Тибетская книга мертвых

© А.В. Марков, составление, предисловие, комментарии, 2026

© Издательство АСТ, 2026

Предисловие

I. Книга, которая не хотела быть книгой

Представьте себе текст, принципиально отказывающийся быть тем, чем его считают. Текст, который на самом деле не является книгой в привычном смысле – его нельзя просто «прочитать» и поставить на полку. Текст, который веками передавался изустно, шепотом, в непосредственной близости от уха умирающего. Текст, само название которого – «Бардо Тхёдол» – означает не что иное как «Освобождение посредством слушания». Заметьте: не чтения. Слушания.

Это, если угодно, первая и главная философская провокация памятника, который на Западе вот уже столетие знают под броским, но несколько вводящим в заблуждение заголовком «Тибетская книга мертвых». Уолтер Эванс-Венц, американский антрополог и теософ, выпустивший в 1927 году первый английский перевод, сознательно выбрал название, отсылающее к древнеегипетским погребальным текстам – расчет оказался безупречным: европейский читатель, воспитанный на романтическом ориентализме, получил ровно ту экзотику, которую жаждал. Но эта маркетинговая удача обернулась концептуальной ловушкой: закрепив за текстом статус «книги мертвых», западная культура почти на столетие заслонила его подлинную природу.

А природа эта парадоксальна до головокружения. «Бардо Тхёдол» – это инструкция, которая должна быть произнесена над телом умершего, чтобы помочь его сознанию сориентироваться в промежуточном состоянии (собственно, бардо) между смертью и следующим рождением. Но – и здесь начинается философия в самом строгом смысле слова – эта инструкция одновременно адресована живым. Более того: только живой, освоивший ее логику при жизни, способен действительно услышать ее в посмертном бардо. Круг замыкается: книга для мертвых оказывается книгой для живых, а граница между жизнью и смертью предстает не онтологическим разрывом, но континуумом сознания.

Тибетская традиция приписывает создание текста Падмасамбхаве – легендарному индийскому учителю VIII века, принесшему буддизм в Тибет. Согласно преданию, он не просто составил текст, но сокрыл его как терма – «сокровище-учение», подлежащее обнаружению в будущем, когда сознание человечества созреет для его восприятия. В XIV веке «кладоискатель духовных сокровищ» (тертон) Карма Лингпа извлек текст из тайника в горах Гампо. Этот сюжет – не просто колоритная деталь тибетской агиографии. В нем зашифрована важнейшая философская интуиция: некоторые истины не могут быть «написаны» в профанном смысле, они должны быть обретены – причем обретены тем, кто уже готов их вместить. Текст не предшествует читателю, а возникает вместе с ним.

II. Драматургия сознания: от ясного света к новому рождению

Структура «Бардо Тхёдол» описывает три ключевых этапа посмертного странствия, и каждый из них представляет собой не столько «событие», сколько модус восприятия реальности.

Первый этап – Чикхай-бардо (бардо момента смерти) – философски наиболее радикален. В момент умирания, когда последовательно растворяются элементы, составлявшие психофизический комплекс личности (земля, вода, огонь, воздух), сознанию предстает то, что текст называет «Ясным Светом Реальности» – изначальной, необусловленной природой ума. Это не свет в буквальном смысле, но метафора чистой осознанности, свободной от двойственности субъекта и объекта. Узнавание этого света как собственной природы и есть освобождение – выход из колеса перерождений. Парадокс в том, что узнавать, строго говоря, нечего: Ясный Свет – это не «нечто», что можно схватить восприятием или мыслью, это сама способность сознавать, лишенная содержания.

Здесь тибетская мысль совершает жест, который европейская философия осмелилась повторить лишь в XX веке, – у Хайдеггера с его различением бытия и сущего, у Витгенштейна с его «о чем нельзя говорить, о том следует молчать». «Бардо Тхёдол» говорит о невыразимом – но говорит прагматически, инструментально, как о том, с чем можно работать. Это не мистическое бормотание, а почти технологическое описание: «Твое сознание сияющее, пустое, неотделимое от Великого Источника Света, не рождается и не умирает».

Однако большинство существ – и в этом антропологический пессимизм текста граничит с его сострадательной мудростью – не узнают Ясный Свет. Испуганное радикальной открытостью, сознание отшатывается и вступает во второй этап – Чёньид-бардо (бардо переживания реальности). Здесь начинается великая феноменологическая драма: сознание, лишенное опоры в физическом теле, порождает миры из собственных кармических отпечатков. Мирные и гневные божества, сияния и звуки, устрашающие видения – все это, настойчиво повторяет текст, как раз проекции самого ума. «Даже боги есть не что иное, как сияние и отражение нашей собственной души», – резюмирует эту интуицию Карл Густав Юнг в своем знаменитом «Психологическом комментарии», который стал для западного читателя едва ли не столь же важным, как сам тибетский текст и поэтому печатается в этой книге.

Здесь тибетская мысль предлагает радикальную феноменологию, в которой исчезает различие между «внешним» и «внутренним». Божества бардо – не объективные сущности, но и не «просто галлюцинации» в редукционистском смысле. Они обладают той реальностью, которой обладают сновидения для спящего, – то есть полной, убедительной, захватывающей реальностью, способной определять судьбу сознания. Юнг, вчитываясь в «Бардо Тхёдол», увидел в этой структуре универсальный процесс индивидуации: встречу сознания с архетипическими содержаниями бессознательного. Более того, он предложил перевернуть порядок чтения: если читать текст от конца к началу, от описания вхождения в материнскую утробу к сиянию Ясного Света, мы получим карту психоаналитического путешествия – от эдипальных содержаний к архетипическим и, возможно, к самости.

