Марина Винтерс
Максимилиан

Век грозный, век железной воли,

Над миром реял и гремел;

И в тишине державной боли

Никто покоя не имел.

То ль ветер звал к иной дороге,

То ль рок невидимый манил —

Но государства на пороге

Уже к решению склонял.

Неспешно, будто бы случайно,

Но с неизбежностью времён,

Он расставлял свои печати

На судьбах тронов и имён.

Где слабость — там она каралась;

Где сила — там росла нужда.

И то, что прежде лишь казалось,

Становилось веленьем дня.

Над миром тянутся туманы,

И в них теряются пути;

Но сердцу, полному обмана,

Не сразу истину найти.

Так в час тревожный, в час суровый,

Когда молчали даже залы,

Судьба готовила основу

Для новых уз и дней бывалых.

И то, что было миру скрыто,

Уже стояло у ворот;

И жизнь, как книга, не раскрыта,

Листала следующий год.

В краю, где с гор летучий хлад

Сметал листву с дубрав осенних,

Жил юный принц. Не для наград

Он рос среди забот смиренных.

Не шумный блеск родных палат,

Не пир, не роскошь, не веселье

Ему сулил отцовский град,

А долг, тревоги и стесненье.

Казна скудела. Старый дом

Стоял печален и непрочен.

И всё ясней казалось в нём,

Что век суров и путь их срочен.

Отец его, душой не злой,

Любил покой, совет и меру;

Но был для участи такой

Чрезмерно кроток, мягок, серо.

Он верил: можно мир сберечь

Одной уступкой осторожной;

Но век любил иную речь —

Короткий спор решался ножной.

Сосед теснил его рубеж,

Брал лес, и дань, и сёла силой;

И каждый новый день мятеж

Растил в стране усталой, хилой.

Вельможи спорили впотьмах,

Купцы роптали у амбаров,

И всякий видел в тех смутах

Не горе — случай для ударов.

А принц, ещё в младые лета

Не знав ни славы, ни побед,

Уже постиг: опора света —

Не трон, а долг и тяжкий крест.

Он не о празднике мечтал,

Не о венце в лучах парадных;

Он только в мыслях всё искал,

Как защитить людей безвладных.

Но что он мог? Один. Без сил.

Без денег. Без дружин надёжных.

Он только молча сердцем жил

Среди предчувствий бездорожных.

И вот, в один ненастный день,

Когда темнее стали своды,

К отцу его явилась тень

Большой, расчётливой свободы.

Пришли послы из дальних стран

Не с лаской дружеской, не с миром:

Они несли ему союз,

Проверенный дворцом и клиром.

Не дар любви, не выбор двух

Сердец, сошедшихся случайно,

— Нет: брак, полезный для держав,

С его холодной, ясной тайной.

Узнав о воле старших сил,

Наследник вспыхнул и смутился.

Он понял: рок уже решил

То, с чем он в сердце не мирился.

Он не хотел такой союз,

Где всё рассчитано заранее,

Где вместо чувства — власть и уз,

А вместо счастья — послушанье.

Марию он тогда не знал. Что имя?

Звук. Что слух? Лишь вести.

Любовь не вспыхнет от похвал

И не родится в голой чести.

Он говорил: «Не для того

Я рос под тенью бед и горя,

Чтоб стать залогом для чужой

Нужды, решённой без разбора.

Пускай найдут иной исход,

Пускай и трудный, да прямее.

Я не из тех, кто в сердце лжёт,

Когда молчать уже стыднее».

Отец молчал. В его глазах

Была не строгость — утомленье.

Так в поздних, блекнущих лучах

Дрожит последнее терпенье.

Потом сказал он: «Верь, не я

Тебя толкаю к этой доле.

Но гибнет бедная земля,

И медлить нам нельзя уж боле.

Там, в Бургундии, есть оплот,

Есть имя, вес, и власть, и сила.

И этот брак, быть может, тот,

Что нас от гибели укрыло б.

Я шлю тебя не за почёт,

Не за блистательное счастье;

Но если край наш пропадёт,

К чему тогда наше участие?»

И принц стоял, потупя взор.

Он понял с горечью невольной:

Когда над домом дышит шторм,

Гордиться поздно и не вольно.

«Сын, — говорил отец, — мы живём в минуту,

Когда не может гордость быть права.

Ты молод. Ты достоин лучшей доли,

Чем этот дом, где ветер сквозь звенит.

