Инна Токарь
Вторая жизнь

Глава 1. Идеальная жизнь на фотографиях

Кухня пахла розмарином и подгорающим хлебом — Елена забыла таймер, как забывала его теперь почти каждое утро, потому что в семь часов её мысли уже разбредались по десяткам мелких дел, которые нужно было успеть сделать до того, как Маттео уйдёт в школу, а Дмитрий — в офис. Она выключила духовку, переставила противень на решётку и посмотрела в окно.

За окном была Флоренция — не туристическая, с открытками и толпами у Дуомо, а та, в которой живут: с бельём на верёвках между домами, с криком зеленщика на углу, с запахом кофе из бара напротив, куда она забегала каждое утро ровно на четыре минуты, потому что дольше не позволяло время. Десять лет она прожила в этом городе. Десять лет — и теперь, глядя на черепичные крыши в утреннем свете, она могла честно сказать себе: это дом. Не Москва, откуда она уехала в двадцать четыре, а вот эта улица, этот свет, эта духовка, которая опять подвела её с хлебом.

Она помнила, как в первые месяцы здесь каждое утро казалось маленьким чудом — узкие улочки, ставни цвета охры, голоса соседей, перекликающихся через двор на языке, который она тогда понимала через слово. Теперь итальянский язык жил в ней так глубоко, что она иногда забывала, на каком языке думает, переключаясь между русским и итальянским внутри одной мысли, как переключаются между двумя комнатами одного и того же дома. Она знала имена всех продавцов на рынке Сант-Амброджо, знала, в какой час лучше приходить за свежей рыбой, знала, какой звонарь на колокольне церкви Санто-Спирито имеет привычку запаздывать на минуту-другую по вечерам. Эти мелкие, почти незаметные знания складывались в нечто большее — в чувство принадлежности, которое она долго и кропотливо выстраивала, шаг за шагом, год за годом.

— Мам, а Лука сказал, что у них есть собака, — Маттео вошёл в кухню в одном носке, второй явно потерялся где-то между спальней и ванной. Волосы у него были взъерошены, как у отца по утрам, и эта мелкая, незначительная похожесть на секунду царапнула что-то в груди Елены — нежность, смешанную с тревогой, которую она сама не могла объяснить себе до конца. — Можно нам собаку?

— Спроси у папы, — машинально ответила Елена, доставая хлеб, у которого подгорела ровно одна корочка, и она отрезала её привычным движением, не задумываясь. Так она поступала со многим в этой жизни — отрезала подгоревшее и продолжала, как будто его не было.

— Папа сказал спросить у тебя.

Она усмехнулась, ставя тарелку перед сыном. Это было так похоже на Дмитрия — перекладывать решения, особенно те, что касались семьи, дома, повседневной жизни. Он решал важное: контракты, проекты, переговоры с банками, вопросы, требующие, по его собственным словам, "стратегического мышления". А собака, цвет занавесок, школа для Маттео, меню на ужин для важных гостей — это была её территория, выделенная ей, как комната в большом доме, который построил он. Когда-то, в первые годы брака, это разделение казалось ей естественным, даже справедливым: он зарабатывал деньги, она создавала дом. Но сейчас, наливая сыну сок, она поймала себя на мысли, которая последние месяцы приходила к ней всё чаще и всё настойчивее: а что, если её территория — это вовсе не равноценная половина их общего проекта, а просто аккуратно отгороженный загон, в котором ей позволено хозяйничать ровно до тех пор, пока она не претендует на что-то большее?

Мысль показалась Елене несправедливой в тот момент, когда она её подумала, и она тут же постаралась её прогнать, как прогоняла осу, залетевшую летом через открытое окно. Дмитрий много работал. Он обеспечивал их — квартиру с видом на холмы Фьезоле, школу Маттео, частные уроки музыки, летние поездки на море, ту самую кухню, в которой она стояла сейчас в фартуке, перепачканном мукой. Несправедливо было бы жаловаться. У неё было то, о чём многие мечтали: муж, который добился успеха, сын, который рос здоровым и весёлым, страна, в которую она когда-то влюбилась с первого взгляда, ещё студенткой, приехавшей на полгода по обмену и не подозревавшей, что вернётся сюда навсегда — вслед за мужчиной, которого встретит через три года после той поездки.

— Я подумаю про собаку, — сказала она Маттео, садясь напротив него с чашкой кофе, который она пила уже остывшим, потому что забывала о нём, пока он горячий. — А теперь надевай второй носок, через пятнадцать минут выходим.

Сын убежал, оставив за собой шлейф утреннего хаоса — раскрытый ранец на стуле, недопитый сок на столе, скомканную салфетку, забытую тетрадь по математике, которую она потом ещё минут пять искала по всей квартире, заглядывая под подушки дивана и в шкаф с обувью, прежде чем найти её, по необъяснимой детской логике, на полке в ванной комнате. Елена убрала всё это автоматическими движениями рук, которые за десять лет научились поддерживать порядок в доме почти без участия головы. Голова в это время была занята другим: список покупок, звонок к стоматологу насчёт пломбы Маттео, нужно забрать платье из чистки для ужина в субботу — у Дмитрия был важный клиент, кто-то из новых инвесторов, и она снова должна была быть безупречной хозяйкой дома, безупречной женой, говорящей на четырёх языках и умеющей расположить к себе любого банкира или партнёра по бизнесу непринуждённым, лёгким разговором о вине, искусстве, последней театральной премьере.

