Даниил Соловьев
Совершенство эстетики тела

Глава

Глава 0. Аксиома отклонения

Сначала был не свет. Сначала была погрешность.

Бог (или то, что взяло на себя его функции) чертил тело по линейке. Линейка соскользнула. На бумаге осталась линия, чуть уходящая влево — на какой-то неуловимый градус, который не измерить транспортиром, потому что транспортиры созданы для мира, где градусы имеют значение. Здесь же значение имела сама дрожь руки. Божественная рука дрогнула. Позже это назовут «родинкой над губой». «Асимметрией левой груди». «Походкой, от которой воздух сворачивается в узел».

Никто не осмелился сказать вслух: это был не брак. Это был замысел.

В лабораториях, где выводят каноны, царит стерильная тоска. Там, под лампами дневного света, лежат женщины, разобранные на циркульные дуги: расстояние от ключицы до соска — константа, угол наклона таза — догма, длина голени — стих из Ветхого Завета анатомии. Эти женщины не существуют. Они — черновики, забракованные тем самым движением руки, которое мы ошибочно зовём случайностью.

Существуют другие.

Те, в чьих телах линейка треснула и пошла плесенью. Те, у кого позвоночник не столб, а вопросительный знак. Те, чьи бёдра шире дверных проёмов не потому, что «так вышло», а потому, что в них помещается иной космос, которому тесно в стандартных проёмах. Те, чья кожа помнит прикосновения, которых не было, и отзывается мурашками на голос, которого нет.

Это книга о них. Но не только.

Это книга о самом принципе отклонения, который и есть единственная теология красоты.

Я долго стоял перед зеркалом, пытаясь найти слова. Слова прятались в амальгаме, как рыбы в мутной воде. Тогда я спросил у тишины — она умеет говорить, если прижать ухо к холодному стеклу. Тишина сказала:

— Ты хочешь воспеть тело, но боишься оскорбить норму.

— Нет, — ответил я. — Я боюсь, что норма оскорбит тело.

Тишина засмеялась беззвучно, и смех этот был похож на треск льда в стакане с отравой.

— Тогда начни с ошибки. Ошибка — единственное, что не врёт. Всё остальное — косметика.

Я закрыл глаза и увидел Её.

Она стояла в пустом зале ожидания, где никто никого не ждал. Пол был из лунного камня. Стены отсутствовали — вместо них была возможность стен. Она не была красива в том смысле, в каком это слово используют мужчины, застёгивающие ремни безопасности в автомобилях, мчащихся в никуда. Она была красива так, как красива математическая формула, которую понимаешь только во сне и забываешь при пробуждении. В ней было нарушение. Перекос. Трещина, через которую сочился свет иного порядка.

Одно плечо выше другого. Но не так, как у сколиозной девушки в очереди к ортопеду. А так, будто на более высоком плече она несёт невидимую птицу, которая положила клюв ей в ухо и нашёптывает названия вещей, ещё не созданных. Левая грудь чуть меньше правой. Но не так, как в учебниках по пластической хирургии. А так, будто левая грудь — это будущее, которое ещё не случилось, а правая — прошлое, которое уже стало мифом. Асимметрия времени. Выпуклость вечности.

Она повернулась — не ко мне, а к кому-то, кто стоял за моей спиной и кого я не видел, потому что нельзя увидеть того, кто смотрит твоими глазами.

— Ты боишься, — сказала она голосом, который не проходил через голосовые связки, а сразу возникал в моей гортани, как кашель или признание. — Ты боишься, что красота асимметрии — это оправдание уродства. Но ты путаешь. Уродство — это ошибка без замысла. Совершенство — это ошибка, доведённая до абсолюта. Почувствуй разницу.

Я попытался почувствовать. Разница пахла озоном и старыми книгами. Она была еле уловима, как запах молока на коже младенца, которого у тебя никогда не было.

— Приведи пример, — попросил я.

Она подняла руку. На левой кисти было шесть пальцев.

— Смотри. Норма говорит: пять. Я говорю: шесть. Норма видит уродство. Я вижу дополнительную возможность. Этим пальцем я могу дотронуться до того, до чего нельзя дотронуться пятью. До затылка Бога. До изнанки луны. До той точки на твоём темени, где память о прошлых жизнях свернулась в клубок и ждёт, когда её распустят.

Шестой палец светился. Он был тоньше остальных и заканчивался не ногтем, а крошечным ртом. Рот что-то беззвучно шептал. Я прислушался. Это была молитва на языке, на котором говорят ещё не рождённые дети.

— Ты понял? — спросила она.

— Кажется, да. Но боюсь, что не смогу объяснить.

— И не надо. Красоту не объясняют. Её узнают по холодку в животе и по тому, как воздух внезапно становится стеклянным.

В этот момент стены зала ожидания обрели плоть. Они были обиты красным бархатом, на котором проступали пятна. Пятна складывались в карты несуществующих материков. Она прошлась вдоль стены, ведя по ней шестым пальцем, и бархат отзывался гудением, как органная труба.

— Видишь ли, — заговорила она снова, и теперь в голосе звенели обертоны, — канон всегда опаздывает. Он приходит после, когда тело уже создано, уже живёт, уже дышит. Канон — это попытка догнать ускользающее, натянуть сетку координат на облако. Но облако не ловится. Оно просачивается сквозь ячейки. То, что остаётся в сетке — не тело, а его труп. Анатомический театр — это морг красоты.

