи. Аполлинарий Гаврилович приходится Татьяне Алексеевне роднёй по отцовской линии и стоит в поколении старших. Для малолетней он дядя, пусть и троюродный. Вдобавок совершеннолетний, служащий, глава семейства. Вы же ей троюродная сестра, по боковой линии и в младшем поколении. К тому же сами ещё не достигли полного возраста. Для опеки выбор очевиден.

- То есть взрослый бедный дядя лучше молодой богатой сестры? - вздохнула я.

- Для закона - да, - отозвался Пётр. - Особенно если дядя доброго поведения. Но давайте не будем нагнетать. По своим каналам я навёл справки: человек он неплохой, добрый семьянин. И, вероятно, Таня окажется в надёжных руках.

Я вздохнула, но промолчала. Всё во мне противилось грядущему. Я не хотела отдавать ребёнка непонятно кому.

- И что там у тебя за интересные новости, Сашенька? - сменил тему Громов-старший.

Я, вздохнув и отогнав мысли о Мещерине, поднялась, прошла к столу. Взяв эскизы, отдала их Илье Петровичу.

- Сначала я хотела сделать автомобиль, - начала я. - Красивый, лёгкий, быстрый. Но Огнеслав Степанович Костович быстро спустил меня с небес на землю.

- Костович? Автомобиль? - переспросил Илья Петрович. - Сашенька, умеешь ты удивлять! - Качая головой, он всмотрелся в чертежи. - Это же тот безумец, что разорился на своей сумасбродной затее покорить небо?

- Огнеслав Степанович не безумец, он гений, - тут же вступилась я. - И он ещё поднимет в облака свой дирижабль. Так что не смейтесь.

Илья Петрович мигом посерьёзнел, улыбка исчезла с его лица.

- Раз уж ты говоришь об этом столь уверенно, склонен думать, что замыслы его - не бредни сумасбродного изобретателя. Давно убедился, что ты, Сашенька, прозорлива не по годам.

- Спасибо, Илья Петрович, - благодарно кивнула я. - В общем, Костович объяснил, что успех будет иметь не игрушка для богатых, а самоходный хозяйственный тягач. Возить бочки, мешки, лес, кирпич. А ежели приладить плуг - то и пахать. Поставить ременной привод - гонять молотилку или насос. Это будет не забава, а настоящая рабочая сила.

Илья Петрович вынул из кармана очки, водрузил их на нос и снова склонился над листами.

- Железная лошадь, говоришь? Не устаёт, не ест и не спит?

- Не совсем. Пища ей всё же нужна, и это керосин, - ответила я.

Пётр Ильич взял у отца наброски, просмотрел их внимательно, задержавшись на том листе, где я нарисовала мотор в разрезе.

- То есть Костович согласен ввязаться в этот твой проект? - уточнил он.

- Да. У него есть нужный мне мотор. Тот, что предназначался для дирижабля.

Илья Петрович присвистнул.

- Вы что же, хотите поставить не полуживой моторишко Яковлева на тележку, а сразу большую машину?

- Да. Мы хотим построить то, что принесёт пользу людям.

- И то, за что заплатят. И заплатят хорошо, - весело хмыкнул старый поверенный.

- Куда же без этого, - лукаво улыбнулась я. - Я видела чертежи мотора, и он впечатляет! Восемь цилиндров, водяное охлаждение. Даже на рисунках чувствуется его мощь.

- И сколько же весит эта силища? - прищурился Илья Петрович.

- Полсотни пудов с лишком.

- Однако ж, - крякнул Громов-старший, откладывая очки. - Тебя послушать, так ты и в железе разбираешься не хуже, чем в кирпиче.

- По верхам, - честно призналась я. - Оттого мне и нужен Костович. Я знаю, что должно получиться. А как выточить - знает он.

Пётр Ильич вернул мне эскизы и заговорил спокойно, так как обычно выступал в суде:

- Вам понадобятся договоры. Права на двигатель, если Костович вносит его в дело. Права на раму, общую компоновку, возможную привилегию. И финансирование должно пойти отдельно. Не мешайте этот проект с архитектурным бюро.

- Почему? - удивилась я.

- Потому что, если машина провалится, она не должна утянуть за собой твоё бюро, - вместо сына пояснил отец. - А если бюро попадёт под взыскание, оно не должно задеть мастерскую с твоей машиной. Всякое дело держи в своём загоне. Прогорит один - уцелеют прочие.

- Да, тут вы правы, - кивнула я.

- И ещё, - добавил Пётр. - Костович - человек с долгами. Тяжбы, кредиторы, которым он задолжал ещё со времён дирижабля. Покуда он гол, взять с него нечего. Но стоит рядом с его именем встать вашему, и кредиторы слетятся все разом. Потому дело нужно устроить так, чтобы его старые долги остались при нём, а новое предприятие было чистым. Иначе, Александра Николаевна, вы рискуете в одночасье обнаружить, что оплачиваете чужой разорившийся проект.

Я невольно поморщилась. Об этом я не подумала, а следовало бы.

- Надеюсь, что вы возьмётесь за это дело, - улыбнулась я. - Только чтоб Огнеслав Степанович не почувствовал себя обманутым.

- Всё устрою в лучшем виде, - кивнул Пётр.

Мы ещё полчаса обсуждали детали. Деньги. Люди. Станки. Помещение.

- Любишь ты, Сашенька, находить на свою голову проблемы, - вздохнул Илья Петрович, одним глотком допив чай.

- И не говорите, - согласилась я.

Тут в дверь заглянула Варя.

- Александра Николаевна, Степанида Кузьминична приехали.

- Зови.

Степанида вошла с мороза раскрасневшаяся, с кожаной папкой под мышкой. Со всеми поздоровавшись, села на свободный стул и сразу перешла к делу.

- Парней, о которых ты сказывала, нашла. Фомин Иван Александрович, - прочитала она вслух из своих бумаг. - Леонид Васильевич о нём порасспросил - все как один говорят: дюже способный. В рисовании крепок, к учению жаден. Денег у него не водится, готов ухватиться за любую подработку обеими руками. Теперь наши, местные. Видела я этого Щусева Алексея. Тихий с виду, да глаза цепкие. Рисунок его хвалят, учителя прочат большое будущее. Обмолвилась парой слов и с Лидвалем Фёдором Ивановичем. Аккуратист, к тому же весьма сдержан. С ним, думаю, легче будет дело иметь, чем с горячими мальчишками. Только и платить придётся больше.

Я молчала, обдумывая дальнейшие шаги.

- Фомина берём в Московское отделение непременно, - начала я. - Там дело только-только пошло, пусть Иван растёт вместе с бюро. Щусева и Лидваля пригласи ко мне на собеседование.

Степанида кивнула, сделав пометку в тетради.

Дальше разговор перешёл к жалованью, часам работы, инструментам. Я отметила себе: нужны отдельные шкафы для проектов, журнал входящих заказов, копии всех листов. Деньги, опять деньги. Куда ни ткни - всюду они, и всюду их недостаёт.

Наше обсуждение прервал Парфён, появившийся в дверях.

- Александра Николаевна, господин Мещерин прибыли.

Вот так, неожиданно. Без приглашения и предварительного уведомления.

- Проси в малую гостиную, - ответила я. - И скажи Матрёне Ильиничне, чтобы туда подали чаю.

Мещерин оказался ниже, чем я его представляла. Худой, с узким лицом, рыжеватой бородкой и усталыми глазами. Шинель на нём была вычищена, но стара, манжеты сюртука залоснились. В руках он сжимал шапку и небольшой свёрток.

Он спокойно поклонился мне, потом Громовым и Степаниде.

- Доброго дня, Александра Николаевна. Прошу простить за вторжение. Но я рассудил, что будет правильным прийти к вам самому и рассказать всё так, как вижу это я.

- Прошу садиться, Аполлинарий Гаврилович, - отозвалась я, стараясь не показать удивления.

- Благодарю, что дали высказаться. Дело довольно щекотливое, - заговорил он сбивчиво, но не лебезил и не хамил, и это отчего-то меня немного успокоило. - Коли позволите, скажу прямо, без околичностей. Татьяна Алексеевна мне родня по горчаковской линии, пусть и не близкая. Но в нашем колене я из тех, кто может принять её в свой дом. Узнав, что ребёнок остался сиротой, я счёл себя обязанным явиться.

Я молчала, ожидая продолжения. Мещерин провёл пальцем по краю шапки, нервничая.

- Вы, может статься, думаете, будто я за княжескую память хлопочу. Так нет. Алексей Дмитриевич при жизни меня не жаловал. Да что там - терпеть не мог. Для него я был нищий родич из Нижнего, человек маленький, служилый, с жалованьем, которое он за один вечер в клубе просаживал. Глядел свысока, будто я не родня ему, а попрошайка у крыльца, - он криво усмехнулся; эти слова явно дались ему с трудом. - Пару раз случилось мне обратиться к нему за помощью. Не для себя - для больной жены. И всякий раз я уходил, чувствуя себя ничтожеством. Он и не пытался казаться понимающим, хоть бы чуточку сочувствующим. С тех пор я к нему дороги не знал. Злой он человек, дурной. Только девочка в том не виновата. И коли уж Господь поставил меня старшим в колене, не могу я сделать вид, будто не слыхал о ней.

Он помолчал, собираясь с духом.

- У меня самого пятеро. Старшей двенадцать, младшему третий год. Жена моя, Мария Фёдоровна, сперва испугалась, не скрою. Дом у нас не барский. Тесно живём, всякую копейку считаем. Жалованье невелико, а дети растут - им и сапоги подавай, и учителей, и лекарства, коли захворают, а они нынче недёшевы. Но супруга моя - добрая душа. Как услыхала про сироту, так сама и сказала: вези, куда ж ей одной-то.

Он развязал свёрток и вынул маленькую вязаную шапочку и пару шерстяных чулочек.

- Вот. Жена моя своими руками связала, просила передать новорождённой.

Я взяла подарок. Вязка была простой, но аккуратной. На одном чулочке петля чуть ушла в сторону.

- Девочку назвали Таней, - сказала я, разглядывая работу.

- Хорошее имя, - покивал он. - У нас ей скучать не придётся, дети галдят без умолку. Иной раз и я не выдерживаю, даже в выходной свой бегу на службу, там тише.

Илья Петрович кашлянул, пряча улыбку.

- Аполлинарий Гаврилович, вы понимаете, что вместе с ребёнком принимаете и обязанность вести отчётность по её имуществу? - холодно спросил Громов-младший.

- Понимаю. Я податной чиновник. Бумаги меня кормят и мучают уже много лет. Доходы и расходы Татьяны Алексеевны будут записаны как положено, отчёты представлены в срок. Доход с материнского имения пойдёт на неё же: на одежду, ученье, когда подрастёт. Выйдет устроить в институт благородных девиц за казённый счёт - буду хлопотать. Не выйдет - станем думать иначе. Девочке нужно воспитание по её званию.

Слово «звание» он произнёс без зависти.

- У Тани есть кормилица, Лукерья, - вздохнула я, потихоньку смиряясь с мыслью, что девочку всё-таки придётся отдать. - Она сильно привязалась к малышке. Я хочу, чтобы вы взяли Лукерью с собой. Жалованье и содержание кормилицы я беру на себя. И платить ей буду столько, сколько потребуется.

Мещерин вскинулся, желая возразить, но я его опередила:

- Это не милостыня вам, Аполлинарий Гаврилович. Я забочусь о ребёнке. Дитя рвать от груди Лукерьи в этакую стужу и дорогу грех.

Тут вмешался Пётр Ильич:

- Добровольное содержание кормилицы со стороны графини Оболенской в интересах малолетней княжны. Суммы пойдут отдельно от имущества Татьяны Алексеевны. Составлю бумагу, чтобы всё было чисто и никто после не смог упрекнуть.

Мещерин медленно выдохнул. Он вдруг стал выглядеть ещё более усталым, но в глазах мелькнуло облегчение - с его плеч сняли часть незримой ноши.

- Коли так… благодарен буду. И жена моя тоже. Честно скажу, вы нас значительно выручите, Александра Николаевна. Я ведь всю дорогу до Питера голову ломал, где на мамку деньги сыскать. А оно вон как обернулось.

Тут принесли чай. За пирожками разговор пошёл легче. Мещерин рассказывал о Нижнем, о службе, о старшей дочери Вере, которая «командует младшими не хуже унтер-офицера», о сыне Коле, вечно разбивающем колени. Я слушала и примеряла Таню к этому шумному, тесному дому. Пять детей. Счёт каждой копейки. И всё же вполне вероятно, ей там будет хорошо. Лучше, чем у меня, ведь я вечно занята своими проектами.