Она делала это хорошо. Настолько хорошо, что иногда сама удивлялась, насколько естественно у неё это получается — словно она была создана для этой роли, а не выросла в панельной девятиэтажке на окраине Москвы, где мать растила её одна на зарплату медсестры, экономя на всём, кроме книг и музыкальной школы, в которую отвозила дочь на двух автобусах через весь город, потому что верила — упорно, без всяких оснований кроме материнской интуиции, — что её девочке суждено что-то большее, чем тесная кухня и вечная нехватка денег.

В комнату вошёл Дмитрий — уже в костюме, с телефоном в руке, как продолжением ладони. Он был хорош собой даже сейчас, в сорок лет, седина на висках лишь добавляла ему какой-то особенной, представительской уверенности, той самой, которая, по слухам, так нравилась его клиентам и партнёрам — он умел внушать доверие одним своим присутствием, манерой держать спину прямо, говорить негромко, но веско.

— Кофе есть? — спросил он, не поднимая глаз от экрана.

— На плите.

Он налил себе чашку, отпил, не отрываясь от переписки, и Елена смотрела на него с тем особым вниманием, которое за годы стало почти незаметным даже ей самой — привычка наблюдать за мужем, считывать его настроение по плечам, по тому, как он держит чашку, по морщинке между бровей. В последние месяцы эта морщинка появлялась чаще. Дмитрий говорил, что дела идут сложнее, что рынок нестабилен, что нужно особое внимание к одному проекту в Болонье, из-за которого он стал чаще задерживаться и чаще уезжать — на день, на два, иногда на целую неделю.

— Ты во сколько сегодня? — спросила она, наливая ему ещё кофе, хотя он не просил.

— Не знаю точно. Может, поздно. У нас встреча с инвесторами.

— В Болонье?

Он на секунду поднял глаза от телефона, и Елене показалось — хотя потом она будет вспоминать этот момент десятки раз, пытаясь понять, что же там было, — что в его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение. Или на испуг. Или просто на усталость человека, у которого слишком много дел и слишком мало времени объяснять жене подробности.

— Да, в Болонье, — сказал он. — Я предупреждал.

— Я просто спросила.

— Ты всегда "просто спрашиваешь", — в его голосе прозвучала лёгкая, едва ощутимая нота нетерпения, которая раньше, в первые годы их брака, могла бы заставить Елену устыдиться собственной "навязчивости", извиниться, сменить тему. Сейчас же она просто пожала плечами, без обиды, но и без той прежней готовности тут же отступить.

— Это плохо — интересоваться расписанием собственного мужа?

— Нет, конечно нет. Просто — он не закончил фразу, как делал часто в последнее время, оставляя предложения висящими в воздухе, словно сама необходимость их завершать была для него слишком утомительна.

Он подошёл, коротко поцеловал её в макушку — привычный жест, лишённый какого-либо особого тепла, но и не лишённый его полностью, как рукопожатие между старыми друзьями, — и вышел, забрав на ходу портфель и ключи от машины. Из коридора донёсся его голос, прощающийся с Маттео, потом звук закрывающейся двери, потом тишина, в которой Елена осталась одна на кухне с подгоревшим хлебом и списком дел в голове.

Она посмотрела на часы — почти восемь, нужно везти Маттео в школу — и подумала, без особой тревоги, скорее по привычке замечать детали, что за последний год Дмитрий стал говорить о Болонье слишком часто для проекта, который, по его словам, был "почти закрыт" уже три месяца назад. Она вспомнила, как ещё весной он обещал, что после завершения этого проекта у них будет больше времени друг для друга — может, поездка вдвоём, без Маттео, куда-нибудь на побережье, как в их первые годы вместе. Обещание это, произнесённое как будто между делом, за ужином, так и не было упомянуто снова, растворившись среди других, более насущных, по его словам, забот.

Она отогнала эту мысль так же легко, как отрезала подгоревшую корочку хлеба. В их жизни было слишком много хорошего, чтобы искать в ней трещины. Дом на холме, сын, который смеялся за завтраком, муж, который — пусть и поглощённый работой — каждый вечер возвращался домой, к ней. Фотография их троих на каминной полке, сделанная этим летом на пляже в Тоскане, где Дмитрий держал Маттео на плечах, а она стояла рядом, смеясь от ветра, который трепал её волосы, — эта фотография была в каком-то смысле формулой её жизни. Идеальной, аккуратной, освещённой солнцем формулой, в которой, как она думала тогда, не было ни единой неизвестной.

Она не знала ещё, что через три недели эта формула рассыплется, как карточный домик от одного случайного сквозняка — звонка с незнакомого номера, который она сначала хотела пропустить, потому что было слишком рано, а потом, повинуясь странному, необъяснимому чувству, всё-таки взяла.

Но пока — пока было обычное утро. Она отвезла Маттео в школу — он всю дорогу болтал о новом мультфильме, который смотрел вчера, о том, что Лука обещал принести в школу настольную игру, о том, что учительница похвалила его рисунок на уроке. Елена слушала, отвечала, кивала в нужных местах, и в этой обычности, в этой повседневной болтовне сына было что-то успокаивающее, что-то твёрдое, на чём можно было опереться. Высадив его у школьных ворот, она поцеловала его в макушку, как обычно делал Дмитрий, и долго смотрела, как он, размахивая ранцем, бежит к группе одноклассников, толкающихся у входа.

