Александр Кузнецов
Священная книга Камбия

Глава

Священная книга Камбия

Глава 1. Вечность, которая стала корой

Как только появилось время, я смутно припомнил, что нечто подобное уже случалось. Первый момент был подобен вечности — никаких событий за эту вечность не произошло, и она была заполнена чистым существованием, лишенным каких бы то ни было качеств. Второй момент тоже был бесконечным, но эта новая бесконечность оказалась уже чуть короче — хотя бы потому, что она была новой, и потому что к ней уже начали прилипать тяжелые, липкие хлопья пракрити — материальной энергии.

Я понял, что дальше время будет постоянно убыстряться, пока не достигнет такой скорости и напора, что случится непоправимое. И хоть до этого было еще далеко, мысль о том, что ускоряющееся падение в шахту самсары уже началось, вызвала у меня странную тоску. Тоска эта была не чистой и возвышенной, а мутной, замешанной на запахе сырой земли, озона и сандаловых благовоний. Я, Ермил Галактионович Камбиев, смутно помнил, что именно этот запах предшествовал моим самым странным кармическим решениям.

Эта мысль не была оформлена в словах — никаких слов он не знал, но, будь они ему известны, он, наверно, выбрал бы похожие. Его бессловесное понимание проникало прямо в суть происходящего. Когда он наконец свыкся со своей неясной судьбой, он был уже бесконечно стар и мудр и спокойно взирал на ускоряющийся поток времени.

И тут в его бытие ворвалось нечто невообразимое. Он вдруг осознал, что имеет границы.

Что существует находящееся внутри него и за его пределами, а сам он заключен в некие рамки, за которые не в силах выйти. Это было непостижимо, но это было реальностью, тем новым законом, по которому ему предстояло существовать. А потом он ощутил, что, кроме границ, имеет еще и форму.

Самым удивительным было то, что всем этим неожиданностям просто неоткуда было браться — у них не было никакого источника, никакого корня, — но они все равно вторгались в его жизнь. Зато привыкать к новому стало легче, потому что время успело сильно разогнаться и все случалось крайне быстро.

— Так, стоп, — сказал я себе, или, вернее, сказала та часть моего сознания, которая отвечала за критическое мышление и которую я за неимением лучшего называл Внутренним Аудитором. — Давай проанализируем вводные данные. Границы есть. Форма есть. Пространства мало. Пахнет... чем-то древесно-терпким. Так, так, так. Это не материнская утроба. Это... желудь.

Но тут возник главный, самый пугающий вопрос. Почему я помню?

Согласно ведической космологии, царство растений — это глубочайший тамас, полусонное существование, где джива (индивидуальная душа) покрыта семислойной броней неведения. Растения не имеют развитого тонкого тела, чтобы хранить память о прошлых жизнях; их сознание — это просто слепая воля к жизни, биохимический алгоритм фотосинтеза и сокодвижения. По всем канонам, моя память должна была раствориться, как сахар в горячем чае, а мое «Я» — схлопнуться до уровня элементарной реакции на гравитацию и влагу.

Но оно не схлопнулось. Я помнил всё. Я помнил, как пахнет штукатурка в новом зале. Я помнил, как скрипят страницы санскритского оригинала «Бхагавад-гиты».

В своей прошлой, человеческой инкарнации, был человеком, который профессионально занимался расширением границ. Я был девелопером. Я сносил леса, чтобы строить «элитные эко-поселки», я поглощал мелкие компании, я выходил на новые рынки. Моя жизнь была гимном экспансии. И вот теперь, в качестве компенсации за эту экспансию, вселенская бухгалтерия, или, если угодно, Ямараджа, начальник отдела кармических взысканий, загнала меня в три кубических сантиметра твердой, одеревеневшей оболочки.

И тут до меня дошел смысл моей кармической аномалии. Я вспомнил, что в прошлой жизни я не просто «спонсировал» строительство кришнаитского храма, как цинично писал в своих мемуарах. Я его строил. Я своими руками месил раствор, я таскал кирпичи, я вкладывал в каждый камень мантру, которую я, в отличие от большинства современных «духовных», читал не в английском переводе, а в оригинале, на чистом, звенящем санскрите. Я годами произносил шлоки Гиты, вкладывая в них не корпоративный пиар, а искреннее, пусть и неуклюжее, усилие.