Когда Аполлинарий Гаврилович засобирался, я попросила его обождать и послала Варю за Лукерьей.

Кормилица вошла, прижимая к груди спящую Таню. Глаза у Лукерьи были заплаканные, Мотя, видно, уже всё ей объяснила.

- Лукерья, - мягко сказала я, - поедешь с Танечкой в Нижний, но не сегодня. При ней и останешься, сколько нужно будет. Аполлинарий Гаврилович - человек добрый, не обидит.

Лукерья часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижала девочку. Мещерин поднялся, подошёл ближе и заглянул в личико младенца, осторожно, боясь разбудить.

- Ишь ты, - пробормотал он. - Маленькая какая, - вздохнул и тихо добавил: - Я ведь рассчитываю на доплату за то, что буду приглядывать за её наследством. Эти деньги будут кстати всей моей семье. Но лишнего не возьму. Слово даю.

Я подошла и коснулась пальцем тёплой Таниной щёчки. Девочка причмокнула во сне, не просыпаясь. В груди у меня что-то тоскливо сжалось.

- Я приеду за ребёнком, как только все бумаги будут на руках, - добавил Аполлинарий и мы распрощались.

Илья Петрович дремал, сидя в кресле, пригревшись под пледом, и Пётр негромко предложил не тревожить отца ещё четверть часа.

Мы вышли в большую гостиную, где стоял рояль.

- Тяжело вам далась эта встреча, - заметил Пётр, глядя, как я провожу ладонью по крышке инструмента.

- Пустое, - отмахнулась я. - Ей будет лучше в шумном доме, чем здесь. Я это понимаю умом. А что там у меня на сердце вовсе и неважно.

Он помолчал.

- Сыграйте что-нибудь, Александра Николаевна, - попросил он вдруг.

Я села за рояль и, чуть подумав, заиграла ноктюрн Шопена - ми-бемоль мажорный. Мелодия полилась негромко, заполняя собой пространство комнаты. Пётр устроился в кресле у окна, прикрыл глаза. Привычная жёсткость сошла с его лица, он вдруг стал казаться намного моложе и мягче.

Доиграв, сняла руки с клавиш и поняла, что тоскливая тяжесть в груди немного отпустила.

- Спасибо, - тихо произнёс Пётр, не открывая глаз.

- За что?

- За то, что рядом с вами не нужно говорить лишнего.

Я не нашлась с ответом, впрочем, он и не требовался.

Глава 5

Метель улеглась только к концу недели, оставив городу сугробы в человеческий рост и голубое, вымытое до звона небо. В такое утро мы и выехали в Рыбацкое, покуда город ещё не отряхнулся ото сна.

Перед отъездом я заглянула в детскую. Таня спала, посапывая, Лукерья дремала рядом на стуле, уронив голову на грудь. Я постояла у порога, не входя. Скоро за девочкой приедет Мещерин с бумагами, и в доме снова воцарится тишина, редко нарушаемая шумом из кухни. Почему-то эта мысль навеяла грусть… Всё же я привыкла к малышке.

Ольга тоже уехала, на день раньше дяди Михаила, на прощание она сказала мне:

- Александра Николаевна, не корите себя, в том, что случилось, вашей вины нет. Я знала, на что подписалась, работа у меня не самая простая и часто сопряжена с опасностями.

Я мягко сжала её тонкие кисти, не зная, как ещё выразить всю ту благодарность, которую ощущала.

- Ольга Аркадьевна, буду ждать вас просто в гости. Если вам понадобится помощь в любом вопросе, знайте, здесь вы её непременно найдёте…

Отогнав накатившие мысли, надела шубу и вышла во двор. Отправиться за мотором лично было решением спонтанным: вдруг захотелось развеяться, сменить обстановку хотя бы на один день.

Огнеслав Степанович устроился в санях, которые повезут мотор, мы сели в другие. И тут, когда уже собрались тронуться, к нам подъехал Пётр Ильич собственной хмурой персоной.

- Бумаги по товариществу готовы, - сообщил он, прежде поздоровавшись со мной и Мотей. - Костовичу лучше прочесть их при мне, чтобы я тут же ответил на возможные вопросы.

- Алексей Митрофанович мог их привезти, - заметила я, стараясь не показать, как рада его присутствию. - Или мы могли прийти к вам в кабинет и на месте всё обсудить.

- Мог бы, и могли бы, - согласился он, ничуть не смутившись, - но я решил составить вам компанию в этом маленьком путешествии. Мне так будет спокойнее.

Мотя тихо хмыкнула в платок, задорно блеснув на меня глазами.

Дорога бежала вдоль Невы, потом свернула к заставе. Дома пошли ниже, реже, между ними потянулись пустыри с чёрными от копоти сугробами. Сильнее запахло дымом и конским навозом.

- Пётр Ильич, - повернулась я к поверенному, задумчиво глядящему в окно, - простите за вопрос…

Мужчина чуть приподнял брови в ожидании.

- А сколько вам лет? - чувствуя, как заалели щёки, всё же решилась спросить я.

- Тридцать пять, - легко ответил он. - А что? Выгляжу старше? - суровое лицо осветила кривая улыбка.

- Нет, то есть да… - замялась я. Мотя делала вид, что спит, но я знала, что она внимательно слушает наш разговор. - А когда у вас день рождения?

- Было двадцатого января, - пожал плечами Громов.

- А почему же ничего мне не сказали? - возмутилась я.

- Я не праздную, - качнул он головой и посмотрел на проплывающий мимо заснеженный пейзаж. - В день моего рождения умерли жена и сын.

- Прошу прощения, - прошептала я. Страшно хотелось надавать себе по щекам. Зачем полезла с расспросами? Разбередила душу человеку.

- Вам не за что извиняться, - наши взгляды снова встретились. В его тёмных глазах стояла тихая, давняя грусть. - Роды вышли сложными, и, увы, ни мать, ни ребёнка спасти не смогли.

- Примите мои искренние соболезнования, - я не знала, что ещё сказать и просто смолкла, отвернувшись к окну.

Пётр был женат… Впрочем, чего удивляться? Взрослый, состоявшийся мужчина. Надо было расспросить Илью Петровича, да вот всё никак времени не находилось и момента подходящего не подворачивалось.

Рыбацкое встретило нас заколоченными по-зимнему лавками, покосившимися заборами и церковью, у которой мёрзли на паперти две старухи в тулупах.

Я куталась в шубу и старалась не думать о том, во сколько мне обойдётся вся эта затея. Сумма выходила внушительной.

- Приехали, Александра Николаевна, - обернулся с облучка возница.

Заводик оказался длинным кирпичным сараем под ржавой железной крышей, с высокой закопчённой трубой, из которой сейчас не шло ни дымка. Во дворе валялись какие-то бочки, ржавые обода, штабель досок под снегом. Костович уже покинул свои сани и пошёл к воротам; ему навстречу вышел невысокий дед без шапки, с растрёпанной бородой, и что-то быстро говорил на ходу, активно жестикулируя.

- Пожаловали-таки! - различила я. - Идёмте, идёмте, Огнеслав Степаныч, и друзей своих зовите, у меня печурка топится.

Мы тоже вышли наружу, ветер тут же ударил в лицо, обжигая ледяным дыханием.

Пётр подхватил меня и Мотю, и повёл к крыльцу.

Внутри было немногим теплее, чем на улице, но хотя бы не дуло. Свет падал из узких высоких окон под самой крышей, ложился полосами на верстаки, на разбросанный инструмент и станки, укрытые рогожей.

В самом дальнем конце помещения, у стены, стояло то, ради чего я сюда и притащилась.

Мотор был накрыт брезентом, серым от пыли и осевшей копоти. Костович подошел к нему, ухватил край ткани и потянул.

Брезент сполз неохотно, подняв облако мелкой пыли, и я невольно чихнула, отступив на шаг и прикрыв нос ладонью.

Но свербение в носу отошло на задний план, стоило мне увидеть чудо инженерной мысли - двигатель внутреннего сгорания, опередивший своё время. Он был большой. Куда крупнее, чем я представляла. Восемь цилиндров лежали встречно, как ребра распластанного зверя; поверх них темнели рубашки водяного охлаждения, тянулись медные трубки, за долгое время потускневшие до бурого. Литой маховик был с меня ростом, даже на взгляд супертяжелый.

Всё это великолепие семь лет простояло без дела, покрываясь ржавчиной и пылью, и все же в нём чувствовалась спрятанная, задремавшая сила.

Я медленно обошла мотор кругом.

- Ну как? - спросил Костович, и в голосе его проскользнули нотки нерешительности, а вдруг его творение разочарует гостей?

- Красавец! Но я думала, он будет куда меньше.

- О не-е-ет, этот зверь внушительный, - изобретатель любовно провел ладонью по маховику, стирая пыль.

- А он заведётся?

Огнеслав Степанович задумчиво поскрёб бороду.

- Так сразу не скажу. Семь лет - срок немалый. Где заржавело, где рассохлось. Кольца, поди, прикипели. Зажигание надо перебрать. Рубашки бы вскрыть, поглядеть, не разорвало ли где морозом. Работы на месяц, а то и на два. Но кость добрая. Кость я делал на совесть.

Мой взгляд скользнул по помещению и остановился на Громове. Пётр Ильич стоял среди всего этого железа в дорогом пальто, безупречный, как всегда, и было заметно, что он чувствует себя здесь не в своей тарелке. Он привык к кабинетам и залам суда, где именно слово имело вес и цену. А тут всё решали механизмы. Я поймала себя на том, что мне нравится видеть его таким. Чуть-чуть растерянным.

- И это, по-вашему, заменит лошадь? - спросил Пётр, разглядывая мотор с недоверием городского человека.

- И не одну, - ответила я. - Дайте срок.

Костович тем временем растопил печурку пожарче, придвинул к ней три табурета, накрытых чистой рогожей, и торжественно объявил, что у него с собой чай, «настоящий, не спитой». Пётр Ильич, дождавшись, пока хозяин разольёт кипяток по разномастным кружкам, раскрыл портфель.

Настал час, которого я ждала с некоторой опаской.

- Огнеслав Степанович, - начала я, - прежде чем мы двинемся дальше, нужно уговориться о деле. О том, как оно будет устроено на бумаге.

- На бумаге, - повторил Костович, и весёлость его мгновенно притухла. - Ну-ну. Слушаю.

- Мы учредим товарищество. Вы входите в него мастерством. Я - деньгами. Всё, что мы создадим вместе, будет принадлежать товариществу.

- А мотор? - быстро спросил он.

- Мотор остаётся за вами. Товарищество возьмёт его в работу по особому условию, которое составил Пётр Ильич. Но вот ваши старые дела, Огнеслав Степанович… - я помедлила, подбирая слова, - ваши долги и тяжбы останутся при вас, и в товарищество не войдут.

Костович поставил кружку. Помолчал. Лицо у него стало замкнутым и отстранённым.

- Стало быть, вот как, - проговорил он медленно. - Дело со мной вести хотите, а грязь мою - за порогом оставить. Понимаю. Осторожная вы барышня.

- Огнеслав Степанович…

- Да нет, я не в обиде, - он дёрнул плечом, но по голосу было слышно: в обиде, и ещё какой. - Дело житейское. Кому охота чужие ямы своим золотом засыпать?

В сарае повисла тишина, только дрова потрескивали в печурке. Пётр Ильич открыл было рот, но я остановила его взглядом. Крючкотвора Костович сейчас слушать не станет.

- Огнеслав Степанович, - сказала я тихо. - Посмотрите на меня.

Он поднял глаза - хмурые, недобрые.

- Вы пятнадцать лет строили корабль. Положили на него всё: своё состояние, чужие деньги, здоровье, имя. И когда он не взлетел, ваши кредиторы забрали всё, до чего дотянулись. Так?

- Так, - глухо ответил он.

- А теперь представьте: мы строим машину. Год строим, полтора. И в тот день, когда она впервые поедет своим ходом, к воротам приходит человек с исполнительным листом по вашему старому долгу - и забирает её. - Я подалась вперёд. - Я не грязь вашу за порогом оставляю. Я вашу новую работу от вашей старой беды отгораживаю. Чтобы то, что мы сделаем, никто не смог отобрать за старые долги. Ни у вас, ни у меня. К тому же вам положено жалованье - вот с него потихоньку и начнёте закрывать долги.

Костович смотрел на меня долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на мотор у стены. Он ещё помолчал, поскрёб бороду, и вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

- Ох и язык у вас, Александра Николаевна. Вам бы не машины строить, а в сенате речи держать… Ладно. Где ваши бумаги, господин поверенный? Только сразу не подпишу, дайте мне три дня на обдумывание.