Дальше был обычный круг дел: заехала за продуктами на рынке, где зеленщик, как обычно, отложил для неё лучшие персики, "specialmente per la signora", забрала платье из чистки, ответила на сообщение свекрови про подарок на день рождения племянника — что-то практичное, может, новый набор фломастеров, написала она в ответ, — и весь этот размеренный, привычный ритм её итальянской жизни нёс её вперёд, как река несёт лист, не подозревающий о водопаде впереди.

Вечером Дмитрий вернулся поздно — почти в десять, когда Маттео уже спал, а Елена сидела в гостиной с книгой, которую читала уже третью неделю, не в силах сосредоточиться больше чем на нескольких страницах за раз. Он пах чужим одеколоном — впрочем, он часто говорил, что это от подарочных образцов в отеле, которые оставляют в номере для гостей, и она никогда не вдумывалась в это объяснение слишком глубоко, потому что вдумываться означало бы признать, что в её жизни появилась трещина, а признавать это она пока не была готова.

— Как прошла встреча? — спросила она, откладывая книгу.

— Долго и муторно, — он снял пиджак, бросил его на спинку стула вместо того, чтобы повесить в шкаф, как делал обычно, и это маленькое, незначительное отступление от привычки почему-то задержалось в памяти Елены, хотя в тот момент она просто отметила его мимоходом. — Инвесторы требуют гарантий, которые сложно предоставить в текущей ситуации на рынке.

— Ты поел?

— Да, на встрече был ужин.

Он поцеловал спящего Маттео, заглянув в его комнату, постоял там чуть дольше обычного — Елена видела это через приоткрытую дверь, — потом вышел, поужинал в тишине, точнее не поужинал, а просто посидел за столом, глядя в телефон, хотя сказал, что уже поел на встрече, и лёг спать, повернувшись к стене.

Елена лежала рядом, слушая его дыхание, и думала о том, какой обычный, какой нормальный был этот день. Она не знала, что считает последние дни своей старой жизни — той самой, которая казалась ей идеальной именно потому, что она никогда не заглядывала под её красивую поверхность.

За окном спальни тихо шумел город — далёкий гул машин на проспекте, изредка чей-то смех, доносящийся из бара на углу, лай соседской собаки. Этот город принял её много лет назад, дал ей дом, дал ей сына, дал ей жизнь, о которой когда-то она и не мечтала, выходя по утрам из панельной девятиэтажки в Москве, торопясь на занятия по архитектуре с папкой чертежей под мышкой. И, засыпая той ночью, она думала о том, как благодарна судьбе за всё, что у неё есть — не зная, что благодарность эта основана на картине мира, которая уже начала трескаться, невидимо для глаза, но неотвратимо, как трескается лёд под тяжестью человека, идущего по замёрзшей реке, ещё не подозревающего о скрытой под поверхностью тёмной, холодной воде.

Глава 2. Звонок не туда

Телефон зазвонил в восемь утра — слишком рано для случайных звонков и слишком поздно, чтобы быть будильником. Елена в этот момент мазала Маттео бутерброд маслом, прижимая собственный мобильный плечом к уху, потому что руки были заняты, а номер на экране был незнакомым: итальянский, но не из контактов, с кодом города, который она машинально определила как болонский — за годы жизни в стране она научилась узнавать эти коды почти автоматически, как узнают акцент собеседника.

— Алло? — сказала она, ожидая услышать голос школьного секретаря или, может быть, ошибку, кого-то, кто перепутал её номер с номером пиццерии или химчистки, как иногда случалось.

В трубке была тишина — не пустая тишина отключённого звонка, а та, в которой кто-то дышит, не решаясь заговорить. Елена чувствовала это дыхание, прерывистое, неровное, как у человека, который долго собирался с духом, прежде чем набрать номер, а теперь, когда трубку взяли, растерял всю свою решимость.

— Алло, я вас слушаю, — повторила она, отставляя нож в сторону, и Маттео, заметив паузу в её движениях, посмотрел на неё с детским нетерпением: "Мам, а масло?"

— Минутку, родной, — сказала она ему по-русски, прикрыв трубку ладонью, и снова обратилась к звонившей: — Алло?

— Простите, — произнёс женский голос, неуверенный, с лёгким акцентом, который Елена не смогла сразу определить — не итальянский, не русский, что-то промежуточное, может, выходец из бывшей Югославии или с юга Италии, где речь иногда звучала иначе, чем привычный тосканский говор. — Я, кажется, ошиблась номером.

— Ничего страшного, — Елена уже хотела отключиться, как делала это десятки раз с подобными звонками, но что-то в голосе женщины — какая-то странная, почти болезненная вежливость, дрожь, которую трудно было спутать с обычной неловкостью при ошибке номера, — заставило её на секунду задержать телефон у уха.

— Вы жена Дмитрия? — вдруг спросила женщина, и в этом вопросе прозвучала такая откровенная, неприкрытая тревога, что Елена на мгновение забыла, что собиралась сказать.

Рука Елены, намазывающая бутерброд, замерла.

— Простите? — переспросила она, хотя расслышала прекрасно, и сердце её начало биться чуть быстрее, без видимой причины, просто от какого-то инстинктивного, животного предчувствия.

