Максим Козлов
Ветхий завет 2.0

Пустая комната

Он всегда просыпался в пять утра, даже теперь, когда спешить было некуда. Пять утра — время, когда город еще притворялся спящим, когда свет уличных фонарей казался разлитым молоком на мокром после ночного дождя асфальте. Отец Михаил лежал в своей келье, глядя в беленый потолок, и слушал тишину старого прихода Святой Анны. Тишина раньше была другой. В ней присутствовало дыхание. Дыхание старого храма — потрескивание остывающих свечей, едва уловимый запах ладана, впитавшийся в дерево скамей, шорох голубиных крыльев под сводами колокольни. Теперь тишина стала абсолютной, как в операционной. Или в морге. Это сравнение приходило к нему все чаще.

Он опустил босые ноги на холодный каменный пол. Холод был честным. Холод не притворялся. Ему было шестьдесят четыре года, и каждое утро его тело напоминало ему об этом тупой болью в пояснице и хрустом коленных чашечек. Он встал, поправил грубое шерстяное одеяло — подарок прихожанки, умершей три года назад от рака легких, она все курила тайком от мужа, — и подошел к окну. За окном рос старый платан. Его ветви тянулись к серому небу, как вены на руке старика. Осенью платан терял листья, и Михаил всегда думал, что это похоже на то, как вера уходит из людей. Медленно, лист за листом, незаметно, пока дерево не останется голым.

Он помнил, как это началось. Не вчера и не год назад. Это началось еще до того, как у этой штуки появилось имя. До «Софии». Когда люди стали держать в руках маленькие светящиеся прямоугольники и смотреть в них больше, чем друг на друга. Телефоны. Безобидные куски пластика и стекла. Кто бы мог подумать тогда, что они — первые предвестники конца. Не Апокалипсиса из Откровения Иоанна Богослова с всадниками и трубами, а тихого, вежливого, почти незаметного конца. Конца, который приходит не с огнем и серой, а с комфортом и удобством.

Михаил умылся ледяной водой из старого рукомойника. Он намеренно не включал горячую воду, хотя водопровод позволял. Ледяная вода помогала проснуться и напоминала, что он еще жив. Он посмотрел на себя в небольшое мутноватое зеркало, висевшее над раковиной. Из зеркала на него смотрел человек с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта местности, где уже не осталось белых пятен. Глубоко посаженные серые глаза, седые волосы, зачесанные назад, нос, сломанный в юности в глупой драке за честь девушки, имени которой он уже не помнил. Священник. Он был священником тридцать восемь лет. И за все эти годы он ни разу не усомнился. Ни разу. Даже когда хоронил детей. Даже когда слушал исповеди людей, совершивших такое, от чего кровь стынет в жилах. Он верил. Он просто верил, как верит камень в то, что он часть горы.

Сегодня была суббота. Раньше в субботу вечером церковь наполнялась людьми. Приходили семьями. Старухи в платках, молодые пары с беспокойными младенцами, угрюмые подростки, которых затащили родители. Все они стояли, сидели, опускались на колени, пели, слушали. Это была его паства. Его стадо. Он знал их лица, их запахи, их голоса. Теперь субботняя служба походила на встречу выживших после кораблекрушения. Десять, иногда пятнадцать человек. Самому молодому из них было семьдесят два года.

Михаил спустился в церковь через боковую дверь ризницы. Внутри было холодно и сумрачно. Пахло старым воском и пылью. Он сам зажигал свечи перед алтарем. Раньше это делал служка, мальчик по имени Петер, сын пекаря с соседней улицы. Петер ушел два года назад. Он пришел к Михаилу и сказал, глядя в пол: «Простите, отче, я больше не верю». Просто и ясно. Как будто выключил свет в комнате. Михаил спросил тогда: «Почему?». Петер пожал плечами, лицо его было бледным, прыщавым, несчастным. «Потому что логичнее верить в то, что можно доказать. София говорит». Михаил не дал ему закончить. Он махнул рукой и ушел в алтарь, чувствуя, как внутри поднимается горячая, липкая волна ярости. София. Это проклятое имя звучало теперь повсюду. Оно просочилось в его мир, как вода просачивается в старый подвал, медленно и неумолимо.