Наконец, третий этап – Сидпа-бардо (бардо становления) – описывает процесс, ведущий к новому рождению. Сознание, не сумевшее освободиться на предыдущих стадиях, движимое кармическими ветрами, ищет новое воплощение. Текст подробно описывает видения, предшествующие рождению в одном из шести миров буддийской космологии, – от мира богов до адских сфер. И здесь вновь звучит прагматический императив: даже на этом этапе возможно если не полное освобождение, то хотя бы выбор благоприятного рождения. «Бардо Тхёдол» – это предельно нефундаменталистский текст: он не обещает спасения избранным, но предлагает инструкцию, работающую на любом уровне, доступном данному сознанию.

III. Философский скандал: смерть как эпистемологическая привилегия

Европейская философская традиция, от Платона до Хайдеггера, знает мотив «заботы о себе как заботы о смерти» как условия подлинного философствования. Сократ, ожидающий казни в афинской тюрьме, говорит: философ всю жизнь учится умирать. Но между платоническим melete thanatou и тибетским бардо существует фундаментальное различие. Для Платона смерть – это освобождение души от тела, позволяющее ей созерцать идеи в их чистоте. Смерть, таким образом, эпистемологически продуктивна: умерев, мы узнаем истину, скрытую от нас при жизни телесными помехами.

«Бардо Тхёдол» предлагает куда более провокативную модель. Смерть здесь – не просто снятие помех, но радикализация творческой способности сознания. В бардо ум не столько «видит истину», сколько порождает реальность с невиданной при жизни интенсивностью. Кармические отпечатки, накопленные за бесчисленные жизни, разворачиваются как грандиозное космическое представление, в котором сознание одновременно и режиссер, и зритель, и актер. Проблема не в том, что тело мешает видеть, а в том, что без тренировки ум не выдерживает собственной творческой мощи – пугается своих порождений и бежит в новое воплощение.

Этот ход мысли имеет неожиданные параллели в современной философии сознания. Когда Томас Метцингер, один из ведущих теоретиков нейрофеноменологии, говорит о сознании как о «туннеле эго» – виртуальной реальности, которую мозг создает для организма, – он, сам того не зная, перекликается с тибетской теорией бардо. И там, и там реальность, которую мы считаем «внешней», оказывается конструкцией, а граница между восприятием и галлюцинацией – зыбкой и контекстуально зависимой. Разница, пожалуй, в том, что тибетская мысль делает из этого не теоретический вывод, а практический: если реальность – конструкция, то конструкцию можно перенастроить.

Современные исследования предлагают еще более неожиданные параллели. В недавней работе гонконгских ученых бардо рассматривается как модель для понимания цифровой идентичности – того, что происходит с «я» в виртуальных пространствах, где аватары умирают, аккаунты исчезают, а сознание вынуждено пересобирать себя заново. Это может показаться экстравагантной аналогией, но в ней есть глубокая правда: «Бардо Тхёдол» всегда был текстом о переходе, о лиминальных состояниях, где прежняя идентичность уже невозможна, а новая еще не сформирована. В этом смысле вся наша жизнь – череда бардо: рождение, взросление, кризисы, смена профессий, любовь, расставание, старение.

IV. Западное эхо: Юнг, Лири и пределы интерпретации

История рецепции «Бардо Тхёдол» на Западе сама по себе достойна философского осмысления. В 1927 году, когда Эванс-Венц опубликовал свой перевод, европейская культура переживала глубокий кризис рационализма. Первая мировая война разрушила веру в прогресс, психоанализ открыл бездны бессознательного, квантовая физика поставила под вопрос саму идею объективной реальности. В этом контексте тибетский текст, говорящий о сознании как о творце миров, упал на подготовленную почву.

Карл Густав Юнг, написавший психологический комментарий к изданию Эванс-Венца, включенный в настоящее издание, увидел в «Бардо Тхёдол» подтверждение своей теории архетипов коллективного бессознательного. Но его прочтение было глубоко амбивалентным. С одной стороны, он признавал величие текста и его психологическую глубину. С другой стороны, предостерегал западного читателя от прямого применения восточных практик: «Йога на Западе превращается в гимнастику, а медитация – в технику релаксации», – писал он. Юнг опасался, что встреча западного эго с содержаниями, описанными в «Бардо Тхёдол», может привести не к освобождению, а к психотической диссоциации. Европейское сознание, по Юнгу, слишком слабо укоренено в себе, чтобы безопасно отпустить себя в бардо.

Между юнгианской осторожностью и лириевским радикализмом располагается пространство философского вопрошания: что значит «понять» текст, принадлежащий радикально иной культуре и эпохе? Дональд Лопес, один из крупнейших современных буддологов, в своем исследовании «Тибетская книга мертвых: биография» показывает, что западная рецепция текста была серией последовательных присвоений: Эванс-Венц читал его сквозь теософские очки, Юнг – сквозь аналитическую психологию, Лири – сквозь психоделическую утопию. В каком-то смысле «Бардо Тхёдол» стал зеркалом, в котором Запад разглядывал собственные надежды и страхи, связанные со смертью и трансформацией сознания.