Но я прошу не ради личной воли —

Ради земли, что нас ещё хранит».

И сын, глотая гордую досаду,

В ответ молчал. Потом, сдержав печаль,

Сказал: «Не мне судить твою награду

За слабость, что зовут тебе как даль.

Но отчего спасение державы

Всегда у нас обличье брака ждёт?

Неужто нет ни чести, ни отваги,

Лишь этот выгодный, холодный ход?»

Отец вздохнул. «Один я ничего не стою,

Когда сосед сильнее во сто крат.

Не меч решает часто всё святое —

А право, род, союз и старый взгляд.

Бургундия богата, горделива,

И там наследница — одна, и без щита.

Союз с ней даст нам время и возможность

Не пасть сейчас, не кануть в никуда».

При этих словах юный принц невольно

Открыл в душе непримиримый спор:

В нём честь и долг столкнулись своевольно,

Как два огня, взметнувшие костёр.

«Я не люблю, — он тихо произнёс,

— Когда судьбу диктуют мне советом.

Я не хочу, чтоб был мой первый мост

Построен на несбыточном обете.

Отец смотрел устало и сурово,

Как смотрят те, кому не выбрать путь.

«Сын, — молвил он, — в твоих речах есть слово,

Но нет страны, которая их ждёт.

Нам не до грёз. У нас не хватит силы

Отдать за идеал последний хлеб.

Пойми: тебя не продаю я миру,

Не отдаю в торгующую тьму.

Я лишь ищу для дома и для тыла

Ту дверь, что не откроют никому.

И если Мария станет нашей волей,

То, может быть, и мы ещё вздохнём.

Не всё решает нежность в трудном поле;

Порой спасенье выглядит как дом».

Так спорились два сердца в тесной зале —

Одно в уме, другое в седине.

И оба знали: выбора не стало

Ни в нём, ни в этой бедной стороне.

А за окном вечерний дождь по крышам

Стекал, как след не прожитых побед;

И принц подумал: «Если я не слышу

Своей мечты, услышу ли ответ?»

Его душила гордость, как верёвка,

Но долг стоял, не отступив ни на шаг.

И вот судьба, холодная, как ловкость,

Уже готовила ему свой мерный знак.

В те дни, когда рассвет был бледен,

Как сталь, не вылитая до конца,

Судьба к державе шла не по наследству —

А с шумом вражьего кольца.

Со всех сторон теснились тени близко,

Как волки к загнанной в снегу лани;

И каждый соседский герб был низок

До той поры, пока он не в тени войны.

Один сосед твердил о старом праве,

Другой — о выгоде, а третий — о долгах;

И все, как будто бы в одной державе,

Решили: слабый — значит, в их руках.

Границы гнулись. Переходы, замки,

Села и пашни — всё брали без труда.

Там, где вчера звенели только склянки,

Сегодня слышен был приказ: «Сюда!»

И бедный край, не знавший изобилья,

Смотрел на юг и запад с немотой:

Там собирались новые усилия,

А здесь хранили камень да покой.

Не было сил для долгого отпора,

Не было денег на большой ответ;

Казна была, как сумрачная нора,

Где даже эхо не хранит монет.

И если б воина послать на стены,

То чем кормить его в тревожный день?

И если бы собрать людей немедля —

На чём держалась бы их ратная тень?

Так, между страхом и бессильем тихим,

Жила страна, как дом без крепких дверей,

Где каждый шаг чужой казался лихом,

А каждый шорох — вестью от зверей.

Отец Максимилиана это видел

Не как в красивой летописи бед,

А в каждой трещине, в ночной обиде,

В пустых амбарах и в числе побед.

Он знал: война не ждёт благих решений,

Не понимает добрых слов в ответ.

И если промедлит хоть на мгновенье —

Страну не спасут ни печать, ни совет.

Тогда в совете, в зале тёмно-сводной,

Где свитки старые лежали на столе,

Он долго слушал голос осторожный

Тех, кто шептал о браке в стороне,

О том, что Бургундия — не просто имя,

А сила, золото, союз, защита, власть;

Что с Марией, герцогиней юной,

Ещё возможно не позволить пасть.

И он решился — не от жажды славы,

Не от мечты о династийных днях,

А потому, что видел: нет управы

На бедность, если враг уже в дверях.

Он вызвал сына. В комнате холодной

Сидели оба, как в тумане дня.