- На иное я и не рассчитывал, - невозмутимо ответил Пётр Ильич и протянул ему листы.

Костович с дедом провозились у мотора ещё часа полтора: отвинчивали, простукивали, светили фонарём в тёмные недра машины, спорили о чём-то на своём, механическом наречии, из которого я понимала едва половину. Я подходила, смотрела, задавала вопросы, и Огнеслав Степанович отвечал охотно, обстоятельно, как отвечают человеку, который спрашивает по делу.

К полудню мы с Мотей продрогли до костей.

Мотор раскидали на крупные узлы, чтобы поднять силами четверых мужиков: маховик отдельно, рубашки отдельно. Полозья вторых саней заметно просели под железом. Везти уговорились ко мне на Литейный, в пустующий каретный сарай: там сухо, двор под присмотром. Настоящая работа - перебрать, вычистить, оживить, - начнётся уже там.

Костович шёл рядом с возом до самых ворот, придерживая рогожу, точно одеяло на спящем ребёнке, затем уселся рядом с возницей, нахохлившись, словно воробей.

На обратном пути остановились у трактира близ заставы. Мотя совсем закоченела, да и мне требовалось согреться. Заведение было из тех, куда порядочной барышне ходить не полагалось, но Пётр Ильич снял отдельную комнатёнку наверху, куда нас и провели по скрипучей лестнице. Мотя, ворча под нос про непотребные места, устроилась у самой печи и вскоре, отогревшись, начала клевать носом.

На столе дымился самовар. Пётр Ильич придвинул ко мне чашку.

- Отогрелись?

- Ещё нет, - я обхватила чашку ладонями; пальцы ныли, отходя от холода.

- Вы славно всё повернули с Костовичем, - вдруг улыбнулся мужчина.

Я молча кивнула, сделала глоток обжигающего напитка и прикрыла веки, чувствуя, как тепло согревает изнутри.

- Приведение мотора в рабочее состояние, потом сборка машины, затем переделки… Мастеровые, железо, помещение. Это тысячи рублей, не сотни… А у меня заём у дяди Михаила, из которого добрая половина уже ушла на ремонт, на бюро, иск по Покровскому… - тихо поделилась я с ним тем, что меня тревожило. - Видно, всё же придётся заложить дом в Москве.

Пётр Ильич поднял на меня свои чёрные глаза, и в них не было ни тени одобрения.

- Не закладывайте дом.

Я вскинула брови в немом вопросе.

- Первую машину соберите на то, что есть, без надрыва. Полагаю, Михаил Константинович, если спросите, выдаст денег ещё. И я готов помочь, стоит вам лишь намекнуть… А когда ваш тягач поедет, и его увидят в деле, заговорят о нём, вот тогда придут те, кто вложится в ваш риск с превеликой охотой.

Я смотрела на него и думала, что говорит он сейчас не как поверенный, а как человек, которому не всё равно, что со мной станется.

И это было… необычно.

Я так давно привыкла всё тащить одна, что чужая забота о моей же выгоде застала меня врасплох. В той, прежней жизни мужчины, кроме разве что второго супруга, редко тревожились о моём благополучии. Скорее уж прикидывали, много ли им достанется в случае моего успеха.

- Хорошо, - выдохнула я наконец. - Дом закладывать не буду, пока попытаюсь обойтись теми силами, что есть.

Выехали, когда короткий зимний день уже клонился к сумеркам. Мотя, разморённая теплом и чаем, продолжила дремать в углу саней, уронив подбородок на грудь, и мерно посапывала. Полозья шуршали по накатанному снегу, мимо плыли редкие огни застав.

Мы молчали. Молчать с Петром Ильичом было легко, и я вдруг вспомнила его слова, сказанные у рояля.

- Вы как-то заметили, что рядом со мной не нужно говорить лишнего, - произнесла я негромко, чтобы не будить няню. - А я вот сижу и думаю, что почти ничего о вас не знаю. Вы прекрасный юрист, и честный человек… Вот и всё, что мне о вас известно.

В полутьме саней я не видела его лица, только тёмный профиль на фоне синеющего окна.

- Что вы хотите знать?

- Всё, что вы захотите мне рассказать.

Пётр молчал так долго, что я успела пожалеть о вопросе. Полозья шуршали, Мотя посапывала, где-то далеко брехала собака.

- Отец пил, - заговорил он наконец. - Вы это знаете, тут секрета нет: весь Петербург знал присяжного поверенного Громова, который блестяще ведёт дело, а после запивает так, что три дня не найти. Я мальчишкой этого стыдился. Матушка тянула дом, а он то геройствовал в суде, то валялся под лавкой в трактире. Были у него женщины, одна из которых родила ему сына… И этого матушка ему уже не смогла простить.

Он замолчал. Я не торопила.

- Это сильно ударило по матушке, и она решила оставить отца и Петербург. Для меня это его предательство тоже не прошло бесследно. С тех пор мама всё чаще болела, пока не превратилась в тень себя прежней. Я же… Я быстро повзрослел. Окончил университет и пошёл работать. Женился. Остальное вы знаете.

Сани качнуло на ухабе. Няня всхрапнула и засопела дальше.

- А почему вы вернулись и вообще решили дать ещё один шанс Илье Петровичу?

Чёрные глаза, не мигая, уставились на меня, будто пытаясь заглянуть мне в самую душу, выведать все секреты.

- Из-за вас, Александра. Ваше письмо и слова в нём, что «все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится», - вдруг процитировал он. - Я как прочёл, страшно разозлился: кто вы такая, чтобы учить меня? А после сел в поезд, следующий в столицу… И увидел отца на больничной койке и понял, что вы правы.

- А сейчас? Вы всё же простили отца или нет? - тихо уточнила я.

- Не знаю, - ответил он честно. - Я говорю с ним, веду его дела, пекусь о здоровье, слушаю его стариковское ворчание. Но простил ли… Иную вину прощаешь разом, а иную - по капле, годами. Моя, видно, из вторых.

Сани свернули на Литейный. Впереди уже виднелись огни в знакомых окнах.

У подъезда Пётр помог сойти сначала Моте, та, очнувшись, захлопотала, заохала про «совсем стемнело», - потом подал руку мне. И не отпустил сразу: держал мою ладонь в своей долго, непозволительно долго, так, что Мотя, уже стоявшая на крыльце, выразительно кашлянула в кулак.

- Доброй ночи, Александра Николаевна.

- Доброй ночи, Пётр Ильич.

Он уехал. Я слышала, как заскрипели по снегу полозья, удаляясь.

- Ну и ну, - сказала Мотя, когда мы поднимались по лестнице. - Держал-то как.

- Мотя.

- Что, Мотя? Думаю, Пётр Ильич ждёт возвращения Михаила Константиновича, чтобы испросить у него позволения ухаживать за тобой, - она отпёрла дверь и, пропуская меня вперёд, добавила вполголоса: - Сашенька, поверь мне, старой, Громов-младший - не то что иные прочие. Он за тебя и в огонь, и в воду.

***

Воз с мотором добрался до Литейного ночью. Тяжёлые сани шли от заставы шагом, вдвое дольше нашего. Услышав со двора голоса, я накинула шубу и вышла на заднее крыльцо.

Во дворе горели два фонаря. Ворота каретного сарая стояли распахнутыми, и четверо мужиков, кряхтя и переругиваясь вполголоса, сгружали железо по дощатому настилу.

Костович командовал так, будто сгружали не мотор, а больного: «Легче, легче! Под маховик вагу подведи! Не кантовать, тебе говорю!»

Парфён светил фонарём и взирал на всё это с большим сомнением, а когда чугунная махина глухо ухнула на подложенные брусья, перекрестился.

- Ну вот, - Огнеслав Степанович степенно обошёл разложенные по сараю узлы, поправил рогожу на цилиндрах и улыбнулся мне устало и светло. - Доехал. Теперь, Александра Николаевна, дело за малым: разбудить.

- Разбудим, - ответила я, с трудом сдерживая зевок.

От гостевой комнаты изобретатель отказался наотрез, велел постелить ему тут же, при сарае, жаровню поставить, чем поверг Мотю в тихий ужас.

А я, заходя в свою комнату, поймала себя на странной мысли, что там, в холодном сарае, лежало наше железное будущее. И как же хотелось верить, что оно будет не таким мрачным, каким я его знала по учебникам истории.

Глава 6

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам - по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

- Садитесь, господа, - я указала на стулья напротив своего стола. - Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

- В общих чертах, - ответил Лидваль. - Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

- И что же говорят? - заинтересованно приподняла брови я.

- Разное, - он позволил себе лёгкую улыбку. - Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро - женщина, чего не было ранее.

- Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, - я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. - Вас это смущает?

- Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, - быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. - Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

- Это же… - он обернулся ко мне. - Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

- А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

- Солнце, - ответил он. - Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… - он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: - И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

- Садитесь, Алексей Викторович, - сказала я, пряча улыбку. - Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения - за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.

- Теперь главное, - сказала я, когда с расспросами было покончено. - В бюро вы увидите инструменты и приёмы работы, которых нет больше нигде. О них не говорят на стороне. Никому. Каждый, кто поступает ко мне, подписывает обязательство о неразглашении, и нарушение его я буду преследовать по суду, невзирая на лица. Подумайте, прежде чем соглашаться.

До подписания договоров я устроила пробу. Положила перед каждым по листу, по карандашу и назвала задачу: фасад в три окна по осям, ворота слева, обмерять нечего - набросать от руки, как видится, четверть часа сроку. Проба была с двойным дном: мне не фасад был нужен, а то, что они придумают.

Щусев закончил раньше срока. Рисунок у него вышел живой, с нажимом, с тенью, наброшенной в три штриха, - и с ошибкой в пропорциях ворот, которую он увидел сам, едва отодвинул лист, и тут же честно ткнул в неё пальцем: «Вот здесь вру». Лидваль работал все пятнадцать минут, не поднимая головы. Его фасад получился скучнее, но… безупречнее: оси выдержаны, линии одной толщины, надписи ровные, как печатные. Два инструмента, подумала я. Одним рисовать замыслы, другим доводить их до совершенства.

О жалованье поговорили в конце, с каждым отдельно.

Лидваль выслушал моё предложение, помолчал и спокойно назвал свою цену - на четверть выше.

- Отчего же я должна платить вам больше, чем Алексею Викторовичу? - полюбопытствовала я.

- Оттого, что за моими листами не нужно проверять, - ответил он без тени хвастовства, как сообщают прогноз погоды. - Это сбережёт время того, кто будет проверять. Ваше время, сударыня.

Давным-давно я пришла к выводу, что если не жадничать, платить работникам по совести и давать нормальные выходные, то они никуда не сбегут и будут служить верой и правдой, потому и не стала сильно торговаться. В итоге мы сошлись посередине, и довольны, сдаётся мне, остались оба - и он, и я. Лидваль прочёл финальный вариант договора от первой до последней строки, и аккуратно подписал, как по линеечке.

Щусев же вовсе не торговался, он подписал бы, кажется, и соглашение с чёртом, лишь бы пустили к чертежам.

Когда Степанида увела обоих смотреть бюро на Тринадцатой линии, я подошла к окну, поглядела, как они садятся в сани. Забавно всё-таки устроена жизнь. Я знала про этих двоих многое. Сейчас они - обыкновенные способные юноши. Всё остальное им ещё предстояло свершить, и моё дело было простое: не мешать. Ну, может быть, самую малость помочь…

После полудня приехал Мещерин.

Я знала, что он приедет, - вчера вечером он прислал записку, что бумаги по опеке получены и оформлены, - и всё равно, когда Парфён доложил о госте, внутри у меня что-то оборвалось.

Аполлинарий Гаврилович был в той же старой вычищенной шинели, но держался иначе, чем в первый визит: спокойнее, увереннее.

- Всё готово, Александра Николаевна, - заговорил он, выкладывая на стол пакет. - Определение опеки, метрика, подорожные. Поезд завтра в девять утра. Я бы и рад погостить, да место в вагоне взято, и дома ждут. Мария Фёдоровна письмо прислала, - он не удержался, улыбнулся в бородку, - со списком в полтора листа: что купить в столице, чего не забыть, как везти дитя.

- Покажите список Матрёне Ильиничне, - посоветовала я. - Она подскажет, где выгоднее всего купить и где не обманут.

Список Мария Фёдоровна составила и вправду знатный. Мещерин, смущаясь, зачитал из письма кусок: «…фланели купи непременно голубой, у нас такой не сыскать, да ниток шёлковых два мотка, да спроси у людей знающих, чем дитя присыпают, наша аптека держит одно только сомнительное…».