Это усилие, эта сукрити — духовный кредит, эта вибрация шабда-брахмана (звукового абсолюта), создала внутри моего тонкого тела нерушимый каркас. Санскритские мантры стали своего рода арматурой для моей смрити (памяти). Вселенская бухгалтерия, или Ямараджа, не могла аннулировать эту память, потому что она была оплачена чистым золотом преданности. Меня посадили в дерево за мои материальные грехи и эго, но оставили мне сознание, потому что мой дух уже знал, как читать между строк бытия.

— Ты думал, что строишь храм, а строишь собственную тюрьму? — ехидно прошептал Внутренний Аудитор, его голос звучал прямо в моей семенной кожуре, не вызывая никаких акустических колебаний. — Нет, Ермил. Ты строил храм, но карма решила, что тебе пора самому стать его несущей конструкцией. Ты хотел быть столпом общины? Держи свой столп. Теперь ты будешь стоять. Вечно. И единственная мантра, которую ты сможешь повторять, — это цикл Кребса.

Я попытался возмутиться, но у меня не было ни рта, ни голосовых связок. У меня была только джива — крошечная, перепуганная, но удивительно ясная искра сознания, запертая в темнице эндосперма.

Привыкать к новому стало легче, потому что время успело сильно разогнаться. Прежняя жизнь, начало которой терялось в невыразимом, была очень долгой, но в ней не было ничего такого, о чем можно было бы думать; теперь же происходило многое, но мое сознание успевало только фиксировать изменения, которые стали слишком мимолетными, чтобы затронуть мою настоящую основу. Поняв это, я понял и то, что у меня есть настоящая основа, а осознать ее и значило проснуться.

Но проснуться не получалось. Потому что мой «сон» оказался на редкость липким и тяжелым.

Я пришел в себя и увидел главное — превращения происходили не с самим желудем. Превращалось мое отношение к нему. На самом деле я никогда не покидал первого мига, за границей которого началось время, но, пребывая в вечности, я все же постоянно следил за той причудливой рябью, которую вздымало время на поверхности моего сознания. А когда эта рябь стала больше походить на волны, и порывы времени стали угрожать моему покою, я ушел вглубь, туда, где ничто никогда не менялось, и понял, что вижу сон. Один из тех, что снились мне всегда. Сон по имени «Материальное существование».

Я часто впадал в это забытье и каждый раз принимал его за реальность. Для этого достаточно было просто перенести внимание на колышущуюся границу собственного сознания — на эту проклятую семенную кожуру, на этот перидерм, — и проходящая по ней дрожь немедленно захватывала все мое существо до момента пробуждения.

Мои сны становились все более запутанными и странными. В них я продолжал расширяться, и моя форма усложнялась. Желая познать окружающий мир, я послал в него длинные протуберанцы, которые вскоре наткнулись на препятствие, вынудившее их согнуться и сложиться. Оказалось, что мир моих сновидений тоже имеет границу, и моя тюрьма — или крепость — довольно тесна. Эти протуберанцы были не чем иным, как зачатками будущего корня.

Но самое странное ждало впереди. Однажды я заметил, что постепенно изменился сам способ, которым я ощущаю мир своих снов. Точнее, не изменился, а появился — раньше никаких способов не было. А теперь я стал воспринимать разные качества мира разными частями сознания. Эта способность утончалась и разветвлялась, и постепенно прежнее простое присутствие оказалось расчлененным на ощущения от света, звука, вкуса и касания, которые были просто осколками прежней целостности. Я начал чувствовать влажность. Я начал чувствовать давление. Я начал чувствовать, как меня кто-то несет.

Сон продолжал сниться, и в нем появлялось все больше деталей. Я заметил, что меня закопали.

Да, именно так. Тот фантомный мир, который создавало вокруг меня время, решил, что мне недостаточно быть просто запертым в желуде. Меня нужно было поместить в еще одну, внешнюю тюрьму. Меня поместили в почву.

— О, великая мудрость Упанишад, — простонал я, чувствуя, как тяжелые, влажные комья земли обрушиваются на мою семенную оболочку. — О, великие гуру, которые продавали мне курсы по «заземлению» за пять тысяч долларов! Вы хотели заземления? Вот оно. Тотальное, беспощадное, гравитационное заземление. Никаких тебе «корней в небе», только корни в навозе.

Справа и сверху раздавались никогда не стихающие удары огромного метронома — это дождевые капли били по уплотненной земле. Чуть ниже что-то с шорохом вздувалось и опадало — это дышала почва, переполненная нематодами и грибами. А совсем рядом время от времени начинал бурлить невидимый водопад — это просачивалась грунтовая вода. Этот шум звучал в моем сне постоянно, и я давно не обращал на него внимания. Интерес у меня вызывали другие звуки, которые складывались в длинные красивые последовательности. Иногда это был хруст — это какой-то мелкий жук пытался прогрызть мою оболочку.