— Дмитрия Соколова. Из Болоньи.

— Дмитрий — мой муж, да, — сказала Елена медленно, чувствуя, как внутри неё что-то начинает выстраиваться в неприятную, тревожную линию, хотя умом она ещё не понимала, к чему всё это ведёт. Маттео снова дёрнул её за рукав, требуя бутерброд, и она машинально протянула ему хлеб, не глядя, продолжая разговор. — А вы кто?

Снова тишина. На этот раз — долгая, такая долгая, что Елена уже подумала, что связь прервалась.

— Алло? Вы здесь?

— Извините, я ошиблась, — сказала женщина быстро, почти скороговоркой, как будто торопилась произнести эти слова до того, как мужество окончательно её оставит, и отключилась, не дав Елене сказать что-либо в ответ.

Елена стояла с телефоном в руке, глядя на погасший экран, и не сразу заметила, что Маттео уже трижды позвал её, спрашивая, где его второй кроссовок.

— Мам?

— Да, сейчас, — она машинально отозвалась, но мысли её были далеко, прокручивая разговор снова и снова. Вы жена Дмитрия? Дмитрия Соколова. Из Болоньи. Откуда эта женщина знала полное имя Дмитрия — не просто Дмитрий, а Дмитрий Соколов, с фамилией, как в документах? И откуда она знала про Болонью — не про Флоренцию, где они жили, а именно про Болонью, тот самый город, куда Дмитрий ездил всё чаще и чаще последний год?

Она присела на корточки перед сыном, помогая ему найти кроссовок — он оказался под кроватью, как обычно, — и весь этот процесс, обычно требующий полного её внимания, прошёл почти автоматически, словно её сознание разделилось на две части: одна продолжала выполнять привычные материнские обязанности, а другая, отделённая, холодная, методичная часть уже начала собирать факты, складывать их в цепочку, искать логику.

Она сказала себе, что это может быть что угодно. Коллега, перепутавшая номер — но почему коллега будет звонить так рано, дрожащим голосом, спрашивая, жена ли она Дмитрия? Клиентка по проекту — но какая клиентка станет интересоваться семейным положением консультанта по инвестициям? Кто-то из банка, проверяющий контактные данные — но почему банковский служащий извинился бы и отключился так поспешно, услышав подтверждение?

Объяснений было множество, и каждое из них звучало разумно по отдельности — пока Елена не вспомнила взгляд Дмитрия за завтраком три недели назад, ту морщинку между бровей, тот резкий ответ, когда она спросила про Болонью, тот отброшенный на стул, а не повешенный в шкаф пиджак, пахнущий чужим одеколоном.

Она отвезла Маттео в школу в каком-то полусне, отвечая на его вопросы автоматически, кивая, поддакивая, не слыша на самом деле ни слова из его рассказа про игру, которую обещал принести Лука. Весь обратный путь она думала только об одном: звонок этот мог быть случайностью. А мог не быть.

Дома, налив себе кофе, который остался почти полностью нетронутым, остывающим на столе всё то время, пока она сидела, глядя в одну точку, она достала свой телефон и набрала номер, с которого звонила незнакомка. Долгие гудки — один, второй, третий, она считала их, как считают секунды перед грозой. Потом — механический голос: абонент недоступен.

Она попробовала снова через час. Тот же результат.

Елена положила телефон на стол перед собой и долго смотрела на него, как смотрят на предмет, который, кажется, может в любую секунду взорваться. За окном кухни день шёл своим обычным чередом — соседка вытряхивала ковёр на балконе, на улице кричали играющие дети, возвращавшиеся из соседней школы на обед, голубь сел на карниз и долго чистил перья, прежде чем улететь. Мир продолжал существовать в своём обычном ритме, не подозревая, что внутри одной конкретной квартиры произошёл первый, почти невидимый сдвиг тектонических плит.

Она знала — где-то глубоко, в той части себя, которую годами учила молчать и не задавать неудобных вопросов, — что что-то не так. Не первый год. Возможно, даже не первый год их брака. Та странная отстранённость Дмитрия, его частые поездки, его телефон, который теперь всегда лежал экраном вниз, даже дома, даже на тумбочке у кровати, тот случайный, как ей казалось, пароль, который он сменил на телефоне полгода назад, сказав, что "так положено по требованиям безопасности компании" — всё это вдруг сложилось не в случайные мелочи усталого бизнесмена, а в узор, который она до этого момента отказывалась видеть, как отказывается видеть нарастающую трещину в стене человек, который слишком привязан к дому, чтобы признать, что фундамент может быть повреждён.

Она вспомнила, как ещё год назад, во время отпуска на море, заметила, что Дмитрий стал реже звонить ей в течение дня — раньше, в первые годы брака, он звонил по нескольку раз, узнавая, как у неё дела, что они будут на ужин, как прошёл день у Маттео. Постепенно эти звонки стали реже, потом превратились в короткие сообщения, потом и сообщения стали приходить с заметным опозданием, иногда уже вечером, когда она давно перестала ждать ответа. Она объясняла это занятостью, ростом ответственности на работе, естественным охлаждением, которое случается в любом долгом браке. Возможно, в этом объяснении и была часть правды. Но теперь, после звонка незнакомки, эта часть правды казалась лишь верхним, видимым слоем чего-то гораздо более глубокого и тревожного.