- Она у меня такая, - вздохнул Аполлинарий Гаврилович, бережно складывая письмо и убирая за пазуху. - Командовать любит.

Я слушала и думала, что Тане, пожалуй, повезло больше, чем можно было надеяться.

Сборы заняли остаток дня. Мотя горевала по-своему - хозяйничая. В дорогу были собраны две корзины такой основательности, будто ехать предстояло не до Нижнего, а до Иркутска: пироги, варёные яйца, банка топлёного масла, банка малинового варенья «от простуды», гора пелёнок, тёплое одеяльце. Лукерья не хотела уезжать из Петербурга, но и оставить малютку не могла, потому ходила по детской тихая, заплаканная и всё перекладывала свои и Танины вещи из стопки в стопку, будто от порядка укладки что-то зависело.

Жалованье Лукерье я выдала на полгода вперёд, отдельно на кормилицыны нужды, отдельный конверт «на первое обзаведение».

Вечером, когда всё было собрано и увязано, я пришла в детскую. Таня не спала. Лежала в колыбели, таращила тёмные глаза на огонёк лампадки и сосредоточенно, со всей серьёзностью маленького человека, пыталась одной рукой поймать другую. Я села рядом и стала смотреть.

- Как разберусь с проектами, думаю, навещу тебя, Таня, - шепнула я ей. - А может, на лето заберу погостить.

Таня, наконец-то, поймала кулак, удивилась и немедленно засунула его в рот.

- Правильно, - улыбнулась я тихо. - Никогда своего не упускай.

Я сидела возле колыбели дольше, чем собиралась. В той жизни я вот так же проводила ночи над Антоном, потом над Васькой - сто тридцать лет вперёд и столько же назад, как ни считай, всё выходит нелепица…

Я в целом любила детей. Чужих не бывает, и неважно, какие у них родители.

Утром прощались коротко: я сама так устроила, затянутые проводы никому не нужны. И всё равно в переднюю сошёл весь дом. Прасковья вынесла Лукерье на дорогу узелок со свежеиспечёнными ватрушками, Настя платочком вытирала слёзы, Дуняша, отпросившаяся с утренней лекции, долго держала Таню на руках - она у нас была по докторской части и с девочкой всегда возилась охотно - и наставляла Лукерью про воду, сквозняки и животик такими учёными словами, что Мещерин слушал с почтением, а Лукерья кивала, ничего, кажется, не понимая. Парфён распахнул двери с торжественностью, приличной, по его понятиям, отъезду княжны.

Лукерья с девочкой на руках села в возок. Мещерин долго тряс мою руку и обещал писать «по всей форме, с приложением счетов».

- Пишите и без формы, - улыбнулась я. - Как она спит, что ест, когда пойдёт. Счета счетами, Аполлинарий Гаврилович, но важное в другом.

- Понял вас, - серьёзно кивнул он. - Стало быть, два письма: одно по опеке, другое по-родственному.

Мотя сунула в возок последний свёрток. Вскоре экипаж тронулся, свернул за угол и пропал.

- Ну вот, - вздохнула Мотя и высморкалась в передник. - Проводили малютку. Как она там будет? Не обидят ли?

- Уверена, всё будет хорошо, - ответила я, заходя в дом. - Лукерья Таню в обиду точно не даст и чуть что тут же отпишет мне.

***

Костович вошёл в мой кабинет, сжимая под мышкой папку, сел, не дожидаясь приглашения, и с минуту молчал, барабаня пальцами по колену.

- Что решили? - уточнила я, наливая ему чай.

- Подпишу, - он благодарно кивнул, принимая чашку. - Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

- Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг - не моя забота.

- Кому продал? - неясная тревога заскребла изнутри.

- Вот! - Костович поднял палец к потолку. - Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени - не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу - второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, - а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не продал, из принципа хочет с меня самолично получить. Но приходили, Александра Николаевна. И к нему приходили, и, сдаётся мне, к кому-то ещё.

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

- Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? - спросила, наконец. - По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

- Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

- Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг - вексель; Аверьяныч - за железо; литейщику Круглову - по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

- Список перепишите мне начисто, - протянула я ему лист, - с суммами и годами. - Постучав пальцами по столу, тихо добавила: - Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

- Выходит, что так, - нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

- Четыре дня назад, - с заминкой ответил Костович.

- То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, - поджал губы Громов.

- Может, совпадение? - без большой веры спросил Костович.

- Может, - согласился Пётр. - А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов - вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью - сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.

- Да что за мной брать-то?! - Костович развёл руками. - Голь перекатная. Инструмент да книги.

- Ещё на прошлой неделе так и было, - прищурился Пётр. - А сегодня вы без пяти минут пайщик товарищества с капиталом графини Оболенской. Понимаете теперь, что покупают? Не ваши старые долги. Вашу новую жизнь.

Костович враз побледнел.

- Бумаги, - прохрипел он севшим голосом и рванул завязки папки. - Давайте подписывать договор. Сей же час.

Подписали при двух свидетелях: Алексее Митрофановиче и Матрёне Ильиничне. Затем няня, торжественности ради, подала чай в парадных чашках.

- Ну, Александра Николаевна. Десять лет никто со мной дел вести не хотел. Вы первая. Спасибо вам за доверие, - сказал изобретатель, забирая свой экземпляр.

- Сочтёмся, Огнеслав Степанович, - отозвалась я. - Соберите мне такую машину, чтобы слава о ней гремела на всю страну.

Пока он с чувством пил чай, Пётр вполголоса объяснил мне расстановку:

- Договор помечен нынешним числом, завтра же с утра я его заявлю - и в этом наше главное преимущество. Всё, что товарищество наживёт впредь, для его кредиторов недосягаемо. Взять с Огнеслава Степановича смогут только его личное. А личное - это мотор. Будем честны, придут именно за мотором. Это единственная ценная вещь, какая числится за должником.

- Отчего же раньше за ним не шли? - Костович отставил чашку. Оказалось, чай не мешал ему слушать. - Векселя мои не первый год по рукам гуляют. Столько лет никто пальцем не тронул, а тут…

- А рассудите за них, Огнеслав Степанович, - Пётр повернулся к нему. - У одного ваша расписка на восемьсот рублей, у другого на тысячу. Что ему с ней делать? Идти в суд, платить пошлины и поверенному ради чего? Ради доли в машине, которую с торгов никто не возьмёт и которую надобно ещё где-то хранить? Оттого ваши кредиторы годами и сидели смирно: поодиночке ваш мотор был им ни к чему. Долг держали не как товар, как удавку: авось разбогатеет, тогда и спросим.

- Так что же переменилось?

- Две вещи разом. Первое - большая часть ваших долгов вскоре будет сосредоточена в одних руках, а одному человеку и тяжба, и арест уже по карману и по смыслу. А второе переменилось, когда мотор привезли на Литейный, - Пётр коротко взглянул на меня, - значит, у механизма появились покровители с деньгами. С должника, у которого пусто, взять нечего. А вот прижать людей с деньгами, которым дело дорого, - это уже расчёт: либо выкупят долги втридорога, лишь бы работать не мешали, либо дело задохнётся, не начавшись. Ему, полагаю, годится и то и другое.

- И что же нам делать? - тихо спросил Костович. Пальцы его сжали парадную чашку так, что я испугалась за целостность хрупкого фарфора.

- Потому в договоре и стоит условие: товарищество берёт двигатель внаём с правом выкупа, наёмная плата зачтена вперёд. На моторе теперь лежит наше обременение. Продать его с торгов через нашу голову нельзя: товарищество - первый кредитор в очереди. Увезти со двора тем более: он в найме, самовольный вывоз - уже уголовное дело, не долговое.

- Стало быть, не отберут? - изобретатель с нескрываемым облегчением выдохнул.

- Отобрать - нет. Испортить нам жизнь - сколько угодно, - Пётр не стал подслащать пилюлю. - Пристав с исполнительным листом, опись, сургуч на воротах сарая до разрешения спора. Работа встанет: если повезёт, на недели, если нет - на месяцы. Но это не всё. Сделку нашу попробуют оспорить, скажут, заключена во вред кредиторам, нарочно, чтобы увести имущество из-под взыскания. Оттого я и тороплюсь с датами: мы подпишемся и заявимся прежде, чем нам предъявят хоть один долг. Это наш щит. Впрочем, по нему будут бить со всей силы. Готовьтесь к тому, что тихо не будет.

Помолчали, каждого из нас одолевали мрачные мысли.

- Я хочу знать, кто такой ушлый… то есть, - я осеклась, подбирая подходящее определение, - кто столь предприимчивый?

- Можно и «ушлый», - отозвался Пётр, едва заметно улыбнувшись. - По существу верно. А что это за господин такой, я выясню. Тот, кто скупает долги через маклеров, платит премию за молчание, но у всякого молчания есть цена, а у меня есть знакомства. Дайте мне неделю.

Глава 7

Подруги приехали в четверг, ближе к полудню. Мария Долгорукова и Елизавета Несвицкая, обе разом, как в институтские годы.

Из передней до меня донёсся смех, потом громкий шёпот, потом снова смех. Смеялись обе, но по-разному: Машин смех был грудной, с бархатными нотками, а Лизин рассыпался, как бисер с нитки.

- Сашка! - Лиза влетела в гостиную первой, с порога кинулась мне на шею, отстранилась, оглядела и обняла ещё раз.

Маша вошла следом, обняла меня спокойнее.

- Мы к тебе, между прочим, с ревизией, - объявила Лиза, без церемоний усаживаясь ближе к камину и стягивая перчатки. - По гостиным ходят такие рассказы, что мы решили: надо ехать и смотреть самим.

- Какие же рассказы? - вскинула брови я, уже догадываясь, о чём пойдёт речь.

- Разные! - Лиза сделала большие глаза. - В одних ты чахнешь затворницей и не встаёшь с постели. В других - прячешь в доме сумасшедшего изобретателя, который по ночам куёт железо, не давая спать соседям. А в третьих... - она задохнулась от возмущения, но всё же договорила до конца: - в третьих тебя, Саша, называют делачкой!

- Лиза! - укоризненно шикнула на неё Маша.

- А что? Пусть знает. У Барятинских тебя честят эмансипе, а Лидия придумала и вовсе новое - делачка! Дама, которая сама ведёт дела. Считает деньги и торгуется с подрядчиками. Втолковывает мужикам про кирпич, - Лиза передразнила чей-то томный говорок, и Маша, не сдержавшись, прыснула. - В их устах это хуже, чем «падшая».

- Делачка, - повторила я, прислушиваясь к себе. - А знаешь, мне нравится. Ёмко. Надо будет заказать карточки: «Графиня Александра Оболенская. Делачка».

Лиза ахнула, глаза её стали на пол-лица. Мария покачала головой, но губы дрогнули в улыбке.

- Ох, Саша, ты стала другой, правда, очень смелой и деловой, - подытожила Лиза. - Ну да бог с ними, со слухами. Показывай своё логово! Где тут у тебя куют железо?

Я, посмеиваясь, встала и позвала их за собой. Начала с передней.

- Постой... а где шкаф? - удивилась Лиза. - Насколько я помню, здесь стоял гардероб с резным верхом.

- Продан, - отозвалась я и жестом фокусника нажала на медную кнопку в стенной панели.

Дверца, неотличимая от стены, мягко отошла, открыв нишу во всю высоту: ряды крючков, штанга с деревянными плечиками, на которых сюртуки висели, расправив плечи, как на параде, полка для шляп, решётка для мокрых зонтов понизу - и под ней цинковый поддон, чтобы талая вода не портила пол.

Девочки, приоткрыв рты, заглянули внутрь.

- Шкаф... в стене. А вешалки-то, вешалки - как у мадам Лебрен в примерочной! Зачем они дома?

- Крючок держит платье за шиворот, ткань мнётся, - охотно ответила я. - Здесь всё иначе. Сними своё манто, повесь и увидишь.

Манто расправилось во всю ширину плеч - ни складки, ни залома, чем девушки весьма впечатлились.

В кабинете их, если так можно сказать, взял в оборот стол. Я выдвинула из-под столешницы добавочную доску на полозьях с упором, разложила чертёж, не тронув чернильницу, а потом открыла боковую тумбу, где на выдвижной раме висели, как бельё на верёвках, папки с проектами: каждая на виду, любую можно вынуть, не вороша остальные.

- У папеньки в кабинете, - медленно проговорила Маша, - чтобы найти прошлогоднее письмо, зовут Никифора, и Никифор час носит стопки от шкафа к столу и обратно... Саша, отчего так никто не делает, как у тебя? Это же просто. Точнее, выглядит просто.