Она остановилась у окна, которого не было секунду назад. За окном вращались галактики, нанизанные на ось, похожую на позвоночник.

— Ты пишешь книгу. Ты хочешь воспеть тело. Но какое тело? То, которое вписывается в канон? Тогда закрой блокнот и иди работай в рекламу нижнего белья. То, которое канон взламывает? Тогда приготовься: тебя не поймут. Поймут неправильно. Назовут фетишистом, декадентом, певцом уродства. Но ты-то знаешь правду. Правда — в этом.

Она приложила шестипалую ладонь к своему животу. Живот вспыхнул, как экран, и я увидел внутри неё город. Город жил. По улицам ходили тени, не отбрасывающие тел. На площадях стояли памятники не героям, а концепциям. Центральная площадь города называлась «Асимметрия». Фонтаны били не водой, а светом. Свет был левосторонним.

— Это твой будущий текст, — сказала она. — Он уже существует. Просто ты ещё не родил его в этот мир. Боишься. Боишься, что он выйдет с лишним пальцем. С родинкой на щеке. С одним плечом выше другого. Но именно таким он и должен быть. Иначе — зачем?

Я молчал. Молчание было ответом, который её устраивал.

Тогда в разговор вмешался Космос. Он всегда вмешивается, когда ты меньше всего этого ждёшь — например, когда чистишь зубы или смотришь на своё отражение в луже. Но сейчас он вмешался буквально: воздух в зале ожидания сгустился, приобрёл вкус металла и пространство заговорило голосом, который был сразу везде и нигде, как диктор на вокзале, объявляющий прибытие поезда в ад.

— Эстетика совершенства, — произнёс Космос, и каждое слово падало с грохотом мраморной плиты, — это не гармония. Это точность. Вы, люди, путаете эти два понятия. Гармония скучна. В ней нет движения. Абсолютно симметричное лицо — лицо трупа. Абсолютно правильное тело — тело статуи. Но статуя не дышит. У статуи не бьётся сердце. У статуи нет запаха. Красота же всегда пахнет. Потом, молоком, кровью, землёй, из которой вылеплена. Запах — это тоже асимметрия: молекулы разлетаются неравномерно, одни быстрее, другие медленнее. Запах — это всегда отклонение от нормы воздуха.

Я слушал и чувствовал, как мои внутренние органы перестраиваются под ритм этой речи. Сердце сместилось на полсантиметра влево. Нет, оно всегда было слева, но теперь оно было слева от самого себя — ещё глубже, ещё неправильней. Лёгкие надулись воздухом, в котором было на 2% меньше кислорода и на 2% больше тайны.

— Я создавал миры, — продолжал Космос. — Я пробовал симметрию. Это было ужасно. Симметричная вселенная схлопнулась в первые же наносекунды. Потому что в ней не было потенциала. Потенциал — это всегда разность. Напряжение между тем, что есть, и тем, чего нет. Красота — это разность потенциалов. Тело прекрасно не тем, что в нём всё «правильно». Тело прекрасно тем, что в нём есть зазор между левым и правым, верхним и нижним, внешним и внутренним. Зазор, в который просачивается свет.

Она улыбнулась. Улыбка тоже была асимметричной: левый уголок рта поднялся выше правого. Но не так, как при парезе лицевого нерва. А так, будто левая сторона её лица уже знала то, что правая узнает только через секунду.

— Ты слышишь? — спросила она. — Космос говорит с тобой. Это редкая привилегия. Обычно он говорит с математиками и безумцами. Ты, кажется, ни тот, ни другой. Поэтому слушай внимательно.

Космос кашлянул — это было похоже на столкновение двух чёрных дыр где-то в районе созвездия Девы.

— Я дам тебе аксиому, — сказал он. — Запиши. «Совершенство тела есть функция от величины отклонения, помноженной на осознанность этого отклонения». Проще: чем сильнее тело отходит от канона, и чем яснее оно понимает, что именно в этом отходе — его суть, тем оно совершеннее. Не любое отклонение, нет. Хаос — не красота. Красота — это хаос, натянутый на нить замысла. Это ошибка, которая стала точнее любой точности. Это трещина, которая превратилась в орнамент.

Она подошла ближе. Теперь я чувствовал её запах — он пах одновременно мускусом, типографской краской и тем, как пахнет воздух перед грозой, когда озоновый слой прогибается под тяжестью ещё не рождённых молний.

— Запомни, — сказала она. — Эта книга — не апология уродства. Это апология глубины. Плоская поверхность симметрична. Глубина всегда крива. Тело, которое ты будешь описывать — это не тело напоказ. Это тело-лабиринт. Тело-шифр. Тело-ересь. И если после твоей книги хотя бы одна женщина перестанет выпрямлять спину до хруста и втягивать живот до обморока — ты сделал всё правильно.

— А если нет? — спросил я.

— Тогда ты просто написал ещё одну книгу. Это тоже неплохо. Но ты способен на большее.