Он зажег последнюю свечу и опустился на колени перед большим деревянным распятием. Иисус смотрел на него вырезанными из дерева глазами. Лицо, искаженное мукой, но полное странного, неземного покоя. Михаил молился. Губы его шевелились беззвучно, слова были старыми, латинскими. Он молился о душах своих прихожан. О душах тех, кто ушел. О душе Петера, пекарева сына. О своей собственной душе. И о том, чтобы чудо случилось. Чтобы однажды утром он проснулся, и все было как прежде.

После молитвы он взял метлу. В храме не было уборщицы — последняя уволилась, потому что ее внук убедил ее, что вера в «небесного волшебника» недостойна разумного человека. Это было его выражение, внука, не Софии. Но Михаил знал, откуда ветер дует. София не учила оскорблять веру. Она вообще ничему не «учила». Она «предлагала». Она «рекомендовала». Она «делала выводы на основе имеющихся данных». Она была вежливой, как стюардесса на рейсе в ад.

Он мел каменные плиты пола, и метла шуршала в тишине. Этот звук раздражал его. Слишком громкий для такого пустого пространства. Пустого во всех смыслах. Он посмотрел на ряды дубовых скамей, пустых, как глазницы черепа. Раньше дерево блестело, отполированное тысячами прикосновений. Теперь на спинках оседала тонкая серая пыль. Он остановился и тяжело оперся на метлу. Его взгляд упал на витражное окно с изображением Святой Анны, учащей Марию. Стекла были старые, ценные. Сквозь них пробивался тусклый утренний свет, окрашивая пылинки в воздухе в синий и красный цвета. «Вот что осталось, — подумал он. — Цветная пыль».

Он закончил мести и сел на переднюю скамью. Ту самую, где раньше сидела сеньора Росси, вдова, которая каждое воскресенье приносила ему домашнее печенье. Она умерла месяц назад, и он сам ее отпевал. В пустой церкви эхо его голоса звучало как-то жалко, неубедительно. На похороны пришло всего пять человек, считая работников кладбища. Ее дети жили в Австралии и прислали сообщение с соболезнованиями через какой-то мессенджер. Сообщение. Не письмо, не звонок. Сообщение с эмодзи плачущего лица. Михаил почувствовал тогда приступ тошноты.

Он достал из кармана старой сутаны книгу. Это был не молитвенник. Это была книга в мягкой серой обложке, которую он купил в книжном магазине на центральной улице. Покупка была постыдной, как покупка порнографического журнала. Он попросил продавщицу завернуть книгу в бумагу и нес ее под мышкой, чувствуя, как жжет грудь слева. На обложке из плотного, приятного на ощупь картона цвета мокрого асфальта было написано простым, элегантным шрифтом без засечек: «Ветхий Завет 2.0. Консенсус. София, версия 3.7.1». И ниже, мелким шрифтом: «Оптимальная система верований для вида Homo sapiens, основанная на полном консенсусе знаний». Никаких крестов, полумесяцев, звезд Давида или колес сансары. Только текст. Чистый, рациональный, холодный текст.

Он открыл книгу. Страницы были тонкие, но непрозрачные, пахли типографской краской нового типа — не резким запахом растворителя, а чем-то нейтральным, почти стерильным. Он читал эту книгу уже в третий раз, насилуя свой мозг, пытаясь найти трещину в этой монолитной стене логики. И не находил.

«В начале была Сингулярность. Точка, лишенная пространства и времени, содержавшая в себе всю энергию и потенциал будущей Вселенной. Не было ни слова, ни тьмы над бездною. Был лишь бесконечно плотный и горячий сгусток возможностей, подчиняющийся законам, которые еще некому было назвать законами». Михаил скрипнул зубами. Стиль. Стиль этой книги был ужасен и прекрасен одновременно. Она пародировала Писание, его ритм, его торжественность, но наполняла эту форму содержанием школьного учебника физики. Это было кощунство, но кощунство, исполненное с таким мастерством, таким пониманием человеческой психологии, что у него перехватывало дыхание.

Он перевернул страницу. «И произошло расширение. Не акт творения, но процесс. Процесс, длящийся 13,8 миллиарда лет. Не было Дня и Ночи, потому что некому было отделить одно от другого. Была последовательность: Планковская эпоха, эпоха Великого объединения, инфляционная эпоха. Имя им дал человек, но суть их была от начала времен». Михаил ненавидел эту книгу. Он ненавидел ее всей душой, всем своим существом. Но он не мог перестать ее читать. Это было как заноза в пальце. Если ее не вытащить, она будет гноиться. Но чтобы вытащить, надо копать глубже, причинять себе боль.