Я многозначительно промолчала и повела их в свою спальню.

Перед моей кроватью стояла симпатичная банкетка, обитая сливочного цвета бархатом. Сиденье у банкетки поднималось на петлях, и внутрь можно было, как в ларь, положить чистые одеяла да простыни. Показала шкаф с полками, переставляемые по гнёздам под любую книгу. Продемонстрировала откидную доску в простенке будуара: подняла, подвела под неё кронштейн - и получился письменный столик, освещённый сразу из двух окон; опустила - и перед нами снова гладкая стена, и никакой конторки, вечно загромождающей комнату. Одним движением крутанула угловую вертящуюся этажерку возле кресла, и полка с книгами сама подъехала к руке.

- Она крутится! - Лиза вертела этажерку, как карусель, пока Маша не отобрала.

А в малой гостиной их ждал мой шикарный диван.

С виду диван как диван: дуб со светлой морилкой, полосатая обивка, ничего кричащего. Я сняла подушки, потянула за скрытую скобу, и сиденье выехало вперёд по стальным полозьям, спинка легла, и диван развернулся в широкую постель. В ящике под сиденьем обнаружились подушки и бельё.

Лиза издала звук, который в Смольном сочли бы неприличным.

- Кровать?! Из дивана?!

- Гостевая комната из воздуха, - проницательно заметила Мария. - Утром сложил, и снова гостиная.

Лиза немедленно улеглась на диван прямо в платье, заявив, что обязана «испытать лично». Мария же присела на край, заглянула под сиденье, в устройство полозьев.

- Здесь всё мерено не на глазок, а по человеку, - прокомментировала я, чтобы впечатлить гостей ещё больше. - Столешница по локтю, чтобы спина не гнулась. Полки по вытянутой руке, чтобы обойтись без лесенок. Свет над письменным столом слева, чтобы тень от руки не ложилась на бумаги. Мелочи, но именно из них складывается удобство каждого дня.

- По человеку... - повторила Маша задумчиво. - Я запомню…

Добила их ванная. Чугунная ванна на львиных лапах - тут я эпохе уступила, - а над ней медная дровяная колонка, и из крана, пофыркав, пошла горячая вода.

- Горячая! Из крана! - Лиза сунула руку под струю и взвизгнула. - Маша! Потрогай!

- Колонка греет за четверть часа, и дров ест меньше, чем плита на те же вёдра, - сказала я. - Прислуга не таскает кипяток через полдома, рискуя ошпариться. Рядом ватерклозет с промывкою. Городская вода, ничего невозможного, надо лишь заранее продумать, где трубы, где слив, где топка.

Маша обходила комнаты не спеша, как на выставке, и на лице её всё отчётливее проступало выражение - а «почему у нас не так?!».

- Саша, - обернулась она ко мне решительно, - если ты не против, я привезу сюда маменьку. Нет! Папеньку. Он третий год бранится, что в кабинете тесно, и гостевых не хватает для многочисленных и частых гостей. Увидит твой диван и стену со шкафом… Ох, даже представить не могу, что с ним случится!.. Кто тебе это всё устроил?

- Моё бюро, - улыбнулась я. - Чертежи мои, работа мастера Красильникова и его подмастерьев с Владимирской. Привози папеньку с маменькой. Покажу, расскажу, а пожелают - сделаем и у вас. На то оно и бюро.

- А ведь Александра Николаевна нас сейчас, кажется, ловко превратила в ходячие афишки, - прищурилась Лиза.

- В самые дорогие мои афишки, - согласилась я, и мы одновременно рассмеялись.

В кабинете, куда мы вернулись пить кофе, Маша задержалась у стола, на котором лежал лист с эскизом лечебницы. Она долго разглядывала веерные крылья.

- И это всё ты? Сама?

- С помощниками. Но задумка да, моя.

- Господи, как я тебе завидую, - негромко сказала она вдруг. - Ты вон придумала, и твой прожект будет построен, воплощён в камне… А мне так никто не позволит. Воли мне не дают... Ты знаешь, что я на Бестужевские записалась? На словесное отделение. Целая война была, но всё же моя взяла. Маменька поохала - Смольный, говорит, ты окончила, чего ещё надобно? У курсисток одни папироски да нигилисты на уме! Но смирилась… А Василий дразнится: будешь, говорит, синим чулком... Вот и вся моя победа, Саша. Слушать про словесность два раза в неделю.

- Василию простительно обзываться, - вставила Лиза с лукавством. - Он жениться собрался, у него ум за разум.

- К слову, - Маша посерьёзнела, - тебя велено звать. Свадьба на Красную горку. Билет пришлют, как водится, перед венчанием. Маменька хотела осенью, но брат упёрся: весной. Он у нас нетерпеливый… Оба семейства почтут за честь видеть графиню Оболенскую.

- Делачку, - ввернула Лиза, и мы снова рассмеялись.

- Передай Зинаиде, что я счастлива за неё, - сделав глоток чая, попросила я Марию. - Как она? На балу мне показалось...

Девушки переглянулись, и смех мигом погас.

- Кашляет, - грустно вздохнула Маша. - Мучается, бедняжка. Доктора говорят слабая грудь, советуют кумыс и жить в Италии. Тётушки шепчутся, что Василию нужна жена покрепче. А Зина… ты же её знаешь. Усмехается и говорит, что намерена жить долго, назло докторам и тётушкам.

Я слушала её, а сама думала, что слабой грудью в этом веке называли всё подряд: и бронхит, и астму, и чахотку. Палочка Коха уже открыта, двенадцать лет как, а лекарства нет и не будет ещё полвека. Стрептомицин, изониазид… слова из другой жизни. Здесь от чахотки сгорают целыми семьями.

Я вдруг с пугающей ясностью, от которой вспотели ладони, осознала: ни я, ни близкие мне люди от этой хвори не застрахованы. Мы все дышим одним воздухом, и нет у меня ни прививки, ни антибиотика, только мытьё рук и удача.

Стоп. Хватит разводить панику на ровном месте! Я посмотрела в окно, где не по-зимнему ярко светило солнце.

Итак, что я знаю? У Зины кашель и бледность кожных покровов.

А вот есть ли жар по вечерам, ночной пот? Кровохаркание? Быстро ли теряет вес? Те симптомы, что описали девочки, размыты до бесполезности. С таким же успехом это может быть застарелый бронхит от сырых комнат, или астма, или малокровие. Доктора «кашель у хрупкой барышни» привычно записали в слабогрудые. А осматривал ли её кто-нибудь всерьёз?

Значит, так. Пойду к Склифосовскому, он, как директор в Клиническом институте, подскажет, кто из докторов поможет мне разобраться в недуге Зины. И ещё я непременно должна увидеть её сама, послушать, как она дышит, расспросить о том, о чём нынешние врачи спрашивать и не думают.

- Саша, ты с нами? - окликнула меня Лиза, я перевела взор на растерянно глядевших на меня девушек.

- Маша, - сказала я. - Я хочу навестить Зинаиду, устроишь?

- Конечно, - подруга посмотрела на меня внимательно. - А зачем тебе?

- Я читала о грудных болезнях. Много и без разбору. После гибели родителей только книги отвлекали меня от грустных мыслей… В общем, одно я усвоила твёрдо: «слабая грудь» - это не всегда страшная болезнь. Чаще это всего лишь пустая фраза, которой прикрывают незнание.

- Ты сейчас говоришь, как доктор, - заметила Лиза с любопытством.

- Уметь надо, - хмыкнула я, - казаться тем, кем не являешься.

- Вот уж точно, некоторые только и кажутся, - фыркнула Маша и добавила: - Хорошо, я всё устрою. Жди записку…

Потом был обед и пироги Прасковьи.

Елизавета рассказала про Ниццу. Мария о надоевших ей ухажёрах. Посмеялись, вспомнили учёбу в Смольном… Через час девочки засобирались.

Я стояла у окна и смотрела, как их сани сворачивают за угол, и думала о двух вещах разом. Что из всего наследства прежней Саши эти две - самое ценное. И что через неделю про диван-кровать и горячую воду в ванной будут говорить во всех гостиных столицы, а там, глядишь, и заказы пойдут. Реклама, которую не купишь ни в одной газете: восторг двух княжон, рассказанный маменькам.

После обеда приехала Степанида - по четвергам она привозила с Тринадцатой недельные ведомости, но по выражению лица помощницы я сразу поняла: у неё ко мне есть отдельный разговор.

- Замучилась я, Сашенька, - призналась она.

Разложив бумаги, тяжело опустилась на стул.

- Сама погляди, на мне все заказы и работники, ещё и Московское отделение пиши-отвечай. Кручусь, как белка, а дни не резиновые. Помощница мне нужна, чтоб закупки, счета, письма присматривала, а я бы основные дела вела, не отвлекаясь на рутину.

- Ищи, - согласилась я. - Или уже есть кто на примете?

- Есть, - Степанида сложила ладони на столе. - Аграфена Тихоновна Куницына. Вдова письмоводителя из казённой палаты. Тридцати трёх лет, грамотная, знает счёт и пишет без помарок. Десять лет мужнины дела вела. После его смерти перебивается перепиской бумаг по конторам, платят гроши... Я её по рынку знаю: она тебе про всякую лавку скажет, где выгоднее всего купить, и где не обманут. Всех перекупщиков наперечёт держит, кто с гнильцой, кто честный.

- Пока слышу одни достоинства. Где подвох?

Степанида замялась - редкое зрелище.

- Беда с характером, - созналась она. - Язык у неё... прямой и острый. Намедни купчихе Сазоновой в лицо неприятное сказала, и та её с крыльца согнала… Такая вот Аграфена.

Я улыбнулась:

- Степанида Кузьминична, ты мне сейчас не проблему описала, а рекомендацию. Да я за такой характер доплачивать готова... Вези её. Только уговоримся сразу о положении: она не приживалка и не прислуга. Помощница при управляющей с жалованьем, с ясным кругом обязанностей. Начнёт с закупок и переписки, справится - расти будет вместе с делом.

- Так и передам, - Кузьминична просветлела лицом и хмыкнула: - А ведь она, пожалуй, и правда тебе понравится. Вы с ней... - она поискала слово, - одной закваски…

- Даже так? - усмехнулась я. - Ладно, давай сюда ведомости.

С бумагами просидели до самых сумерек.

***

Сразу после ужина, не успела я выйти из-за стола, как на пороге возник Парфён и объявил о прибытии каких-то господ.

- Макар, стрелой за Громовым, - посмотрела на своего телохранителя, тот молча кивнул и отправился выполнять поручение.

Я, надев шубу, вышла во двор и застала момент, когда четверо незнакомцев чуть ли не строем направились к моему сараю.

Дворник Севастьян, появившись из-за угла, преградил им дорогу. Заслышав шум, из неприметной двери выскочил Костович, сжимая в руке гаечный ключ.

Я прошла вперёд и при свете фонаря рассмотрела их всех. Двое в простых тулупчиках да валенках, оставшиеся двое одеты куда примечательнее: один чиновник в форменной шинели с портфелем под мышкой, другой мужчина в отличной шубе с пышным воротником.

- Александра Николаевна Оболенская? - чиновник, заметив меня, вежливо поклонился. - Судебный пристав Санкт-Петербургского окружного суда Селиверстов, Павел Егорович. Прошу извинить за поздний час. Имею определение окружного суда об обеспечении иска: наложение ареста на движимое имущество, принадлежащее господину Костовичу Огнеславу Степановичу, где бы оное ни находилось, с составлением охранной описи. По сведениям взыскателя, имуществом является механический двигатель и находится он во дворе вашего дома.

- По чьему иску? - спросила я спокойно, сложив руки перед грудью.

- Взыскатель - потомственный почётный гражданин Сычёв, Игнатий Фомич. Сумма требований составляет девять тысяч сто сорок рублей с копейками, по векселям и заёмным письмам, приобретённым законным порядком.

Сычёв. Имя не сказало мне совершенно ничего… Девять тысяч с лишком - стало быть, собрали не всё: упрямый Аверьяныч и ещё кто-то пока держались.

Господин в шубе меж тем неторопливо подошёл ближе ко мне и учтиво снял шапку.

- Аренский, Валериан Осипович, присяжный поверенный. Имею честь представлять интересы взыскателя, - поклонился он мне. - Сударыня, прошу вас видеть в происходящем не более чем скучную судебную формальность. Охранная опись не лишает владельца имущества, она лишь оберегает его от… перемещений.

Говорил негромко, но так, чтобы слышали понятые и зеваки, непонятно каким образом объявившиеся подле моего дома в закатных сумерках. Это не случайность, кто-то собрал их здесь, будто на представление в театре.