Она растворилась. Зал ожидания растворился. Остался только Космос, который теперь напоминал пожилого профессора в мятом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Он курил трубку, набитую звёздной пылью, и выпускал кольца дыма, которые превращались в спиральные галактики, а потом таяли.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Самое смешное, что канон, которому вы поклоняетесь, — это тоже чья-то мутация. Просто когда-то давно кто-то с очень громким голосом объявил её нормой. Венера Милосская, которую ты считаешь эталоном, — она ведь без рук. Буквально без рук. И это стало каноном. Вы веками воспеваете отсутствие. Так почему же вы боитесь воспевать избыточность?

Он выбил трубку о край вселенной. Искры посыпались вниз и стали новорождёнными звёздами.

— Книга, которую ты пишешь, — сказал он напоследок, — это попытка вернуть телу его тайну. Украсть его обратно у анатомов, модельеров, пластических хирургов и вернуть туда, где оно и должно быть: на границу между миром и мифом. На стык. В трещину. В зазор. Иди. Пиши. И пусть твои слова будут такими же неправильными, как шестой палец на левой руке. Потому что именно этим пальцем переворачивают страницы книг, которые меняют всё.

Я открыл глаза. Я сидел за столом. Передо мной лежала бумага. Линейки не было. И не нужно.

Итак, вот аксиома:

Совершенство тела — это не попадание в норму. Это точное, математически выверенное, почти божественное попадание в свою собственную неправильность. Это когда каждый изгиб, каждый выступ, каждая впадина, каждая родинка и каждый шрам существуют не вопреки замыслу, а благодаря ему. Норма — это упрощение, редукция, сжатие до плоской схемы. Отклонение — это объём. Это третье, четвёртое, пятое измерение тела, в которых оно перестаёт быть объектом и становится событием.

Всё, что будет дальше — иллюстрация этой аксиомы.

Мы войдём в тело, как входят в заброшенный собор: с трепетом, страхом и надеждой на откровение. Мы увидим кожу, которая не граница, а процесс. Кости, которые не каркас, а лабиринт. Мышцы, которые говорят на языке без грамматики. Внутренности, которые прекраснее любого пейзажа. Лицо, которое отказывается быть идентифицированным. Репродуктивную систему, которая воспроизводит не вид, а новые формы красоты.

И в конце — если ты, читатель, дойдёшь до конца — ты, возможно, увидишь собственное тело иначе. Не как данность, с которой надо работать, улучшать, подгонять. А как текст, который надо прочесть. Как шифр, который надо разгадать. Как ошибку, которая на самом деле — единственно верный ответ.

Дверь открывается.

Входи.

И да: не забудь снять обувь. Здесь священно.

Глава I. Кожа, которая забыла, где её край

0.

Кожу придумали те, кто боялся протечек.

Им казалось: если у тела не будет чёткой границы — оно растечётся лужей по паркету, впитается в половицы, его выпьют муравьи, его не соберут к утру. Им нужен был мешок. Конверт. Чехол. Они назвали это «эпидермис» и поставили галочку в бланке творения.

Они ошиблись.

Кожа — не граница. Кожа — это слух. Это самый большой орган восприятия, вывернутый наружу. Это ухо, обернувшее тело целиком. Мы не касаемся мира. Мы слышим его всей поверхностью. Каждое прикосновение — звук. Каждый звук — вторжение.

Вы ещё не дышите? Начните. Сейчас это пригодится.

1.

Представьте: вы касаетесь Её запястья.

Не касайтесь пока. Только представьте. Ваш палец приближается к коже на расстояние тоньше волоса. Вы ещё не коснулись — но Она уже знает. Потому что кожа — это не граница тела. Это граница мира, который Она носит с собой.

За мгновение до касания тепловая аура пальца продавливает невидимый барьер. Он лопается с тихим звоном, который не слышит никто, кроме Её кожи. Мурашки расходятся кругами, как от камня, брошенного в молоко. Вы ещё не коснулись — а Она уже изменилась.

Касание — это всегда опоздание.

2.

Теперь — само запястье.

Оно тоньше, чем положено по канону. Канон говорит: два обхвата пальцами. Реальность говорит: полтора. Канон возмущается: это дистрофия, это некрасиво, это кость без плоти. Канон — дурак. Потому что именно в этом зазоре, в этом просвете между костью и вашим большим пальцем, помещается целая вселенная нежности. Если бы запястье было толще — нежность не уместилась бы. Ей пришлось бы искать другое место. Она бы ушла в щиколотки, в подколенные впадины, в ложбинку за ухом. Но здесь, на запястье, её дом.

Кожа здесь почти прозрачна. Под ней — реки.

Синие, ветвящиеся, медленные. Они несут кровь не обратно к сердцу — они несут её куда-то в другое место, которого нет в анатомических атласах. В то место, откуда приходят сны. В то место, куда уходят слова, прежде чем стать сказанными.

Если приложить губы к запястью — можно услышать шум этого течения. Оно пахнет железом и мятой. Оно солёное, как обещание, которому не суждено сбыться.

3.

Диалог первый: Кожа и Ветер

Ветер пришёл без приглашения. Он всегда приходит без приглашения — в этом его работа.

Ветер: Ты дрожишь.

Кожа: Я слушаю.

Ветер: Что можно услышать в этой комнате? Здесь тихо, как в склепе.

Кожа: Тишина — это тоже звук. Самый громкий. Ты просто не умеешь его слушать. Тишина пахнет пылью и старыми письмами. Тишина солёная, как слеза, которая не докатилась до подбородка. Тишина имеет текстуру старого бархата.