И голос отца, усталый и негромкий,

Стал тяжелей, чем лязг железа и огня.

«Сын мой, — сказал он, — край наш окружён,

И нет у нас ни времени, ни силы.

Пусть гордость будет позже, в лучший сон,

— Сейчас нам надо не краснеть, а жить бы.

Я долго верил: можно удержать

Землю одну лишь честью и законом.

Но мир жесток, и времени не ждать,

Когда тебя толкают к краю склонов.

Соседи рвут нас, как сукно на нити,

И каждый хочет взять себе кусок.

Нам нужно не мечом теперь — а выйти

К тому, кто может стать нам в помощь в срок».

И принц поднял глаза, ещё суровей,

Чем были окна в сумеречный час.

Он понял: то, что названо судьбою,

Сейчас войдёт в его судьбу как в нас.

«Ты вновь о браке?» — тихо, с тяжким гневом,

Он молвил, сдерживая боль в груди.

«Союз с чужой наследницей — не гнев ли

На сердце, что просили сохранить?

Я не хочу быть выкупом державы,

Я не хочу любить по приговору.

Мне чужд расчет, где чувства — только право,

А человек лишь знак в чужом разговоре».

Отец молчал. И в этом молчанье были

И стыд, и правда, и последняя черта.

Потом он встал — не царственно, а с силой

Усталого, но честного креста.

«Я понимаю гнев твой. Он достоин.

И я б желал, чтоб мир был мягче к нам.

Но если дом наш завтра будет отвоеван,

То разве выбирать ты вправе сам?

Бургундия — не прихоть и не роскошь.

Там герцогиня, Мария, юна,

И если наш союз не станет броским,

Он, может быть, спасёт нас от конца.

Я не прошу любви. Любовь не в силе

По мановенью встать на перепутье.

Но я прошу: не дай погибнуть миру,

Где вырос ты, и где хранятся люди».

Принц замолчал. Он видел: перед ним

Не хитрый политик, не холодный враг,

А человек, чья слабость стала нимбом,

И чьим позором был державный мрак.

«Значит, так надо?» — выдохнул он глухо.

«Так надо», — был ответ. И тишина

Легла меж ними, тяжкая, как мука,

Как перед бурей тёмная волна.

Тогда отец сказал: «Не торг, не сделка

Я предлагаю — выход из беды.

Но если хочешь знать, что будет в сделке,

— Там не любовь. Там время и труды.

Поедешь к ней. Увидишь. Станешь ближе.

Возможно, то, что спором не возьмёшь,

Тебя само, без просьбы и без книжек,

Когда-нибудь однажды и поймёт».

«А если нет?» — «Тогда хотя бы честно

Ты выполнишь свой долг перед страной».

И это слово, простое и железное,

Упало в сердце тяжестью земной.

Он понял: воля — хрупкая оправа,

А государство требует цепей.

И если он не станет частью брака —

Страна его распадётся в тот же день.

Так, скрепя сердце, принял он решенье,

Что было горько, как незрелый плод:

Не по любви, не по благоволенью,

А ради тех, кто завтра не умрёт.

Наутро были сборы, разговоры,

Печать, оружье, письма, список дат.

И тихо вился над дворцовым двором

Не плач — а тот особый, серый взгляд,

Которым провожают в путь не сына —

А часть надежды, отданной врагу

Не из вражды, а из глухой рутины,

Когда иначе просто не могу.

И принц, надев дорожный плащ суровый,

Понял внезапно, будто в первый раз:

Что жизнь — не только гордое «готово»,

Но и смирение в неурочный час.

Он ехал в мир, где счастье не сулило

Ни ласки, ни покоя, ни тепла;

Где всё, что до сих пор ему светило,

Теперь дорога ветреной была.

Покинув дом, он словно стал бездомным

Не в яви лишь — в душе, в самой крови;

И каждый стан, и каждый вечер тёмный

Ему казался вестником судьбы.

Дорога шла сквозь сырость, сквозь ненастье,

Сквозь лес, где стонет поздняя листва;

И в каждом небе мерещилось несчастье,

И в каждом шорохе жила молва.

Порою думал он: «К чему мне это?

Зачем меня ведут чужие дни

Туда, где я не знаю даже света,

Где мне готовят не союз — остроги?»

Но мысль о доме, о стране стесненной,

О людях, что остались за спиной,

Не давала ему права быть отменным

Для собственной печали неземной.