Она позвонила своей подруге Агнешке в Милан — старой знакомой по курсам итальянского, с которой они почти не общались последние годы, ограничиваясь поздравлениями на Рождество, — но звонок остался без ответа: Агнешка, видимо, была занята с двойняшками или на работе, и Елена, прослушав длинные гудки, поняла внезапно и остро, как мало у неё на самом деле близких людей, к которым можно обратиться в подобный момент.

Она набрала номер матери в Москве, но, услышав её голос, бодрый, занятый обычными утренними делами — "Леночка, я тут как раз чай ставлю, как у вас дела?" — не нашла в себе сил рассказать о произошедшем, о звонке, о собственных подозрениях, которые казались слишком зыбкими, слишком похожими на паранойю, чтобы озвучивать их вслух матери, живущей далеко и не способной помочь ничем, кроме тревоги.

— Всё хорошо, мама, — сказала она вместо этого. — Маттео растёт, на следующей неделе у него школьный концерт.

— А ты как, доченька? Голос у тебя какой-то усталый.

— Просто не выспалась, — соврала Елена, и эта маленькая ложь, произнесённая легко, автоматически, показалась ей в тот момент символичной: она привыкла за эти годы прикрывать неудобную правду удобными мелкими обманами, привыкла настолько, что даже не замечала, как часто это делает.

Вечером, когда Дмитрий вернулся домой — снова поздно, снова с тем же отрешённым выражением лица, какое она замечала последние недели всё чаще, — Елена не сказала ему о звонке. Она наблюдала за ним через весь ужин: как он ест, не глядя в тарелку, как отвечает на её вопросы коротко, односложно, как избегает её взгляда, когда она спрашивает про завтрашний день.

— У тебя всё в порядке? — спросила она, когда Маттео уже ушёл спать, унеся с собой свою обычную детскую болтовню и оставив в квартире ту особую вечернюю тишину, в которой разговоры взрослых становятся либо особенно близкими, либо особенно напряжёнными.

— Да, просто устал, — он не поднял глаз от телефона, экран которого, как обычно, был развёрнут так, чтобы она не могла случайно увидеть содержимое сообщений. — Проект сложный.

— В Болонье?

Снова — та же едва заметная пауза, та же тень в глазах, прежде чем он ответил, и эта пауза, на этот раз замеченная Еленой особенно остро, длилась не больше секунды, но в этой секунде было что-то такое, что заставило её внутренне вздрогнуть.

— Да. В Болонье.

Елена кивнула и больше ничего не сказала. Она убрала со стола, помыла посуду, методично, как делала всегда, разложила тарелки по полкам, протёрла стол влажной тряпкой — все эти привычные, успокаивающие движения помогали ей удерживать внешнее спокойствие, в то время как внутри неё разворачивалась настоящая буря.

Но в ту ночь, лежа без сна рядом с человеком, с которым прожила двенадцать лет, она поняла, что не сможет просто отложить это в сторону, как отрезанную корочку подгоревшего хлеба. Что-то внутри неё, какая-то тихая, упорная часть, требовала ответа. И этот ответ она собиралась найти сама.

Она лежала, глядя в потолок, слушая мерное дыхание Дмитрия, погружённого, как ей казалось, в спокойный сон, и думала о всех тех мелочах, которые раньше пролетали мимо её внимания, не задерживаясь, а теперь начинали выстраиваться в подозрительную, тревожную мозаику: его частые отлучки в Болонью, его телефон, всегда лежащий экраном вниз, его новый пароль, его странная реакция на простой вопрос за завтраком, и вот теперь — этот звонок от незнакомой женщины, знающей его полное имя и город его частых командировок.

Под утро она наконец заснула — коротким, тревожным сном, в котором ей снилась лестница, ведущая вниз, в темноту, и голос, повторяющий снова и снова один и тот же вопрос: "Вы жена Дмитрия?" — голос, который во сне звучал то женским, то её собственным, как будто этот вопрос был обращён не только к незнакомке на другом конце телефонной линии, но и к самой Елене, заставляя её усомниться в том, что она на самом деле знает о собственной жизни.

Глава 3. Доказательства

Неделя прошла в странном, вязком напряжении, которое Елена тщательно прятала под привычной маской хозяйки дома. Она готовила завтраки, отвозила Маттео в школу, ходила на рынок, улыбалась соседям, обсуждала с учительницей успехи сына по математике, помогала свекрови выбрать подарок для племянника — и всё это время в ней работал какой-то новый, незнакомый ей механизм: внимательный, холодный, считающий, как будто она наблюдала собственную жизнь со стороны, фиксируя детали, которые прежде проходили мимо её сознания, не задерживаясь.

Она начала с малого. Когда Дмитрий был в душе по утрам — ритуал, занимавший у него ровно двенадцать минут, она знала это с точностью, отработанной годами совместной жизни, — она быстро просмотрела историю его последних звонков на домашнем телефоне — старая привычка из тех времён, когда у них был общий тариф и общий счёт, и она иногда сверяла расходы, чтобы убедиться, что не превысили лимит. Среди деловых номеров она нашла один, повторяющийся слишком часто для простого делового контакта: звонки по вечерам, иногда длившиеся по сорок минут, иногда — глубокой ночью, когда, как она думала, Дмитрий уже спал в гостиничном номере после трудного дня переговоров.