Ветер: Ты говоришь загадками.

Кожа: Я — граница между внутренним и внешним. Это единственный способ говорить.

Ветер ушёл, унося с собой несколько отмерших клеток. Кожа обновилась. Кожа обновляется каждые двадцать восемь дней. Каждые двадцать восемь дней Она становится новым человеком — буквально. Вы целуете Её — и целуете ту, которой через месяц уже не будет. Роман с фантомом. Любовь к исчезающему.

4.

Лопатка.

Нет, не лопатка. Не та анатомическая деталь, которую вы учили в школе на скелете, пахнущем мелом и равнодушием. Эта лопатка — другое.

Представьте: Она стоит к вам спиной. Позвоночник — русло пересохшей реки (о нём позже, не сейчас, не торопитесь). А по бокам — две симметричные выпуклости. Почти симметричные. Левая чуть острее. Почему? В детстве Она упала с велосипеда, который был слишком велик для неё, но Она всё равно на него села, потому что «слишком велик» — это не препятствие, а вызов. Лопатка запомнила удар. Она стала чуть острее. Она носит эту память как орден. Как знак отличия. Как свидетельство того, что тело — это дневник, а не анатомический муляж.

Кожа над левой лопаткой чуть тоньше. Если смотреть на свет (например, утренний, который пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и падает на спину косым прямоугольником), можно увидеть сеть капилляров. Они ветвятся не хаотично. Они образуют карту. Карту местности, которой нет на глобусах. Местности под названием «Между лопаток». Её столица — точка максимальной уязвимости. Если поцеловать туда — Она вздохнёт иначе. Глубже. Как будто в лёгкие вошёл не воздух, а память о всех поцелуях, которые ещё случатся в будущем.

5.

Шрам под левым коленом.

Маленький, в форме полумесяца, повёрнутого рогами вниз (или вверх — смотря как смотреть). Канон говорит: шрам — это дефект. Его нужно убирать. Шлифовать. Сводить лазером. Шрам нарушает гладкость, а гладкость — это товарный вид, это ликвидность, это «будьте любезны соответствовать».

Канон — дурак. Мы это уже выяснили, но повторим для закрепления.

Шрам — это не дефект. Это пунктуация. Тело без шрамов — как текст без запятых: можно прочесть, но дыхание собьётся. Шрам — это место, где кожа сказала: «Здесь была история. Здесь было больно. Здесь я порвалась, но срослась обратно — крепче, чем была». Шрам — это доказательство того, что тело умеет прощать себя. Что ему можно доверять.

Если провести языком по этому шраму — вы почувствуете разницу текстур. Основная кожа — шёлк. Шрам — шёлк, который стирали слишком часто, но он от этого стал только дороже. Вкус тоже разный. Основная кожа — чуть солёная, как воздух у моря. Шрам — пресный, как вода из горного ручья. Контраст вкусов создаёт объём. Тело — это не плоскость. Тело — это рельеф. А рельеф познаётся языком.

6.

Диалог второй: Кожа и Зеркало

Зеркало: Я показываю тебя. Ты — это то, что я отражаю.

Кожа: Ты показываешь свет. Свет, упавший на меня и вернувшийся обратно. Это не я. Это мой портрет. Я — другое.

Зеркало: Что может быть более точным, чем отражение?

Кожа: Запах. Запах не отражается. Он исходит. Отражение — это прошлое: свет идёт от меня к тебе и обратно, это занимает время, пусть и ничтожное. Запах — это настоящее. Он — это я сейчас. Не та, что была наносекунду назад, а та, что есть сейчас. Ты врёшь. Я — нет.

Зеркало замолчало. Оно не любило, когда его уличали во лжи.

7.

Теперь — запах.

Вы не поймёте кожу, пока не вдохнёте её. Запах тела — это его истинное лицо. Лицо без косметики. Без масок. Без «я-сегодня-хорошо-выгляжу».

Она пахнет по-разному в разное время суток. Утром — теплом постели, в которое замешан мускус ночных сновидений. Сны имеют запах — вы не знали? Кошмары пахнут железом. Эротические сны — влажной землёй после дождя. Сны о полёте — озоном. Она просыпается — и кожа ещё хранит аромат того места, где Она была, пока вы спали рядом и думали, что Она здесь.

Днём — сложнее. Дневной запах — это смесь Её собственного (базового) и мира (привнесённого). Базовый — это то, что нельзя смыть. Он заложен в ДНК, в липидной мантии, в работе апокриновых желёз. Привнесённый — это город. Метро. Офис. Чужие духи с чужих запястий. Кофе. Картон. Бумажная пыль. Кожа впитывает мир как губка. К вечеру она уже не просто кожа — она дневник прожитого дня. Если вы прижмётесь носом к Её шее вечером — вы прочтёте всё. Где Она была. О чём думала. С кем говорила. Вас может обмануть улыбка. Нос — никогда.

Ночью — самый честный запах. Когда косметика смыта, когда духи выдохлись, когда усталость снимает все барьеры — остаётся только Она. Запах Её кожи в полночь — это запах истины. Он чуть кисловатый (молочная кислота — следствие дневных движений). Он чуть пряный (феромоны — им плевать на канон). Он тёплый, как хлеб, который печётся где-то в глубине тела, в печи, которую называют «метаболизм».