- Севастьян, отвори ворота в сарай, - сказала я дворнику. - Государевым людям у нас препятствий нет.

Костович посмотрел на меня как на умалишённую. Аренский коротко глянул с проблеском интереса, впрочем, он тут же скрыл проступившие эмоции под маской холодной вежливости.

И, повернувшись к приставу, добавила:

- Приступайте, Павел Егорович.

Пристав кивнул, раскрыл портфель и шагнул к воротам, понятые, пряча глаза, потянулись за ним. Я стояла на утоптанном снегу, чувствуя спиной жадные взоры зевак, и думала только об одном: поскорее бы приехал Пётр Ильич.

Глава 8

Селиверстов оказался человеком педантичным до занудства. Он положил на верстак лист бумаги, обмакнул перо в дорожную чернильницу и повернулся к Костовичу:

- Придётся вам, господин Костович, называть мне части. Я в машинах ничего не смыслю. Что вижу, то и запишу, а оно, скорее всего, будет неверно. А нам надо всё в точности.

И началось самое мучительное для Огнеслава Степановича. Он, продолжая сжимать в руках гаечный ключ, глухо заговорил:

- Это маховик. Чугунный, литой. Одна штука.

- Ма-хо-вик, - старательно, по слогам выводил Селиверстов. - Один… А эти, зелёные которые?

- Рубашки охлаждения. Медные. Восемь.

- Восемь, - повторил пристав, записывая. - Местами с прозеленью…

Так и шло: пристав спрашивал, Костович отвечал, и двигатель, над которым он трясся столько лет, буквально на его глазах разбирали на составные и обращали в казённый инвентарь - и он ничего не мог сделать, только покорно перечислять.

Аренский наблюдал. Он отошёл к воротам, сложил руки за спиной и смотрел на всё это с выражением человека, который пришёл в театр на пьесу, чью развязку знает наизусть, - и всё же получает удовольствие. Изредка он довольно громко ронял понятым или приставу, учтивые замечания:

- Вы отметьте состояние, господин пристав, состояние непременно… Ржавчина, прозелень. Имущество в небрежении. Это к вопросу о том, умеет ли нынешний владелец беречь вверенное.

Он не мне это говорил, а зевакам у ограды. Складывал по камешку картину: полоумная графиня притащила во двор чужой хлам и не умеет за ним смотреть, а честные кредиторы вынуждены спасать своё добро. Я слушала и молчала. Ответить сейчас - значило проиграть, чего мне вовсе не хотелось.

Я просто терпеливо ждала.

Пётр приехал, когда Селиверстов дошёл до середины листа.

Мой адвокат спешился, кинул поводья Парфёну и, распахивая шубу на ходу, широкими шагами подошёл к сараю.

- Добрый вечер, господа, - поприветствовал он всех разом, и во дворе стало тише. - Продолжайте опись, господин пристав, не отвлекайтесь на меня, вы при исполнении. Я лишь взгляну на определение.

Селиверстов с готовностью подал ему бумагу, при этом явно выдохнув с облегчением, - когда рядом есть человек, знающий правила, значит, скандала не будет, и всё пройдёт спокойно и по процедуре. Пётр читал определение неторопливо, и по мере чтения лицо его становилось всё безмятежнее.

Аренский, почуяв неладное, отделился от ворот.

- Валериан Осипович Аренский, - представился он, слегка поклонившись. - Поверенный взыскателя. С кем имею удовольствие?

Вот как, он даже не потрудился выяснить имя моего поверенного. Настолько самоуверен? Ну, сам виноват.

- Громов, - отозвался Пётр, не отрываясь от документа. - Пётр Ильич.

Что-то в лице Аренского едва заметно дрогнуло. Имя Громова он знал.

- Поверенный госпожи Оболенской и учреждённого ею с господином Костовичем товарищества. - Пётр, наконец, поднял глаза, и в них не было ни вражды, ни любезности, только холодная вежливость. - Мы, кажется, не встречались в делах, Валериан Осипович.

- Опись законна, - вдруг поспешно заявил тот. - Определение окружного суда, всё по форме.

- К описи у меня вопросов нет, - согласился Пётр, складывая документ. - Как и к определению. Вопросы у меня к вам, Валериан Осипович. - Громов повернулся ко мне: - Александра Николаевна, что вам было сказано о существе этой описи?

- Что она оберегает имущество от перемещений, - ответила я. - Так, кажется, вы выразились, Валериан Осипович?

- Да, от перемещений, - подтвердил Аренский с любезной улыбкой. - Именно так. Имущество должно оставаться на месте до разрешения спора.

- Вот как? - приподнял брови Пётр Ильич, нехорошо улыбнувшись. - Прочтите вслух, Валериан Осипович, - и показал оппоненту определение, ткнув пальцем в нужную строку. - Вот здесь. Что именно воспрещается должнику Костовичу настоящим определением. Вслух, будьте любезны, тут понятые и любопытствующий люд, пусть слышат все.

Аренский сделал шаг назад, и не подумав взять протянутую бумагу.

- Полагаю, нет нужды…

- Есть, - перебил Пётр, и от его тона по двору будто потянуло сквозняком. - Вы ведь потратили время, чтобы объяснить моей доверительнице и всем остальным содержание судебного акта, не так ли? Извольте объяснить его теперь и мне.

Впрочем, настаивать Громов не стал, и, хорошо поставленным голосом, зачитал:

- «Воспретить должнику отчуждать, закладывать, дарить либо иным образом распоряжаться поименованным имуществом, а равно скрывать оное от взыскания»… Отчуждать. Закладывать. Скрывать. Здесь ни слова о перемещении, Валериан Осипович. Ни единого. Опись бережёт кредитора от того, чтобы вещь продали или спрятали. Ничего иного.

Аренский открыл было рот, но Пётр уже отвернулся от него к приставу.

- Господин пристав, зафиксируйте, будьте добры, в протоколе три обстоятельства. Первое. Поименованный двигатель - не есть свободное имущество должника Костовича. Двигатель передан в возмездное пользование товариществу по договору найма, заключённому и заявленному нотариально прежде, нежели взыскателем предъявлен хоть один вексель. Копию договора прилагаю, - Громов картинно извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложённый лист и положил его на верстак, прямо перед Селиверстовым. - Второе. Товарищество как наниматель вправе пользоваться вещью по назначению, в том числе перемещать её для работ и производить с нею действия, составляющие цель найма, - то есть чинить, собирать и испытывать. Никакая опись этого права не отменяет, ибо оно возникло раньше ареста и обременяет самую вещь. Третье…

Он выдержал паузу. Аренский и все остальные успели понять, что худшее ещё впереди.

- Третье. Прошу зафиксировать, что поверенный взыскателя, господин Аренский, в присутствии свидетелей истолковал судебное определение расширительно - воспретив то, чего суд не воспрещал. Домовладелице, женщине, в отсутствие её поверенного и, заметьте, в поздний час, он объявил запрет, судом не наложенный. Я не берусь утверждать, оплошность это или расчёт. Но в протоколе отметьте.

Стало совсем тихо, зеваки прекратили шептаться, вытянули шеи ещё больше и во все глаза следили за происходящим, ловя каждое слово.

Я смотрела на Аренского и видела, как с него сходит буквально слоями его напускная учтивость. Он приехал разыграть спектакль о сумасбродке и честных страдальцах-кредиторах. Нанял зрителей. Как вдруг всё пошло не по плану.

Громов переписал весь сценарий под себя. И в новой пьесе Аренский выходил уже не спасителем чужого добра, а ловкачом, запугавшим беззащитную женщину несуществующим запретом.

- Вы передёргиваете, - пустил петуха он, резко смолк, откашлялся и договорил: - Я лишь предостерёг госпожу Оболенскую от опрометчивых действий…

- Вы предостерегли её от действий, которые закон дозволяет, - сложил руки перед грудью Пётр. - Это называется ввести в заблуждение. Будь на её месте человек несведущий, и без поверенного, он принял бы всё за чистую монету - и не тронул бы имущества, полагая, что не смеет. А ваш доверитель тем временем тянул бы дело, зная, что работа стоит. Вот отчего вы приехали сами, Валериан Осипович, вы прибыли лично, чтобы напугать Александру Николаевну.

Он произнёс это без всякого нажима, едва ли не сочувственно, отчего Аренский стал белее снега и, плотно сжав губы, молчал. Ему нечего было сказать - всякое слово теперь ложилось в протокол дотошного Селиверстова.

- Господин пристав, - Пётр снова повернулся к приставу. - Продолжайте опись, вас никто не торопит. Это важно и нам, и взыскателю, чтобы после никто не сказал, будто чего-то недостаёт.

- Да-да, Пётр Ильич, - с явным облегчением отозвался Селиверстов. - Всё честь по чести отмечу.

Вскоре дело было сделано. Когда Селиверстов посыпал лист песком и дал расписаться понятым, Аренский подошёл ко мне.

- Сударыня, - сказал он тихо, для меня одной. - Вы напрасно взяли столь боевой тон. Мой доверитель предпочёл бы уладить дело миром. За разумную сумму двигатель мог бы…

- Валериан Осипович, - перебила я так же тихо. - Передайте вашему доверителю - тому, чьё имя вы столь заботливо прячете за Сычёвым, что я запомнила сегодняшний вечер. Он сам выбрал объявить о себе вот так, во всеуслышание, вместо приватной беседы… Мне не по нутру люди, которые начинают переговоры с угроз.

В его глазах мелькнул неприкрытый интерес. Он поклонился и на сей раз ниже, чем требовал политес, и пошёл к воротам.

Двор стремительно пустел. Понятые разбрелись, зеваки, не дождавшись обещанного представления, расходились разочарованные. Селиверстов уложил протокол в портфель, козырнул и пообещал, что копия описи будет доставлена завтра.

Остались мы втроём: я, Пётр и Костович.

- Ну, Огнеслав Степанович, - задумчиво проговорил Пётр, и в голосе его прорезалась сильная усталость. - Работать вам никто не запретил, руки у вас развязаны.

Костович перевёл взгляд с него на меня, потом снова на него и тяжело опустился на перевёрнутый ящик.

- А я думал - конец, - выговорил он хрипло, - всё до винтика отберут. Стою, гляжу, как моё дитя на бумагу переписывают, и думаю: вот и всё, Огнеслав, отлетался ты уже окончательно… - он дрожащей ладонью потёр лицо. - Вы уж простите старика. Я на бумаги ваши серчал, помните? Осторожная, мол, барышня, а оно вон как обернулось. Кабы не ваш договор, забрали бы мотор сегодня же.

- Не забрали бы, - вздохнула я. - Двигатель только повод, Огнеслав Степанович. С его помощью кто-то хочет меня остановить, не дать нашему проекту воплотиться в жизнь.

Пётр остро посмотрел на меня, но никак не прокомментировал моё заявление.

Мы победили в первой стычке. Аренский уехал не разбитым, но задетым. А задетый расчётливый враг опаснее злого…

***

Маша привезла ко мне Зину через два дня.

Зина, наслушавшись восторженных рассказов подруг, захотела своими глазами увидеть чудо-мебель Оболенской. И я с удовольствием провела её по всем комнатам, показывая и рассказывая всё, что ей хотелось знать.

Будущая жена брата Маши имела тонкий стан, впалую грудь и большие печальные глаза дивного голубого цвета.

После променада по квартире мы втроём устроились в малой гостиной. Настя принесла нам чай со сладкими пирогами, и пока Зина делилась впечатлениями от увиденного, я слушала, как она дышит.

- Ты нынче как доктор, Саша, - заметила она, поймав мой взгляд. - Смотришь на меня, будто хочешь просветить насквозь.

- Может, и хочу, - не стала отпираться я. - Зина, ответь, пожалуйста, на мои вопросы про твой кашель. Только отвечай как есть, ничего не утаивая.

Она помолчала, потом перевела глаза на пляшущие язычки пламени в камине. Улыбка сошла с её лица.

- А тебе зачем?

- Затем, что «слабая грудь» - это не приговор и даже не диагноз. И я знаю, кто может помочь понять, как с этим недугом бороться.

Она удивлённо на меня покосилась, подумала мгновение и, тяжело вздохнув, кивнула:

- Спрашивай.

И я спросила: как давно её мучает кашель? Сухой или с мокротой? Бывает ли кровь? Ночная потливость? И получила обнадёживающие ответы: крови ни разу не было. Иногда потеет по ночам, по вечерам бывает лёгкий озноб.

Худеет ли?

Платья, пожалуй, стали свободнее, но она думала, это от нервов перед свадьбой.

Как кашель ведёт себя зимой, летом?