Номер был тот самый — с которого звонила незнакомка.

Сердце Елены забилось быстрее, когда она увидела это совпадение, написанное на экране телефона ровными цифрами, не оставляющими места для случайности. Она не позвонила по этому номеру. Не сразу. Вместо этого она сделала то, что умела делать лучше всего — то, чему её научила профессия, оставленная двенадцать лет назад: она начала собирать данные, методично, как собирала бы материалы для проекта здания, прежде чем взяться за чертёж — изучая грунт, климат, существующие постройки, всё то, что определяет, можно ли строить здесь и как именно.

Банковская выписка — общая, доступная ей как созаёмщику по ипотеке — показала платежи, которые она раньше пропускала мимо внимания, считая их частью деловых расходов: оплата аренды квартиры в Болонье, оформленная на компанию Дмитрия, проходящая ежемесячно одной и той же суммой, регулярно, как часы. Она знала, что у его фирмы там есть офис — небольшое представительство, нужное для проекта реструктуризации, над которым он работал. Но сумма аренды была слишком велика для офиса, в котором, по его словам, работали два сотрудника. Это была сумма аренды жилья — приличной квартиры, рассчитанной на семью, а не на пару письменных столов и принтер.

Она нашла подтверждение через простой поиск в интернете — сайт агентства недвижимости, на котором всё ещё висело объявление об этой квартире, сданной полтора года назад: светлая, двухкомнатная, с террасой, в спальном районе Болоньи, далёком от делового центра, далёком от того места, где, по словам Дмитрия, проходили его встречи с инвесторами. На фотографиях из объявления виднелась кухня с яркими занавесками в цветочек, явно не выбранными мужской рукой, и детская кроватка в углу одной из комнат — деталь, которую Елена заметила не сразу, а лишь увеличив фотографию, и от которой у неё на секунду остановилось дыхание.

Дальше было легче и страшнее одновременно. Она открыла его старый ноутбук, который он иногда оставлял дома на выходные, когда работал из дома по утрам, не подозревая, что пароль от него она знала уже много лет — простую комбинацию из дня рождения Маттео, который Дмитрий использовал почти для всего, включая пароль от домашнего вайфая и код от сейфа в спальне. В почте, в папке, названной нейтрально и незаметно — «Архив проектов 2023» — папка, которая, как она поняла, открыв её, не содержала ровным счётом ничего, связанного с проектами, она нашла письма. Не деловые. Письма от женщины по имени Кьяра.

Она читала их долго, методично, как читала бы строительную документацию, фиксируя в голове даты, детали, имена, не позволяя себе пока эмоциональной реакции, откладывая её на потом, когда вся картина будет собрана целиком. В письмах Кьяра писала о повседневных вещах — о том, что забыла купить хлеб, о новом платье, которое присмотрела в магазине, но решила подождать со скидкой, о том, что у их сына режутся зубы и он плохо спит по ночам, требуя внимания обоих родителей.

У их сына.

Елена замерла на этих трёх словах дольше, чем на чём-либо ещё в этих письмах. Она пролистала переписку назад — на два года, на три, на четыре, читая письма в обратном порядке, как разворачивают киноленту, пытаясь понять, в какой момент сюжет начал развиваться в эту сторону, — и нашла фотографию, отправленную полтора года назад: маленький мальчик, едва ли годовалый, на руках у женщины с тёмными волосами и доброй, открытой улыбкой, которую Елена в другой жизни, возможно, нашла бы симпатичной. Женщина на фотографии стояла на той самой террасе, которую Елена видела на сайте агентства недвижимости, с видом на крыши Болоньи позади неё.

В подписи под фото было одно слово: «Лоренцо».

Елена сидела за столом в их с Дмитрием спальне, держа в руках ноутбук мужа, и чувствовала, как комната вокруг неё медленно, но неотвратимо меняет форму — как будто всё, что она считала твёрдым и устойчивым: стены, пол, сама структура её жизни — оказалось всего лишь декорацией, которую можно сложить одним движением, как складывают театральные кулисы после последнего акта пьесы.

У Дмитрия был сын. Не только Маттео. Ещё один сын, в другом городе, от женщины, которая писала ему о хлебе и зубах с той же бытовой, домашней простотой, с какой сама Елена писала бы ему о подобных вещах — если бы он позволял ей быть частью разговора, а не просто исполнительницей роли, частью видимой, официальной декорации семьи.

Сколько лет это продолжалось? Она пролистала переписку дальше — самые ранние письма были датированы почти четыре года назад. Четыре года. Маттео было четыре года назад тоже — ещё совсем маленький, не подозревающий, что отец, который укладывал его спать по вечерам, читая ему сказки о драконах, в это же самое время вёл вторую, параллельную жизнь в другом городе, с другим ребёнком, с другой женщиной, для которой, судя по тону писем, он был не гостем на пару дней в неделю, а настоящим, постоянным присутствием — мужчиной, который, если верить упоминаниям в письмах, бывал с ней почти на каждый выходной, на каждый день рождения сына, на каждый важный момент его маленькой жизни.