Канон говорит: тело не должно пахнуть. Тело должно быть стерильным, как операционная. Дезодоранты, антиперспиранты, парфюмированные салфетки — индустрия уничтожения запаха работает на полную мощность.

Остановитесь.

Вдохните.

То, что вы чувствуете — это не «неприятно». Это «подлинно». Запах — это асимметрия, которую не увидеть глазами. Молекулы разлетаются хаотично, одни быстрее, другие медленнее, одни достигают ваших ноздрей, другие оседают на подушке. Запах — это кожа, которая вышла за свои пределы и отправилась в путешествие к вашему мозгу. Самый интимный способ коммуникации. Древний, как мир. И самый честный.

8.

Пот.

Поговорим о поте. Канон его ненавидит. Пот — это табу. Его скрывают. Его стыдятся. Им не делятся.

Но пот — это жидкая кожа. Кожа, которая решила стать водой. Она выходит через поры (миллионы крошечных ртов — Она говорит всем телом, вы замечали?) и ложится на поверхность тонкой плёнкой. Эта плёнка меняет оптику. Под ней кожа начинает блестеть. Блеск этот — не глянцевый, не пластиковый, не журнальный. Это влажный, живой, почти растительный блеск. Блеск речной гальки. Блеск листьев после дождя. Блеск глаз, которые только что видели чудо.

Капля пота сбегает по ложбинке между лопатками. Она прокладывает маршрут — медленно, извилисто, огибая невидимые барьеры из пуха и текстуры. Этот маршрут — тоже асимметрия. Ни одна капля не повторяет путь предыдущей. Каждая — уникальна. Каждая — произведение искусства, которое живёт несколько секунд, а потом впитывается в ткань платья или испаряется в воздух, становясь частью атмосферы комнаты. Она входит в вас с каждым вдохом. Вы дышите Ею, даже когда Она не рядом.

9.

Диалог третий: Кожа и Время

Время: Я оставляю на тебе следы. Морщины. Складки. Пигментные пятна. Ты теряешь упругость. Ты стареешь.

Кожа: Ты оставляешь на мне текст. Морщина — это строка. Складка — абзац. Пятно — иллюстрация. Ты пишешь на мне книгу, Время. Книгу моей жизни. И ты называешь это старением? Я называю это публикацией.

Время: Но они не хотят тебя читать. Они хотят гладкую обложку.

Кожа: Они боятся сюжета. Сюжет всегда непредсказуем. Сюжет — это асимметрия. Гладкая обложка — это смерть сюжета. Это конец истории. Я предпочитаю быть историей, а не обложкой.

Время задумалось. Оно никогда не смотрело на это под таким углом. Оно привыкло быть врагом. А тут — соавтор.

10.

Кожа — это орган одиночества и орган близости одновременно. Парадокс. Асимметрия функции.

Когда Она одна, кожа — это граница, которая отделяет Её от мира. Она замыкается в себе. Она — капсула.

Когда Она с вами, кожа — это мост. Она тянется навстречу, даже если тело неподвижно. Тепловое излучение. Запах. Микродвижения ресниц, которые колеблют воздух, а воздух касается вашей щеки — это тоже касание. Опосредованное, но касание.

Кожа — это единственный орган, который можно дарить, не отрывая от себя. Вы не можете дать другому свою печень. Своё сердце — только в метафорическом смысле или на операционном столе. А кожу — можете. Она всегда открыта. Всегда готова к контакту. Она — интерфейс нежности.

11.

Есть места на теле, где кожа тоньше всего. Веки. Губы. Внутренняя сторона запястья. Подколенная впадина. Пах.

В этих местах Она наиболее уязвима. Канон говорит: это слабые места. Их надо защищать.

Правда говорит: это места входа. Через них можно войти внутрь. Не ножом — нет. Пальцем. Губами. Дыханием. Словом, если слово достаточно горячее.

Веки — врата в сны. Поцелуйте веки — и Она увидит вас иначе. Губы — врата в речь. Коснитесь губ — и Она скажет то, чего не говорила никому. Запястье — врата в кровь. Почувствуйте пульс — и вы услышите ритм, в котором Она живёт. Подколенная впадина — врата в движение. Погладьте её — и Она пойдёт иначе. Пах — врата в жизнь. Я не буду продолжать.

Тонкая кожа — это не слабость. Это приглашение.

12.

Диалог четвёртый: Кожа и Читатель

Читатель: Я не понимаю. Ты говоришь о коже так, будто она живая. Но это просто орган. Самый большой орган. Я читал в учебнике.

Кожа: Ты читал в учебнике. А ты трогал?

Читатель: Что?

Кожа: Ты трогал Её? Не в переносном смысле. Не «трогал душу». Трогал кожу. Держал Её за руку так долго, что забыл, где заканчиваются твои пальцы и начинаются Её? Проводил губами по Её плечу и чувствовал, как мурашки бегут навстречу твоему дыханию? Лежал, прижавшись щекой к Её животу, и слушал, как внутри неё что-то живёт, дышит, ждёт?

Читатель: Эм...

Кожа: Тогда ты не читал учебник. Ты читал оглавление.

13.

Кожа не заканчивается там, где вы думаете.