Летом, в деревне, ей всегда легче, а в городе к зиме хуже, и особенно дурно в их старом доме на набережной, в её спальне окнами на Неву, где вечная сырость…

Я слушала и составляла картину. Главное, пока не было крови и ночной пот не постоянный. Похудение сомнительное. Зато чёткая связь с сыростью в городском доме.

Не похоже на чахотку, но и отмести этот диагноз я тоже не могла. Описанные признаки слишком размытые и подходили к разным болезням, а на кону стояла жизнь. Гадать я не имела права.

- Зина, - помолчав, заговорила я, - а поехали со мной завтра к одному доктору? Уверена, он сможет подсказать нам, что делать дальше.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и вдруг тихо спросила:

- Ты думаешь, у меня чахотка?

- Как раз таки думаю, что нет, не она, но нам надо убедиться. Поедешь?

- Поеду, - девушка расправила плечи и твёрдо кивнула.

К Склифосовскому отправились вдвоём на следующий день. Я предупредила профессора запиской, чтобы наше появление не стало для всегда занятого человека сюрпризом. Клинический институт помещался на Кирочной и представлял собой строгое, толково построенное здание. Меня проводили к Николаю Васильевичу сразу, стоило назвать имя.

Великий доктор при виде меня поднялся из-за стола и шагнул навстречу.

- Александра Николаевна! Какими судьбами? Что-то не так с Ольгой Аркадьевной? - обеспокоенно нахмурился он.

- Всё хорошо, Николай Васильевич, вашими молитвами. Точнее, вашими руками. Ольга Аркадьевна получила приглашение на новую службу и не так давно отбыла в Москву, а перед отъездом просила передать вам свою безграничную благодарность.

- Замечательно, что у неё всё сладилось, - покивал он, и я увидела, что он и вправду искренне рад.

- Николай Васильевич, знакомьтесь, Зинаида Сухово-Кобылина, моя подруга.

Доктор и Зина раскланялись, а я продолжила:

- И, прежде чем я расскажу причину нашего визита, не откажите принять подарок в благодарность за спасение Ольги.

Я кивнула Артёму, ждавшему в дверях. Он с помощью институтского служителя внёс подарок и поставил его посреди кабинета.

Это был инструментальный столик. Я долго думала, что подарить человеку, у которого есть всё, кроме дополнительных часов в сутках. Время мне было неподвластно, а вот немного облегчить сложную работу хирурга мне было вполне по плечу.

Предмет был сделан по моим чертежам: никелированный каркас на колёсиках, чтобы катать туда-сюда; столешница и нижняя полка из белого гладкого мрамора. Этот столик можно окатить кипятком, протереть карболкой - и через минуту он снова идеально чист.

Склифосовский, как загипнотизированный, подошёл ближе. Обошёл стол кругом, провёл ладонью по мраморной доске. Костяшками стукнул по краю, прислушался. Качнул на колёсиках. Заглянул под нижнюю полку, ощупал соединения в поисках щелей или мелких ямок, но, судя по довольно сверкнувшим глазам, ни одного изъяна не нашёл.

- Мрамор… Мрамор - это же решение! Моется, кипятка не боится, не ржавеет и карболка его не разъест! И эти ваши колёсики, чудо просто… И ни одной проклятой резьбы, где копится гниль… Кто вас надоумил, Александра Николаевна?

- Вы, - ответила я, улыбаясь. - В ту ночь, когда оперировали Ольгу, вы полчаса бранили мои деревянные столы. Я всё прекрасно запомнила.

Он удивлённо посмотрел на меня и вдруг громко от души рассмеялся.

- Вот оно как! Знаете, сколько людей слушают меня годами и не слышат? - он ещё раз огладил мрамор, будто не веря. - Сердечное вам спасибо, Александра Николаевна. Такой подарок дороже иного ордена, он сослужит добрую службу… А теперь расскажите, что вас привело ко мне? - вернувшись на своё место, он предложил нам сесть напротив.

Кивнув, я сразу же перешла к делу:

- У Зинаиды Модестовны через месяц свадьба, но кашель не даёт ей покоя. Доктора говорят «слабая грудь», советуют пить кумыс и жить в Италии, на том их лечение ограничивается.

Лицо Склифосовского мгновенно переменилось. Тёплая растроганность ушла, на нас посмотрел строгий врач, и в глазах его блеснул профессиональный гнев.

- «Слабая грудь», - повторил он с отвращением. - Кумыс и Италия. Знаете, барышни, сколько народу свели в могилу этими словами? Женщин нельзя подвергнуть осмотру - неделикатно, видите ли, - а что она тем временем угасает, это ничего, это поэтично… Подойдите, сударыня, - без перехода обратился он к Зине. - Не бойтесь, разглядывать вас в бальную лорнетку я не стану. Я вас просто послушаю. Давно ли кашляете?

- Лет с пятнадцати, - Зина шагнула вперёд, и я с облегчением увидела, что тон доктора её не пугает, а, наоборот, успокаивает, - но нынче хуже.

- Кровь бывала?

- Нет.

- Уже хорошо, - буркнул он. - Присядьте вот сюда. Дышите глубже, когда скажу… - он выслушал, выстукал, помял пальцами под ключицами, послушал спину, закончив, выпрямился. - Так, сударыня, а позову-ка я Сергея Петровича, он большой специалист по лёгочной части. Редкий профессионал, он же и посмотрит вашу мокроту под микроскопом, с окраскою. Есть палочка Коха, увидим. А если её нет, будем искать другую причину.

Я едва не задохнулась от благодарности - он сам предложил ровно то, ради чего я всё это затеяла!

- Александра Николаевна, вы позволите мне похитить вашу подругу на четверть часа?

- Да, конечно, Николай Васильевич, - кивнула я. - Зина, я буду ждать тебя здесь, - я мягко улыбнулась немного испуганной девушке. - Помни, ты не одна, я рядом, ничего не бойся.

Склифосовский увёл Зину в смотровую, а я, сцепив пальцы в замок, осталась ждать их в кабинете.

Глава 9

Из-за двери смотровой доносились голоса: густой бас Склифосовского и второй, незнакомый, повыше. Слов было не разобрать. Я сидела на жёстком стуле для посетителей и разглядывала кабинет: шкаф с журналами наблюдений да горшок с геранью на подоконнике, которую кто-то исправно поливал. По Кирочной, громко грохоча, проехала подвода.

Мой подарок уже укатили куда-то вглубь института. Забирая столик, служитель обращался с ним бережнее, чем иной санитар с больным.

Я долго думала, какой из ныне существующих материалов подойдёт для столешницы, и крашеное железо отмела сразу - оно ржавеет, а краска под кипятком и карболкой облупится за месяц. Стекло бьётся, как и фаянс с фарфором. Эмалированное железо было бы идеально, но нормальной медицинской эмали здесь пока не делают, а везти из-за границы долго и дорого. И был ещё один вариант, о котором я думала дольше всего. Нержавейка. Но пока её не существовало: без хрома и нормальных печей, без металлургии двадцатого века её не сваришь, даже знай я формулу наизусть. Поэтому выбор пал на мрамор. Да, кислоты он не любит, останутся матовые пятна, но ведь кислотой хирург по столу лить не станет, а всё остальное: кипяток, карболку, спирт и годы использования - камень выдержит лучше дерева и стекла.

Четверть часа, обещанная Склифосовским, растянулась на все сорок минут. Наконец, дверь отворилась, и в кабинет вошли трое: сам Николай Васильевич, Зина, с пятнами румянца на щеках, и худощавый господин лет сорока в застёгнутом на все пуговицы сюртуке.

- Александра Николаевна, рекомендую: Аркадий Матвеевич Верещагин, приват-доцент, по грудным болезням первый человек в институте, - представил его Склифосовский. - Я его выдернул прямо с обхода, так что не обессудьте, если он будет краток.

Верещагин поклонился и сел на стул, не дожидаясь приглашения. Зина устроилась на соседнем с моим, я взяла её ладонь в свою и крепко сжала. Пальцы у неё были ледяные.

- Говорите как есть, Аркадий Матвеевич, - попросила Зина сама. - Я не барышня кисейная, в обморок не упаду.

- Извольте, - Верещагин сцепил пальцы на колене. - Я выслушал вас внимательно, с обеих сторон. Хрипы есть. Свистящие, разбросаны по всему полю, больше в нижних отделах. А теперь главное: верхушки у вас чистые. Чахотка почти всегда начинается сверху, там я не нашёл ничего. Лихорадочного вида у вас нет, румянец ваш от волнения, не от жара. Исхудание сомнительное.

- То есть это не она? - Зина подалась вперёд, глаза её сверкнули безумной надеждой.

- Я сказал бы, что картина больше похожа на застарелый катар бронхов. Им страдает половина Петербурга. Ваш рассказ про спальню окнами на реку это подтверждает. Но обещать я не стану, - он поднял ладонь, останавливая Зинину улыбку. - Сулить наперёд - ремесло гадалок Я возьму вашу мокроту, окрашу по способу Коха и посмотрю под микроскопом. Ответ дам дня через три, возможно, четыре.

Зина медленно выдохнула, было заметно, как она с трудом удерживает в себе радость.

- А до ответа? - спросила я. - Что ей делать эти три дня?

- Первое: вон из той спальни. Немедля, сегодня же! - Верещагин ответил тут же, похоже, ждал этого вопроса. - Комнату взять сухую, тёплую. Второе: проветривать всякий день, хоть в мороз. Третье: гулять не меньше часа. Не по лавкам, а по паркам, неторопливым шагом, горло прикрывать, ртом на морозе не дышать. Кормиться сытно. Пить тёплое молоко, не обязательно кумыс, который сложно достать в зимнюю пору, - добавил он, едва заметно улыбнувшись.

Верещагин поднялся.

- Мокроту соберёте завтра утром, натощак. Склянку вам сейчас выдадут. Пришлёте с человеком сюда, на моё имя.

Он поклонился и вышел, на ходу вынимая из кармана часы.

- Ну вот, - Склифосовский упёрся ладонями в стол. - Аркадий Матвеевич - человек резкий, зато честный. Если он говорит «похоже на катар», это дорогого стоит.

- Спасибо вам, Николай Васильевич, - вздохнула я. - За то, что приняли без очереди, и за Верещагина.

- Будет вам, Александра Николаевна, - он усмехнулся в бороду и кивнул на дверь, за которой не так давно скрылся мой подарок. - Если вас не затруднит, я бы позже обсудил с вами большой заказ на такие вот дивные столики…

В санях Зина долго молчала, глядя на проплывающие мимо дома. Склянку с притёртой пробкой она держала обеими руками.

- Три дня, - произнесла она наконец. - Знаешь, Саша, я пять лет живу с этим страхом… неопределённости. А тут три дня, и будет ответ. Я приму любой. - Она повернулась ко мне, глаза её смотрели с грустью и покорностью судьбе. - Потому что знать, а не гадать, будет для меня куда приемлемее. Можно сказать, лекарство для моих расшатанных нервов.

- Я тебя понимаю, сама такая, тоже не люблю неопределённость… Зина, послушай Верещагина и смени комнату сегодня же. И вот ещё что, - я помолчала, подбирая слова, - пригласи-ка ты меня к себе в гости. Хочу поглядеть, откуда тянет сырость, может, смогу предложить толковое решение… Иней по углам зимой бывает?

- Вроде да. Обои у окна отстали, - Зина наморщила лоб, припоминая. - И зеркало в простенке к утру запотевает. Слуги без конца его протирают.

Да уж, легче вытереть зеркало, чем позвать мастера и избавиться от сырости насовсем. Знакомый подход, и, чего уж там, он куда дешевле.

- Значит, сырость не от реки одной, - я прикинула в уме. - Где-то мокнет стена. Найду за один осмотр, а мастера починят за неделю. Печь в твоей комнате, поди, тоже кладена при Екатерине?

- Ты и в печах смыслишь? - скептически приподняла правую бровь Зина, заставив меня рассмеяться.

- Я знаю людей, которые смыслят. Этого довольно.

- Точно делачка! - она произнесла это слово с удовольствием, покатала на языке. - Лидия думала обидеть, а вышло звание. - Помолчала и добавила другим тоном: - Василию я пока не скажу. Вот придёт ответ, тогда. Не хочу, чтобы он женился на мне из жалости… Приезжай завтра к обеду. Маменька тоже будет рада тебя видеть.

Сани свернули на Литейный. У булочной на углу мальчишка сбивал сосульки с вывески, и приказчик ругал его из дверей, не выходя на мороз.

- Договорились, - кивнула я.