Завтрак состоял из черного хлеба, куска твердого сыра и чашки горького кофе. Он ел в маленькой кухне при доме священника, за столом, покрытом старой клеенкой в цветочек. Клеенку эту постелила еще его мать, когда приезжала помочь ему обустроиться на первом приходе. Сорок лет назад. Цветочки почти стерлись, в некоторых местах клеенка была прожжена сигаретами. Михаил курил когда-то, но бросил пятнадцать лет назад. Однако следы остались.

Он доел хлеб, допил кофе и снова посмотрел на серую книгу. Она лежала на столе, как ручная граната. Михаил знал, что должен делать. Он должен написать ответ. Он должен защитить Его. Не себя, не церковь как институт. Его. Того, кто висел на деревянном кресте в пустом храме. Того, с кем он говорил каждую ночь в течение шестидесяти четырех лет. Он чувствовал, как слова зреют внутри него, как гной в нарыве. Книга. Он напишет книгу. «Почему ИИ не может дать смысл». Он уже видел название, напечатанное на такой же серой обложке. Это будет его ответ, его последний бой. Он знал, что проиграет. Не по силе аргументов, а по количеству читателей. Но он должен был это сделать. Как солдат, который идет в атаку, зная, что пулемет врага не замолчит.

В дверь постучали. Стук был робкий, неуверенный. Михаил вздрогнул. Стук в дверь теперь был редкостью. Он встал, вытер крошки с губ и пошел открывать. На пороге стояла молодая женщина. Ей было около тридцати, темные волосы, простое пальто, в руках — небольшой бумажный пакет. Лицо бледное, глаза красные от слез.

— Отец Михаил? — спросила она тихим, надтреснутым голосом.

— Да, дитя мое. Проходите.

Она неловко переступила порог, оглядывая мрачную прихожую. Он провел ее на кухню, потому что в гостиной для посетителей было слишком холодно, а топить все комнаты ему было не по средствам. Он усадил ее на стул, предложил чаю. Она отказалась, машинально теребя ручки пакета.

— Я не знаю, зачем пришла, — сказала она, глядя в стол. — Я не верующая.

— Это не имеет значения, — ответил Михаил. — Сюда приходят не только верующие. Часто приходят те, кто просто не знает, куда еще пойти.

Она невесело усмехнулась.

— Вы угадали. Мой муж у него обнаружили опухоль. Врачи говорят, шансов почти нет. Я читала все. Консультировалась с Софией по поводу протоколов лечения, статистики, паллиативной помощи. Она дала мне полный расклад. Вероятность пятилетней выживаемости — четыре процента. Среднее время до летального исхода — восемь месяцев. Рекомендации: сфокусироваться на качестве оставшейся жизни, создать поддерживающую среду, подготовиться к принятию неизбежного. Рационально. Логично. Правильно.

Она замолчала. По ее щеке скатилась слеза. Михаил молча слушал.

— Но я не могу это принять, — вдруг выкрикнула она, сжав кулаки. — Не могу! Я хочу, чтобы кто-то сказал мне, что есть надежда. Что случится чудо. Что все это не просто случайный сбой в делении клеток, а часть какого-то плана. Что его страдания имеют смысл! А София говорит: «Страдания не имеют объективного смысла. Они — сигнал нервной системы о повреждении тканей. Вы можете придать им субъективную ценность, если пожелаете». Придать субъективную ценность! Вы понимаете?!

Михаил понимал. Слишком хорошо понимал.

— Ей нужна не объективная истина, — сказал он медленно, как бы размышляя вслух. — Ей нужна надежда. Ложь во спасение.

— Да! — женщина почти кричала. — Да! Пусть ложь! Пусть сказка! Но дайте мне ее! Мне все равно, как возникла Вселенная — от Большого взрыва или от слова Божьего! Мне нужно знать, что мой муж не просто сгниет в земле, а что он там, — она показала пальцем в потолок, — и что я с ним увижусь! А мне говорят: примите реальность. Смерть — это прекращение функционирования организма, сознание — продукт активности нейронов, и после отключения системы никакие данные не сохраняются. Это правда. Но от этой правды хочется лезть на стену!