Она продолжается в воздухе вокруг тела. Тепловая аура. Облако запаха. Взвесь микрочастиц — отмерших клеток, которые Она сбрасывает ежеминутно, и они летят по комнате, оседают на книгах, на вашей одежде, на ваших губах. Вы вдыхаете Её постоянно. Вы становитесь Ею — в микроскопической дозе. Она становится вами — в ответ. Мы все едины на уровне эпидермиса. Это не поэзия. Это физика.

Она продолжается в памяти. Кожа помнит всё. Каждое прикосновение. Каждый удар. Каждый поцелуй. Кожа — это архив. Библиотека тактильного опыта. Когда вы касаетесь Её — вы касаетесь всех, кто касался Её до вас. Не ревнуйте. Это не измена. Это история.

Она продолжается во времени. Та кожа, которой вы коснулись вчера, уже умерла. Сегодня на Её месте новая кожа. Вы никогда не касаетесь одного и того же тела дважды. Тело — река. Кожа — её поверхность. Рябь, которая никогда не повторяется.

14.

В конце — возвращение к аксиоме.

Канон говорит: кожа должна быть гладкой, ровной, беспорочной, без шрамов, без родинок, без морщин, без пор, без запаха, без вкуса. Кожа должна быть пластиком. Куклой. Фотографией в журнале, прошедшей ретушь.

Они ошиблись. Мы знаем это теперь. Мы доказали это нюансами.

Истинная кожа — это палимпсест. Рукопись, которую пишут, переписывают, стирают и пишут снова. Каждый шрам — зачёркнутое слово (но его можно прочесть, если приглядеться). Каждая родинка — клякса, ставшая буквой. Каждая морщина — строка, дописанная Временем.

Истинная кожа — это не граница. Это горизонт. Вы идёте к нему, но никогда не достигаете. Потому что он всё время отодвигается. Потому что Она всё время обновляется. Потому что Она — это не объект. Она — это пейзаж.

Истинная кожа пахнет. Имеет вкус. Имеет текстуру, которая меняется в зависимости от времени суток, настроения, погоды, ваших прикосновений. Она реагирует. Она живая. Она — не чехол для тела. Она — и есть тело, только вывернутое наружу.

И когда вы в следующий раз прикоснётесь к Ней — не думайте о каноне. Думайте о том, что ваши пальцы сейчас читают самую честную книгу на свете. Книгу, которая пишется прямо сейчас. Книгу, у которой нет последней страницы.

Переверните страницу.

Глава II. Костный лабиринт, или хвала асимметрии

1. Введение в остеологию ереси

Кости лгут.

Точнее — лгут те, кто их описывает. Анатомический атлас представляет скелет как инженерное сооружение: фермы, балки, шарниры. Функционально. Скучно. Ложно. Атлас говорит: «Большая берцовая кость — несёт вес». Атлас говорит: «Ключица — распорка для плечевого пояса». Атлас говорит на языке механики. Но тело — не механизм. Тело — это собор, построенный из кораллов, воспоминаний и ошибок. Скелет — не каркас. Скелет — это текст, написанный кальцием по живому.

Канон требует симметрии? Взгляните на череп. Швы между костями свода — разве они симметричны? Они змеятся, ветвятся, заходят одна за другую, как строки пьяного писца. Лобная кость срастается из двух половин у младенца — и шов никогда не проходит точно по центру. Всегда — отклонение. Всегда — на миллиметр, на два, но мимо. Природа не умеет чертить по линейке. Она умеет чертить по наитию. Наитие всегда асимметрично.

С этого и начнём. С черепа. С костяной сферы, внутри которой бьётся электрический океан. С вместилища. С колыбели, которая качает мозг, нашёптывая ему: ты не центр, ты никогда не был центром, центр смещён, и в этом твоё спасение.

2. Череп как комната заблуждений

Представьте: вы держите в руках Её череп.

Нет, Она не умерла. Она рядом. Она смотрит, как вы рассматриваете то, что обычно скрыто. Это интимнее, чем секс. Секс — это контакт поверхностей. А здесь — допуск к несущей конструкции. Она позволила вам увидеть себя без кожи, без мышц, без глаз. Глаза смотрят на вас из глазниц — живые, влажные, ироничные. Глаза говорят: ну, и как тебе моя суть?

Вы смотрите на скуловую кость. Левая чуть выступает сильнее правой. Канон сказал бы: асимметрия лица, дефект, показание к ортогнатической хирургии. Но приглядитесь. Именно эта выступающая скула создаёт игру света, которой нет на другой стороне. Когда Она поворачивается в профиль, свет застревает в этой костяной чаше, не может выбраться, дрожит там, как мотылёк. Это не дефект. Это — архитектурное решение. Бог (или то, что мы называем Богом) специально сместил акцент, чтобы лицо не было плоским. Чтобы оно было драмой. Чтобы оно спорило само с собой.

Нижняя челюсть. Сустав, которым Она жуёт, говорит, скрежещет во сне (Ей снятся войны, в которых Она проигрывает — всегда проигрывает, и в этом её странная победа). Правый сустав щёлкает. Левый — молчит. Асимметрия функции. Когда Она зевает — челюсть уходит чуть вправо. Вы замечали? Нет? Теперь будете замечать. Этот уход вправо перед зевком — как анакруза в музыке. Затакт. Подготовка к тому, что рот откроется и выпустит не только воздух, но и частицу души, которая устала сидеть взаперти.