— Эй, ты! — кричал я ему мысленно, на чистом, звенящем санскрите. — Ахимса парамо дхармах! Не смей есть мой перикарп!

Жук, разумеется, не слышал меня. Для него я был не вечной частицей сознания, начитантой ведических текстов, а просто калорийным орешком. И в этот момент я понял, что концепция ахимсы — ненасилия — в мире растений работает только в одну сторону. Я не мог ударить жука. Я не мог даже прогнать его. Я мог только стоять (или, точнее, лежать) и терпеть. Это было первое по-настоящему унизительное испытание моей кармы. Я, который в прошлой жизни мог одним росчерком пера уволить пятьдесят человек и лично заложить фундамент для алтаря, теперь был беспомощен перед лицом одного голодного жука-щелкуна.

Все это вместе — звуки, свет, претерпеваемые мной толчки и собранный мной опыт — привело, конечно, к тому, что у меня сложилась безмолвная, но довольно ясная картина мироздания, которую в слова можно было облечь примерно так: я лежал в центре мира, созданного моей привычкой видеть сны, и этот мир имел некое устройство, а за близкой границей порядка и определенности царил хаос, откуда приходили свет, вода и жуки. Сила, необходимая для существования мира — и того кокона, где жил я, и окружающего хаоса, — исходила из центра моего живота через толстый мягкий канат, уплывавший куда-то мне под ноги.

Этот канат был не пуповиной, соединяющей меня с космосом, как у Ивана Кублаханова. Этот канат был стержневым корнем. И уплывал он не в хаос, а в самый что ни на есть конкретный, плотный, перегнойный горизонт почвы.

Что ждало этот мир? Я чувствовал, что быстрое расширение моего тела когда-нибудь прорвет оболочку, отделяющую меня от хаоса, и тогда наступит катастрофа. Но эта катастрофа могла наступить только со сном, а со мной самим, разумеется, ничего произойти не могло, потому что настоящий я, покоящийся в вечности, и был тем единственным, что происходило.

— Бред, — отрезал Внутренний Аудитор. — Настоящий ты сейчас находится в состоянии джива-бхуты, обусловленной души, и он застрял в ксилеме. Твой «покой в вечности» — это просто защитная реакция психики, которая не хочет признавать, что ты стал биомассой. Ты не вечность, Ермил. Ты — органическое удобрение со знанием санскрита.

Я попытался возразить ему, попытался вспомнить шлоки из «Бхагавад-гиты», которые я так любил цитировать, чтобы удержать свое сознание от сползания в растительный тамас. «Насато видьятэ бхавахо...» — начал я мысленно бормотать, выстраивая в уме идеальную, нерушимую геометрию санскритских слогов. «Не существует бытия для несуществующего...»

— Заткнись, — шикнул на меня Аудитор. — Ты сейчас не в Гималаях. Ты в суглинке. Твой «третий глаз» — это апикальная меристема, и она сейчас пытается пробить слой мерзлой земли. Медитируй лучше на то, как не сломать себе верхушечную почку.

Медитировать не получалось. Боль, которая пришла ко мне, была не духовной, а сугубо биологической. Это было давление. Мучительное, тупое, всепоглощающее давление почвы, которая давила на меня со всех сторон. Раньше мне казалось, что я буду бесконечно расширяться, пока не займу собой все существующее пространство, а теперь оказалось, что мир вокруг решил сдавить меня в точку, вернуть все к тому моменту, когда сон, еще безвредный и непонятный, только начинался.

Но я уже не мог исчезнуть. Я был просто не в состоянии поддаться сдавившей меня силе — я мог только страдать и ждать, когда страдание кончится. Страшные спазмы сминали и скручивали меня; это было не сокращение матки, а набухание. Я впитывал воду. Я разбухал. Моя семенная кожура, моя гордая, твердая граница, начала трещать.

— Ага, — злорадствовал Аудитор. — Твоя личная скорлупа трещит. Твое эго, которое ты так тщательно полировал годами, сейчас лопнет, как дешевый пакет из супермаркета. Ты хотел быть «человеком с корнями»? Держи свои корни.

И тут, рядом с той областью моего тела, которой я ощущал давление и влажность, вдруг появился просвет. Тонкая, белая, нежная нить пробила трещину в моей оболочке и устремилась вниз, в темноту. Это был мой первый корень.