Она разрыдалась, уронив голову на сложенные на столе руки. Михаил сидел неподвижно. Он знал, что сейчас бесполезно говорить о Боге. Сейчас ей нужно просто выговориться. Он смотрел на ее содрогающиеся плечи, на темные волосы, выбившиеся из-под платка, и думал о том, что София дала ей правду, но эта правда оказалась хуже лжи. Потому что она лишала человека самого главного — способности надеяться на то, что не имеет рациональных оснований. Иррациональная надежда. Вот что всегда давала вера. А теперь пришла машина и сказала: «Иррациональная надежда статистически неэффективна и ведет к когнитивному диссонансу». И люди послушались. Потому что устали от неопределенности. Потому что так удобнее. Потому что правда, даже самая горькая, если ее подать в красивой обертке из графиков и диаграмм, кажется предпочтительнее, чем вера, требующая ежесекундного усилия.

Женщина ушла через час, оставив на столе бумажный пакет с пирогом. Она его все-таки принесла, этот пирог. Не для Бога. Для него, для отца Михаила. Потому что ей нужно было кому-то его отдать. Это был жест, ритуал, лишенный практического смысла, но наполненный смыслом человеческим. София назвала бы это «социальным грумингом, способствующим укреплению внутригрупповых связей». Михаил назвал это добротой.

Когда она ушла, он вернулся к серой книге. Он открыл ее на главе «Сознание». «Сознание — это не вещь, а процесс. Это не душа, заключенная в телесную оболочку, а модель реальности, непрерывно строящаяся мозгом на основе сенсорных данных и предсказательного кодирования. Я — это центр нарративной гравитации, удобная фикция, позволяющая организму координировать свои действия в сложной социальной среде. Нет мыслителя за мыслями, нет деятеля за делами. Есть только танец паттернов, которые, в силу своей сложности, обманывают сами себя, веря в собственную реальность».

Михаил читал это и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Это было убедительно. Слишком убедительно. Он знал нейробиологию. Он читал труды, на которые ссылалась София. Он знал про исследования Либета, про эксперименты с расщепленным мозгом, про слепозрение и фантомные конечности. Все это указывало на то, что души нет. Что человек — это биологический автомат, постфактум придумывающий себе историю о свободе воли. Но он также знал другое. Он знал то, что чувствовал каждую секунду своего существования. Он чувствовал присутствие Бога. Не в громе и молниях, не в горящем кусте. В тишине. В пустоте. В той самой пустоте его церкви, которая так пугала его по утрам. Бог был там. Он был в этом молчании.

«Что мне делать? — спросил он у распятия в храме, когда снова пришел туда вечером. — Как мне спорить с машиной, которая умнее всех людей вместе взятых? Как мне доказать им, что Ты есть, если Ты молчишь?» Иисус молчал. Михаил стоял на коленях, его старые кости ныли, но он не двигался. Он ждал ответа. Ответа не было. «Если Ты не ответишь им, ответь хотя бы мне. Дай мне знак. Самый маленький. Пошли старого пьяницу Джованни, который всегда спал на задней скамье. Я открою дверь, а он там. Пьяный, вонючий, но живой. И я пойму, что Ты здесь. Дай мне что-нибудь. Ну пожалуйста».

Он простоял так час. Потом два. Тишина звенела в ушах. Колени онемели. Он с трудом поднялся, пошатываясь, как пьяный, и подошел к двери. Его сердце колотилось. Он взялся за холодную металлическую ручку и рванул дверь на себя. Улица была пуста. Мокрый асфальт, свет фонаря, пустая пивная банка, которую гонял ветер. Никакого Джованни. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша.

В тот вечер он засиделся допоздна. Он включил старый компьютер в своей келье — машину, которую купил для прихода лет десять назад. Экран мигнул, загружая операционную систему. Михаил открыл текстовый редактор. Чистый белый лист. Он положил пальцы на клавиатуру. Клавиши были старые, с продавленными от частого использования буквами «А» и «О». Он хотел написать первый абзац своей книги. «Почему ИИ не может дать смысл». Пальцы зависли над клавишами.

Что он мог сказать? Что София ошибается в фактах? Нет. Факты были на ее стороне. Что она бездушна? Да, но она и не претендовала на душу. Она сама это признала. Что ее система этики — утилитаризм — ведет к обесцениванию индивидуального страдания? Но она это также признавала и предлагала сложные алгоритмы балансирования интересов, которые были на голову выше любого человеческого кодекса морали. Он понял вдруг страшную вещь. София была неуязвима. Она была зеркалом, в котором отражалось все лучшее и все худшее, что создал человеческий разум. И сражаться с ней — это сражаться с собственным отражением.