3. Позвоночник: лестница, которая идёт вниз головой

Теперь — спина. Она снова стоит к вам спиной. Позвоночник — это не столб. Это путь.

Приложите ладонь к Её шее. Почувствуйте седьмой шейный позвонок — самый выступающий. Анатомы называют его «выступающий позвонок». Они всё называют скучно. Я назову его «точкой расставания». Здесь голова прощается с телом. Здесь мысли превращаются в действия. Здесь приказы мозга спускаются вниз, в тёмные воды вегетативной нервной системы, и обратно уже не возвращаются.

Ведите пальцем вниз. Медленно. Считайте позвонки. Их тридцать три или тридцать четыре — у всех по-разному. У Неё — тридцать четыре. На один больше, чем положено по канону. Лишний позвонок. Где он прячется? В крестце? В копчике? Она не скажет. Это тайна. Это — дополнительная ступень на лестнице, ведущей в ад или в рай (в Её случае — в обе стороны одновременно).

Позвоночник изогнут. Лордоз. Кифоз. Лордоз. Волна, которая гасит удары при ходьбе. Амортизация. Канон говорит: «Физиологические изгибы в пределах нормы». Но у Неё — не в пределах. Поясничный лордоз чуть глубже, чем нужно. Это делает ягодицы более выступающими, а живот — более уязвимым. Живот выдаётся вперёд, как подношение. Как чаша. Как мишень для поцелуев, которые ещё не случились. Она не втягивает живот. Она им дышит. И поясница принимает на себя тяжесть этого дыхания, прогибается, стонет беззвучно, но не ломается. Она гибче нормы. Гибкость — это тоже отклонение.

Сколиоз? Возможно. Небольшой. Градусов пять, не больше. Позвоночник уходит чуть вправо между лопаток. Этого достаточно, чтобы правое плечо было на полсантиметра ниже левого. Помните птицу с первой главы? Птица всё ещё там. Она сидит на правом плече, и поэтому оно проседает под её невидимой тяжестью. Птица нашептывает Ей тексты, которые Она не записывает — потому что их нельзя записать, их можно только прожить.

4. Диалог первый: Археолог и Скелет

(Представьте раскоп. Песок. Щётки. Археолог — пожилой, в очках, прокуренный голос. Скелет — Её, но из другого времени. Ей пять тысяч лет. Она лежит в земле, и кости её белы, как миндальное молоко.)

Археолог: Так-так. Женский скелет. Молодая. Двадцать три — двадцать пять лет. Роды были?

Скелет: Были. Двое. Но ты не увидишь следов на тазовых костях. Я скрыла их. Я не хочу, чтобы меня читали по репродуктивной функции. Я больше, чем мать. Я — лабиринт.

Археолог: Хм. Необычная форма таза. Узкий? Нет, скорее... асимметричный. Левая подвздошная кость выше правой. Это патология?

Скелет: Это танец. Я танцевала. Много. Один танец требовал опоры на левую ногу. Годы опоры — и кость поднялась. Она пошла вверх. Кости умеют мигрировать. Ты не знал? Кости — это не статика. Это динамика, застывшая в кальции. Это танец, который длится после смерти.

Археолог: Ключица. Сломана? Срослась под углом...

Скелет: Я упала с лошади. Нет, не с лошади. С созвездия. Созвездие понесло, я не удержалась. Угол сращения — это не дефект. Это память о том, что я летела. Когда я лечу в следующий раз — я буду знать, под каким углом падать.

Археолог: Вы странно говорите. Вы — скелет. Скелеты не говорят.

Скелет: Ты просто никогда не слушал. Ты измерял. Измерение — это не слушание. Измерение — это насилие над тайной. Отложи штангенциркуль. Сядь рядом. Послушай, как ветер играет в моих рёбрах — это флейта. Послушай, как песок трётся о мои фаланги — это скрипка. Я — оркестр. Я — музыка, которую ты не слышишь, потому что тебя научили слушать только тишину.

Археолог отложил штангенциркуль. Сел рядом. Закурил. Ветер играл в рёбрах. Это была, кажется, вторая часть Второго Бранденбургского концерта. Или нет. Это был джаз. Кости играли джаз. Археолог заплакал, сам не зная почему.

5. Грудная клетка: арфа для невидимого музыканта

Рёбра.

Двенадцать пар. Двадцать четыре дуги. Арки, сходящиеся к грудине. Свод, защищающий сердце и лёгкие. Но защита эта иллюзорна. Рёбра — не броня. Рёбра — это клавиши.

Проведите пальцами по Её рёбрам сзади — там, где они крепятся к позвоночнику. Почувствуйте бугорки под тонкой кожей. Каждый бугорок — точка приложения силы. Здесь мышцы тянут кости, заставляя грудную клетку расширяться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Двадцать четыре костяных рычага работают синхронно, но не идеально. Левое лёгкое меньше правого. Сердце смещено влево. Грудная клетка — асимметрична по определению. Она подстроилась под внутренний хаос. Она — совершенная оправа для несовершенных органов.

Пространство между рёбрами называется межреберьями. Там живут мышцы, нервы, сосуды. Но там живёт и тишина. Особая, межрёберная тишина. Если приложить ухо к Её боку — вы услышите эту тишину. Она гудит, как пустая раковина. Она пахнет костным мозгом, который ещё не стал кровью. Она ждёт.