Она нашла фотографии — десятки фотографий, тщательно сохранённых в отдельной папке внутри той же общей папки: Дмитрий с Лоренцо на руках в парке, Дмитрий и Кьяра вместе на каком-то празднике, явно семейном, явно настоящем, со всеми атрибутами обычной счастливой жизни — тортом, шариками, гостями. На одной из фотографий, датированной прошлым летом, она увидела Дмитрия в плавках на пляже, том самом загаре, который, помнила Елена, появился у него после "командировки в Болонью" — командировки, во время которой, как теперь становилось ясно, он отдыхал на море со своей второй семьёй.

Она закрыла ноутбук медленно, осторожно, как закрывают крышку чего-то, что может взорваться от резкого движения, и долго сидела в темноте спальни, слушая, как где-то внизу, на улице, проезжают машины, как обычно, как будто мир за окном не подозревал, что внутри этой квартиры только что обрушилось всё, на чём держалась жизнь одной женщины.

Она не плакала. Удивительно, но слёз не было — была только странная, ледяная ясность, с которой она вдруг увидела всю картину целиком: морщинку между бровей Дмитрия, его частые поездки, его телефон экраном вниз, ту неуверенную женщину по телефону, которая, видимо, набрала её номер не случайно, а в момент собственного отчаяния, желая узнать правду или, может быть, просто услышать голос той, чьё место она невольно делила вторым. Она подумала о том, что Кьяра, должно быть, тоже когда-то нашла подобные доказательства — нашла билет на самолёт в неправильном направлении, услышала случайную фразу, не предназначенную для её ушей, — и эта мысль, удивительным образом, не вызвала у Елены гнева по отношению к этой женщине, а скорее странную, горькую солидарность двух людей, обманутых одним и тем же человеком.

«Вы жена Дмитрия?» — спросила она тогда. И, видимо, не решилась сказать больше.

Елена поняла, сидя в темноте, что должна решить — и решить скоро — что делать с этой ясностью. Промолчать, как молчала годами обо многом другом, поменьше — о его частых отлучках, о его рассеянности, о его всё более частых поздних возвращениях. Или заговорить — и разрушить всё, что было выстроено на лжи, которую она сама, пусть и не подозревая о её масштабе, помогала поддерживать своим молчанием, своей слепотой, своим желанием верить в идеальную фотографию на каминной полке.

Она встала, прошла на кухню, налила себе стакан воды, выпила его залпом, ощущая, как холод воды проходит по горлу, странно успокаивающий в этот момент полного внутреннего хаоса, и поняла, что выбор уже сделан. Не ею — обстоятельствами. Она просто должна была дать ему форму.

Она вернулась в спальню, достала из ящика стола чистый лист бумаги и ручку — старую привычку, оставшуюся от студенческих лет, когда любая важная мысль требовала быть записанной, зафиксированной, прежде чем раствориться в потоке повседневности, — и начала составлять список: даты, которые нужно проверить, документы, которые нужно скопировать, прежде чем Дмитрий заметит, что она знает, шаги, которые нужно предпринять, прежде чем разговор с ним состоится. Это было её первое, осознанное действие в новой реальности — не паника, не истерика, а планирование, та же методичная работа архитектора, готовящего проект здания, которое предстояло построить на руинах прежней жизни.

Она работала до глубокой ночи, копируя нужные файлы на отдельный носитель, делая снимки экрана с письмами, записывая даты и суммы. К трём часам ночи, когда она наконец легла — не в их общую спальню, а на диван в гостиной, не в силах представить себя рядом с этим человеком ещё хотя бы одну ночь, — у неё уже было всё необходимое, чтобы встретиться с правдой лицом к лицу, не оставляя ему пространства для лжи или увиливания.

Глава 4. Лицо в зеркале

Дмитрий вернулся домой в четверг вечером, как обычно — устало переступив через порог, повесив пиджак на спинку стула, не глядя на Елену, занятую якобы готовкой ужина, хотя на самом деле она просто стояла у плиты, держа в руках деревянную лопатку, не зная, что с ней делать, и ждала.

Маттео был у бабушки — Елена позаботилась об этом заранее, позвонив свекрови утром с какой-то полуправдой о вечере для двоих, который им с Дмитрием нужен, чтобы "обсудить планы на отпуск". Свекровь обрадовалась — она всегда говорила, что молодым супругам нужно время друг для друга, не подозревая, какого рода время предстоит её сыну провести с женой этим вечером. "Конечно, конечно, привози мальчика, мы испечём с ним печенье", — сказала она по телефону с обычной своей теплотой, и Елена, слушая её голос, почувствовала укол совести за невольный обман этой доброй женщины, которая, как и она сама, не подозревала о существовании другого внука где-то в Болонье.

— Что на ужин? — спросил Дмитрий, открывая холодильник за бутылкой воды, как делал это каждый вечер, привычно, не задумываясь.

— Сядь, — сказала Елена.

Он обернулся, и что-то в её голосе — ровном, лишённом обычной мягкости, том самом голосе, который она тренировала весь день, повторяя про себя, как будет говорить, — заставило его остановиться с бутылкой в руке.

— Что случилось?

— Сядь, Дмитрий.

Он сел, медленно, с каким-то напряжённым, осторожным выражением лица, будто почувствовал в воздухе что-то неладное, но ещё не понимал, что именно. Она положила перед ним на стол ноутбук, открытый на той самой папке с письмами, и распечатанную фотографию мальчика по имени Лоренцо, которую сохранила накануне ночью, методично, как доказательство, прежде чем закрыть всё и лечь на диван, где провела ночь без сна, считая часы до его возвращения.