И всё же плоть — упрямая подруга —

Не вынесла тревог и перемен:

Под ветром, в сырости, в глухом испуге

Его настиг жестокий, жгучий плен.

Сначала — жар. Потом — озноб и бредни.

Потом уже не день, не ночь, не час:

Лишь тьма, где расплывались стены бледные,

И кто-то тихо называл «спасать».

Его везли. Но он уже не ведал

Ни колеи, ни дождевой зимы;

И жизнь его, как тонкая беседа,

Коснулась края собственной тьмы.

Он месяц пролежал почти при смерти,

Как будто мир хотел его вернуть

Не к браку, не к надежде, не к отметке,

А к пониманию: есть страшный путь.

В том хвором сне, где разум гас и метался,

Ему мерещилась страна отца;

И он в бреду то клялся, то сдавался,

То звал свободу — и не видел лица.

И часто так: когда душа в дороге

Упрямо ищет своего огня,

Судьба в ответ ей подставляет ноги,

Чтоб испытать не тело — глубину дня.

Лекари шепчут. Слуги ждут у двери.

Огонь в камине дышит, как живой.

И кажется: вот-вот вернётся время,

И вместе с ним — покой или покой иной.

Но нет. Он был на грани убыванья,

Как свечка, что дрожит перед концом;

И каждый новый вздох был оправданьем

Для тех, кто ждал его в краю чужом.

А где-то там, в Бургундии суровой,

Иной уже вершился тяжкий час —

Тот, что для Марии стал не словом,

А первым из неисцелимых «нас».

В тот год, когда над Мёзою туманной

Висел тяжёлый, неприветный свет,

Герцог Карл — гордец неукротимый,

Шёл в бой, где возврата людям нет.

Он верил в меч. Он верил в силу стали.

Он сам себе казался выше бед.

Ему не раз пророчества шептали

О том, что даже мощь не даст побед.

Но Карл, как часто властные натуры,

Смеялся над предчувствием врагов;

И век, не терпящий такой хмуры,

Уже готовил свой жестокий зов.

Последний поход был холоден и мрачен,

Как старый счёт, что требует уплаты.

И каждый шаг его был будто начат

Для гибели, не для победы ратной.

Он шёл вперёд — упрямо, непреклонно,

Среди снегов, болот и тишины;

И в этом было нечто от законной

Слепой, но величайшей вины.

Когда же час настал последней сечи,

Когда ряды рассыпались в пыли,

Герцог упал — и в ту же вечность

Его знамена тихо полегли.

Не сразу весть дошла до всех палат,

Не сразу смерть облеклась в достоверность;

Сначала был неверный, тёмный взгляд,

Потом — крушенье, скорбь и неизмерность.

И вот уже по залам и по башням

Пошёл тот шёпот, от которого

Гуляет страх не медленно, а страшно,

Как дым сквозь щели дома жилого.

Карл пал. И вместе с ним — не только сила,

Но целый мир державы, старый строй,

Где Марии наследство и светило

Теперь осталось с жгучею бедой.

Она ещё была почти девчонкой,

Но на неё легли земля и власть.

И в этом было нечто от тропинки,

По коей трудно в юность не упасть.

Вельможи сразу сменили выраженья:

Кто плакал — слишком громко, напоказ;

Кто клялся в верности — уже с сомненьем

Смотрел, как делится надвое час.

Французский двор не медлил ни мгновенья.

Там, где ослабла рука властелина,

Слова о праве, и о возмещеньи

Звучали, как стальная паутина.

«Вассал должен склониться перед силой», —

Шептали одни; другие — «Поторгуем».

И вот над Бургундией, светлой, милой,

Пошла политика с лицом чужим и злобным.

Требования росли, как в мрачной сказке,

И каждый день приносил новый страх:

То спор о землях, то условья, то подсказки,

Как Марии держаться в их руках.

А при дворе — не лучше: там улыбки

Становились острее, чем клинок;

Там старшие советники, как рыбки

В мутной воде, ловили каждый срок.

Одни твердили: «Надо уступить,

Покуда Франция не взяла всего».

Другие — «Надо гордостью закрыть

Последний след наследства своего».

И Мария, одна среди величья,

Среди чинов, печатей и знамён,

Поняла: на троне нет приличья,

Есть только страх, расчёт и тяжкий сон.