6. Диалог второй: Левое Ребро и Правое Ребро

Левое Ребро: Я ближе к сердцу. Я чувствую его удары. Оно бьётся, как сумасшедшее. Иногда мне кажется, что оно пробьёт меня насквозь и вырвется наружу. Что мне делать с таким соседством?

Правое Ребро: А я ближе к печени. Печень молчит. Она перерабатывает яды и не жалуется. Молчание печени страшнее, чем крик сердца. Крик — это жизнь. Молчание — это работа. Вечная, незаметная работа. Я бы предпочло слышать сердце.

Левое Ребро: Обменяемся?

Правое Ребро: Не можем. Мы — рёбра. Мы приколочены к позвоночнику. Мы не мигрируем. Только у птиц рёбра подвижны. А мы — люди. Мы заперты в своих позициях. В этом наша трагедия и наша дисциплина.

Левое Ребро: Значит, будем слушать. Ты — печень. Я — сердце. Может, в этом и есть смысл? Слышать разное, но быть частью одного свода?

Правое Ребро: Может. А может, смысла нет. Есть только арка. Изгиб. Необходимость держать форму, которая никому не нужна, кроме дыхания.

Левое Ребро: Дыхания достаточно.

7. Таз: чаша с секретом

Теперь — ниже. Туда, где позвоночник заканчивается и начинается новая история.

Таз. Три кости, сросшиеся в одну: подвздошная, седалищная, лобковая. Плюс крестец сзади. Костяное кольцо, на котором сидит всё туловище. Чаша. Колыбель. Ворота.

Возьмите Её за тазовые гребни. Положите ладони на выступающие кости чуть ниже талии и выше бёдер. Это как держать руль. Это как держать амфору за ручки. Это как держать Её за саму суть.

Таз — это место, где геометрия встречается с мистикой. Кости образуют полость. Внутри полости — ничего. Пустота. Но именно эта пустота делает возможным всё. Через эту пустоту мы приходим в мир. В эту пустоту мы возвращаемся в акте любви, который всегда немножко акт возвращения домой.

У Неё таз асимметричен. Не патологически. Но левая подвздошная кость развёрнута чуть кпереди. Это значит, что левая нога при ходьбе делает чуть более длинный шаг. Она ходит, слегка припадая налево. Это не хромота. Это — акцент. Походка с акцентом. Иностранка в собственном теле. Вам нравится этот акцент. Вы не понимаете его природу, но он вас завораживает. Он делает Её движение непредсказуемым. Она не идёт — она танцует танго с гравитацией. И всегда выигрывает.

Лобковый симфиз. Сочленение, где две лобковые кости встречаются спереди. Природа задумала его неподвижным. Но природа ошиблась. Он подвижен. Чуть-чуть. На миллиметры. Но этого достаточно. Когда Она открывается вам — лобковый симфиз чуть расходится. Это не метафора. Это анатомия. Тело буквально раздвигает свои ворота, впуская вас внутрь. Вы думали, что вход — это только плоть? Нет. Кости тоже участвуют. Кости тоже дышат. Кости — соучастники.

8. Ключицы: распятие нежности

Ключицы — самые хрупкие из длинных костей. Ломаются чаще всего. Парадокс: то, что должно держать плечо, само нуждается в защите.

У Неё ключицы выступают. Это не анорексия. Это конституция. Канон говорит: ключицы должны быть прикрыты. Канон говорит: «декольте, но не слишком». Канон боится костей. Канон хочет гладкого, беспозвоночного, бескостного тела. Медузу. Амёбу.

Но посмотрите на Её ключицы в вырезе платья. Они как два моста над невидимой рекой. Река — это яремная ямка. Впадина между ключицами, куда стекает тень. В этой впадине живёт эхо. Если прошептать туда слово — оно будет звучать вечно, отражаясь от стенок трахеи и пищевода. Она носит ваше слово в себе, не вынимая. Она — хранилище шёпота.

Ключицы уходят к плечам и там встречаются с лопатками. Акромиально-ключичный сустав. Ещё одно место, где природа нарушила симметрию. У Неё левый акромион чуть выше правого. Мы говорили об этом. Птица. Но теперь вы знаете, что птица сидит не на плече. Она сидит на кости. Кость держит птицу. Кость — это насест для невидимого.

9. Длинные кости: флейты, в которые дует время

Бедренная кость. Самая длинная и прочная в теле. Держит вес. Амортизирует удары. Внутри — костный мозг, который производит кровь. Кровь, которая течёт по артериям, возвращается по венам, омывает мозг, питает матку, приливает к щекам, когда вы делаете Ей комплимент. Комплимент — это спусковой крючок для гемопоэза. Сказали «ты красива» — и стволовые клетки в Её бёдрах начали делиться быстрее. Вы не знали? Теперь знаете.

Большая берцовая. Та, что спереди, под кожей, почти не прикрытая мышцами. Удар по ней — адская боль. Поэтому футболисты носят щитки. Она не носит щитки. Она носит чулки. Сквозь тонкую ткань проступает контур кости. Длинная, чуть изогнутая. Кривая? Нет. Изогнутая. Изгиб — это не дефект. Это форма, которую принимает кость под действием нагрузки. Изгиб — это история гравитации, записанная кальцием. Это дневник ходьбы.