После обеда я приехала на Тринадцатую, где меня ждала Куницына. Аграфена Тихоновна оказалась невысокой женщиной с прямой спиной и обветренным лицом. Пальто на ней было старое, перелицованное, но вычищенное до последней ворсинки; штопаные перчатки в тон. Войдя, она поклонилась мне без угодливости, села на предложенный стул и сложила руки на коленях.

- Степанида Кузьминична немного о вас рассказала, и услышанное мне понравилось, - начала я. - Скажите, вы действительно десять лет вели дела мужа?

- Одиннадцать, - поправила Куницына. - Гаврила Саввич был письмоводителем в казённой палате, и дома на бумаги смотреть не мог. Я вела приход и расход, переписку с домохозяином, тяжбу с артельщиком за попорченную мебель. Тяжбу выиграла.

- А у Сазоновой отчего не прижились?

- Оттого что купчиха Сазонова торгует гнилой пенькой и желает, чтобы об этом молчали. Я при покупателе сказала, что товар лежалый. Вот она меня и согнала с крыльца.

Степанида за её спиной сделала страдальческое лицо. Я спрятала улыбку.

- Вы полчаса, по словам Степаниды Кузьминичны, просидели над нашими закупочными книгами, пока меня ждали. Что же вы там нашли?

Женщина помолчала, а после скороговоркой протараторила:

- Свечи стеариновые для бюро берутся в лавке на Среднем по тридцать две копейки за фунт. Знайте, что на складе Жукова за Калашниковским те же свечи, того же завода, идут по двадцать четыре, если брать от пуда. Бюро жжёт свечей много, за год набежит рублей семьдесят разницы, а то и все девяносто. Второе: бумага. Чертёжную бумагу вам возят от Крылова малыми партиями, и всякий раз с доставкой. Доставка съедает всю скидку. Заказывать надобно вперёд, на два месяца, и склад под неё у вас есть, я видела, сени на Тринадцатой пустуют наполовину.

Она договорила и замолчала. Ни извинений за прямоту, ни вопросительного взгляда. Сидела и ждала, что я решу.

- Жалованье тридцать пять рублей на первые три месяца, - уже не сдерживаясь, улыбнулась я. - Дальше по работе. Закупки, переписка, счета под началом Степаниды Кузьминичны. Подписываете обязательство о неразглашении: всё, что увидите в бюро, остаётся в бюро.

- Когда приступать?

- Завтра. И, Аграфена Тихоновна… Со мной и со Степанидой Кузьминичной общайтесь как сегодня. А вот с заказчиками извольте выбирать слова повежливее.

- Это я разумею, - Куницына встала и оправила юбку. - Своим правда, чужим учтивость. Так и покойный муж говаривал.

Пётр приехал в восьмом часу вечера, когда Настя уже зажгла лампы по всему дому. Вошёл в кабинет и, прежде чем сесть, вынул из портфеля тонкую папку.

- Есть новые сведения, Александра Николаевна. Докладываю.

Мотя внесла чай, поставила поднос и удалилась, оставив дверь в коридор приоткрытой на ширину ладони. Няня и не думала нарушать приличия.

- Начну с Сычёва, - Пётр раскрыл папку. - Игнатий Фомич существует и вправду потомственный почётный гражданин. Живёт на Лиговке, вдвоём с незамужней сестрой, дом свой, но скромный. За ним записана лавка колониальных товаров, и вот тут первая занятная подробность: лавка три года стоит с закрытыми ставнями. Патент выбирается исправно, торговли нет никакой. Прислуги не держит, по клубам не ходит, в карты не играет. Соседи говорят, тихий, богомольный, по средам ездит на Охту к зятю.

- И этот богомольный человек с неработающим делом выложил девять тысяч за чужие векселя? Сильно сомневаюсь, - покачала головой я.

- Ваше сомнение верно. Выложил не он, - Пётр перевернул лист. - Скупкой занимались два биржевых маклера, порознь, каждый по своему кругу кредиторов. Обоим платили щедро, с премией за молчание… Но один из них оказался сговорчивее: за вознаграждение он вспомнил, в каких бумагах получал расчёт. Часть суммы прошла билетами Лионского кредита. Бумаги на предъявителя.

У меня по спине пробежал противный холодок. Лионский кредит. Именно в эти билеты Горчаков перевёл деньги для Софьи. Именно эти бумаги исчезли из купе вместе с саквояжами, и с той ночи их никто не видел. Выходит, Зуев не залёг на дно, а вкладывает добычу в осаду моего двора, и вся эта возня с приставом куплена на деньги убитой женщины.

- Александра Николаевна.

Я подняла глаза. Пётр смотрел на меня внимательно, и по этому взгляду я поняла, что ход моих мыслей он вполне проследил.

- Я подумал о том же, о чём вы сейчас, - кивнул он. - В ту же минуту. И потому потратил время на дополнительную проверку. Билеты, которыми расплачивались с маклером, свежего выпуска, приобретены в декабре через банкирскую контору на Невском, законным порядком, с записью в книгах. Серии другие. К бумагам покойной княгини они отношения не имеют.

- Вы уверены?

- Совершенно уверен, - он выдержал паузу. - Это не те краденые деньги, Александра Николаевна… И тут начинается самое интересное.

Я налила ему чаю, чтобы занять руки.

- Сговорчивый маклер вспомнил и кое-что ещё, - продолжал Пётр. - Поручения на скупку он получал не от Сычёва. Тот только подписывал, что велено. Записки с указаниями, у кого и что покупать, приносил посыльный из конторы на Большой Морской. Контора называется «Р. Ф. Клейст и Ко».

- Клейст и Ко? Впервые слышу, - удивилась я.

- О, это почтенное заведение, - Громов, сделав глоток чая, откинулся на спинку кресла. - Патентно-комиссионная контора. Оформляет иностранцам привилегии на изобретения в России, и иногда русским за границей. Переводы описаний, торговые представительства, взыскания по договорам с заграничными домами. Существует лет двенадцать, репутация чистейшая, ни одной проигранной тяжбы. Хозяин, Роберт Фёдорович Клейст, ревельский немец, зиму живёт здесь, летом разъезжает: Рига, Берлин, Париж. Принят в коммерческом собрании, жертвует на лютеранский приют. Я навёл справки со всей осторожностью: за самим Клейстом нет ничего. Ни долгов, ни личного интереса к вам.

- Тогда зачем ему я? - моё недоумение всё росло.

- Незачем. Мы ошиблись, целью являетесь не вы, - Пётр резко подался вперёд. - Конторы вроде клейстовской своих денег просто так не тратят никогда. Они выступают, так сказать, руками, то есть исполняют поручения доверителей. Кто-то обратился к Клейсту, чтобы он собрал долги Костовича в один кулак, поставил ему Сычёва для вывески, Аренского для суда, и оплатил всё это французскими билетами. Роберт исполняет, получает комиссию и спит спокойно.

Я встала и подошла к окну. Во дворе горел фонарь над воротами каретного сарая. Подходящее здание для работы над машиной мы уже нашли, и завтра мотор перевезут на другой адрес - с письменным уведомлением пристава, чтобы Аренский не заикнулся о сокрытии.

Патентная контора. Иностранные привилегии. Французские деньги.

- Кто-то не хочет дать нам использовать мотор Костовича. И неважно, что именно выстрелит: выкупить наш мотор, или забрать за него деньги, в этом случае на постройку тягача у меня попросту не останется средств, и мотор так и останется грудой никуда непригодного хлама, - вслух резюмировала я, не оборачиваясь.

- Я пришёл к тому же выводу, - отозвался Пётр за моей спиной. - И тогда вечер с приставом читается наново. Помните, что Аренский сказал вам на прощание? Я, простите, всё слышал. Доверитель предпочёл бы уладить миром, за разумную сумму двигатель мог бы… Он не договорил, вы его перебили. Я тогда счёл это обычной наглостью, попыткой сорвать отступное. А теперь думаю, что вас пытались запугать, чтобы вы продали двигатель.

Я смотрела перед собой и не видела заснеженный двор, перед глазами стояли иные картины. Сейчас в Европе Бенц ставит свой «Вело» на поток. Французы выкупили права Даймлера и грызутся за них между собой. Патентные конторы по обе стороны границы скупают привилегии на всё, что вертится и дымит, потому что умные люди давно поняли, куда дует ветер. А в Петербурге, в каретном сарае, хранится настоящее сокровище…

Кто-то за границей знает про изобретение Костовича. И знает ему истинную цену. А ещё не хочет, чтобы Россия в технике вырвалась вперёд.

- Пётр Ильич, - я вернулась к столу. - Ответьте мне как делец. Представьте, вы вложили состояние в собственный моторный завод где-нибудь под Парижем. И вам доносят, что в Петербурге существует мотор, возможно, куда перспективнее вашего. Что бы вы решили?

- Присвоить, - ответил он не раздумывая. - Изучить, внедрить.

- Да. Купить, взять лучшее и использовать. У себя, за границей. А здесь позаботиться, чтобы соперник уже не поднялся.

- Доверитель Клейста не отступится после первой неудачи, - хмуро кивнул Громов. - Будет второй ход. И я пока могу лишь предполагать, какой.

- Оспаривание нашего договора?

- Вероятнее всего. Иск о том, что наём заключён во вред кредиторам. Дело мы выиграем, договор чист, даты в нашу пользу, но полгода оно у нас отнимет. А им того и надо: не выиграть, а тянуть. Ещё они могут пойти в обход суда: перекупить Аверьяныча, который пока упирается, отыскать долги, о которых сам Костович забыл, поднять старые дирижабельные тяжбы… Кстати, о тяжбах, - собеседник отложил папку. - Вас не занимал вопрос, откуда доверитель Клейста вообще узнал про двигатель? Мотор семь лет пролежал в Рыбацком, и никому до него дела не было.

- Занимал. Думаю, ответ на поверхности. Гольдберг мог похвастать. Возчики, что везли железо через полгорода, сболтнуть лишнее в трактирах. И то и другое объясняет, откуда узнали, что мотор перевезли. А вот откуда узнали, чего он стоит…

- Из судебных дел, - тут же сказал Пётр. - Я думал об этом всю дорогу к вам. По дирижаблю «Россия» прошло с десяток тяжб, и в каждой из них мотор описан детально, до последнего болта, с цифрами испытаний. Эти дела лежат в архивах, и всякий поверенный может их взять и изучить, запрета на то для них нет.

Мы смолкли. Часы в столовой отбили девять. Внизу громко хлопнула дверь чёрного хода.

- Макар! - позвала я, приняв непростое решение.

Еникеев тут же возник в дверях.

- Слушаю, Александра Николаевна.

- Два поручения. Первое: Васькиных ребят на Большую Морскую, к конторе «Клейст и Ко». Ни с кем не разговаривать, только лишь смотреть, кто ходит между этой конторой и конторой поверенного Аренского: посыльные, письмоводители, извозчики с одними и теми же седоками, кто угодно. Мне нужны лица и часы, ничего больше.

- Понял. Второе?

- Второе… Пошли Артёма в Рыбацкое, к деду при заводике. Пусть спросит, не наведывался ли кто в эту зиму поглядеть на мотор.

Макар кивнул и вышел. Пётр собрал бумаги в портфель, поднялся и, посмотрев мне в глаза, негромко проговорил:

- Александра Николаевна, готовьтесь к долгой войне.

Я не спешила отвечать, перебирая в уме слова, с которыми пойду к Костовичу.

- Войны не будет, Пётр Ильич, - я тоже встала. - За этот мотор воевать я не собираюсь вовсе.

Громов удивлённо приподнял брови и молча ждал продолжения.

- Этот зверь всё одно слишком большой, будущему тягачу нужен двигатель куда меньше, вдвое легче. Тот, что сейчас лежит в сарае, послужит образцом: мастера снимут с него мерки и шаблоны с кривых, модельщик сделает по ним формы для литья - и на том его служба кончится…

От услышанного в чёрных глазах Громова вспыхнул азарт, но он всё же неуверенно покачал головой:

- Костович не захочет отдать своего монстра.

- Я найду слова… Надеюсь, что смогу убедить его не цепляться за «старика»…

- Если вы решили отдать мотор без борьбы, тогда зачем же посылать Ваську следить за конторой Клейста? - и тут же сам ответил на свой вопрос: - Чтобы понимать, кто ваш истинный враг…

- Да, Пётр Ильич. Получив двигатель Костовича, он, может, и успокоится на время. А когда выйдет наш тягач, зашевелится вновь. И к тому моменту я хочу знать противника в лицо.

- Вы страшный человек, Александра Николаевна, - восхищённо улыбнулся Громов. - И мне теперь втройне интересно, что же будет дальше…