Дмитрий посмотрел на экран. Долго. Слишком долго для человека, у которого есть невинное объяснение. Елена наблюдала за его лицом, ища на нём хоть какой-то признак удивления, недоумения, протеста против чудовищной ошибки — но видела лишь медленно бледнеющую кожу, лишь напряжённую челюсть, лишь глаза, опущенные к фотографии и не способные поднять взгляд.

— Где ты это нашла? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни удивления, ни паники — только усталая, почти раздражённая констатация факта, как будто Елена нашла не доказательство многолетней лжи, а просроченный продукт в холодильнике, который теперь придётся выбросить и заодно выслушать упрёк за невнимательность.

— Это важно?

— Это мой компьютер, Лена. Ты не должна была

— Дмитрий, — она почувствовала, как голос её дрожит, несмотря на все усилия держать его твёрдым, — у тебя есть сын. От другой женщины. Ему почти два года. И ты сейчас говоришь мне о том, что я не должна была лезть в твой компьютер?

Он молчал. Молчание длилось так долго, что Елена почти физически ощутила, как обрушивается последняя надежда на то, что всё это окажется недоразумением, нелепой ошибкой, которую можно объяснить и забыть, как иногда объясняют и забывают мелкие ссоры или случайные обиды.

— Да, — сказал он наконец, проводя ладонью по лицу медленным, тяжёлым жестом. — У меня есть сын.

Простота этого признания была хуже любого крика, любого отрицания. Он сказал это так буднично, как будто речь шла о факте, который давно перестал казаться ему чем-то экстраординарным — просто частью его жизни, существующей параллельно их браку, их дому, их сыну, как два параллельных коридора в одном и том же доме, никогда не пересекающихся, но всегда существующих рядом.

— Сколько лет это продолжается? — спросила она, хотя уже знала ответ, но хотела услышать его из собственных уст Дмитрия — нужно было услышать эту цифру, произнесённую его голосом, чтобы окончательно поверить в реальность происходящего.

— Лена, давай не сейчас

— Сколько лет, Дмитрий?

Он провёл рукой по лицу, как делал всегда, когда хотел выиграть время или найти подходящие слова, тот самый жест, который она знала наизусть за двенадцать лет, тот самый жест, который теперь казался ей не признаком усталости или задумчивости, а признаком привычной, отработанной увёртки.

— Четыре года, — сказал он. — Может, чуть больше.

Четыре года. Она знала это число — видела даты в письмах — но услышать его вслух, из его собственных уст, оказалось совершенно иначе. Четыре года — это значило, что когда Маттео исполнилось четыре, когда они отмечали его день рождения в этой самой квартире, с тортом и шариками, с гостями, с детским смехом, наполнявшим всю гостиную, Дмитрий уже знал о существовании Кьяры. Может быть, уже знал о беременности. Может, в тот самый день, улыбаясь на фотографиях с сыном, держа его на коленях, задувая вместе с ним свечи на торте, он думал о другой женщине, в другом городе, ожидающей его следующего приезда.

— Ты любишь её? — спросила Елена, сама не зная, зачем задаёт этот вопрос, который казался не важным рядом с масштабом самого предательства, но который почему-то требовал ответа больше всего остального — словно от этого ответа зависело, как именно ей предстояло переживать боль предстоящих месяцев: как боль от расчётливого, бессердечного обмана или как боль от настоящей, хотя и предательской, любви.

Дмитрий не ответил сразу, и эта пауза сказала больше, чем любые слова.

— Это сложно, — сказал он наконец.

— Это не ответ.

— Лена, я никогда не хотел, чтобы это случилось так. Я не планировал Кьяра — это не то, что я искал. Это просто случилось, и потом было поздно что-то менять. Появился ребёнок. Я не мог его бросить.

— А меня? — её голос сорвался на этом слове, и впервые с начала разговора она почувствовала, как к глазам подступают слёзы, которые она до этого момента сдерживала исключительно силой воли. — Меня и Маттео ты мог бросить? Точнее — мог лгать нам каждый день, двенадцать лет, и считать это нормальным? Каждый раз, когда ты говорил мне, что любишь меня, что у нас прекрасная семья, что мы счастливы, — ты в это время думал о другой женщине, о другом ребёнке?

— Я не лгал тебе каждый день, — произнёс он с какой-то странной, неуместной обидой, как будто она обвиняла его в чём-то несправедливом, в чём-то, выходящем за рамки реального положения дел. — Я заботился о вас. Вы ни в чём не нуждались.

— Ни в чём, кроме правды.

Он молчал, глядя в стол, и в этом молчании Елена вдруг увидела человека, которого, как ей казалось, она знала двенадцать лет — и поняла, что не знала его вовсе. Она знала его привычки, его вкусы в еде, его манеру засыпать на правом боку, его смех, когда он играл с Маттео в саду, его любимую марку кофе, его страх перед грозой, оставшийся с детства. Но человека, способного выстроить и поддерживать целую параллельную жизнь, скрывая её с такой методичной хладнокровностью на протяжении четырёх лет, она не знала. Возможно, он сам не знал себя таким — до тех пор, пока обстоятельства не вынудили его таким стать, пока однажды принятое решение не утаить правду не превратилось в привычку, а привычка — в образ жизни.