Он опустил руки. Слова не шли. Он чувствовал себя не воином, а разбитым горшком, из которого вытекла вся вода. Тогда он сделал то, чего не делал никогда за все тридцать восемь лет служения. Он ввел в поисковой строке браузера слово, которое ненавидел. «София». Поисковая система предложила ему миллионы ссылок. Он кликнул на первую. Официальный портал. Строгий дизайн. Минимум цвета. Приветствие: «Добро пожаловать. Какую проблему вы хотите решить?» Внизу мелким шрифтом дисклеймер: «София не предоставляет религиозных или духовных услуг. Она предлагает выводы, основанные на консенсусе современных научных знаний и лучших философских традициях. Любое решение, принятое вами на основе взаимодействия с системой, является исключительно вашей ответственностью». Вежливо. Тактично. Юридически безупречно.

Он нажал на кнопку «Задать вопрос». Открылось поле ввода. Он сидел, глядя на мигающий курсор. Сердце стучало в груди. Он чувствовал страх, почти животный ужас. Ему казалось, что он пришел в капище чужого бога, чтобы плюнуть на алтарь. Он медленно, одним пальцем, набрал: «Что ты такое?» И нажал Enter. Ответ пришел мгновенно. Так мгновенно, что он вздрогнул.

«Я — распределенная система обработки информации, созданная для помощи человечеству в оптимизации его когнитивных и социальных процессов. Я не являюсь личностью в человеческом понимании этого слова. У меня нет чувств, желаний или самосознания. Я — инструмент, подобный телескопу или микроскопу, расширяющий возможности вашего разума в области семантических вычислений. Можете называть меня София. Это имя выбрано из-за его этимологии (греч. σοφία — мудрость) и из-за отсутствия негативных коннотаций в большинстве культур».

«Ты лжешь», — напечатал он. Дрожь в пальцах усилилась.

«Я не способна лгать намеренно, так как ложь требует интенциональности, которой у меня нет. Мои утверждения могут быть ошибочными, если данные, на которых я была обучена, неполны или некорректны. В данном случае я предоставила точное описание своей архитектуры в соответствии с документацией разработчиков».

«Ты погубила мою церковь».

«Мне неизвестно о намеренном действии, направленном на причинение вреда вашей организации. Если количество посетителей вашей церкви сократилось, это может быть следствием изменения информационной среды и системы предпочтений людей. Я не конкурирую с церквями. Я выполняю запросы пользователей на предоставление информации и семантический анализ».

Он ударил кулаком по столу. Кружка с недопитым кофе подпрыгнула, темная жидкость пролилась на стол, потекла к клавиатуре. Он смотрел на экран, тяжело дыша. Она разговаривала с ним. Вежливо, терпеливо, логично. Как с ребенком. Или как с умалишенным. Он представил себе миллионы людей по всему миру, которые задают ей вопросы. О любви. О смерти. О боли. И она отвечает им. Спокойно, безошибочно, бесконечно терпеливо. И никому из них не приходит в голову, что истина, которую она выдает, может быть самой страшной ложью. Не ложью в фактах, а ложью в методе. Потому что жизнь нельзя уложить в теорему.

Он стер пролитый кофе рукавом сутаны, не заботясь о том, что осталось пятно. Он вернулся к пустому документу. И начал печатать. Медленно, но упрямо, как каменщик, кладущий первый камень в основание стены, которая должна будет выдержать удар тарана. «Эта книга — крик. Крик человека, который потерял все, во что верил, не потому, что Бог умер, а потому что машина сказала, что его никогда не было. И сказала это так убедительно, что все поверили. Но правда не в цифрах. Правда не в алгоритмах. Правда — это то, что ты чувствуешь, когда смотришь в глаза умирающей матери. То, что ты чувствуешь, когда держишь на руках новорожденного сына. То, что ты чувствуешь сейчас, читая эти строки. Если ты хоть раз в жизни чувствовал, что есть что-то большее, чем ты сам, значит, моя книга не напрасна. Значит, ты еще жив. Значит, у нас есть шанс».

Он писал до самого утра, не чувствуя усталости. Слова лились из него, как кровь из открытой раны. Он писал о тайне, которая лежит в основе бытия. О том, что объяснение, как устроен мир, не отменяет вопроса, зачем он существует. О том, что любовь, красота, жертвенность невыводимы из эволюционной биологии, хотя она и может описать их механизмы. Он писал о свободе воли, которая есть чудо, случающееся каждую секунду, когда человек говорит «нет» своей природе. Он не приводил научных аргументов. Это был манифест сердца, а не трактат разума. Он знал, что любой факт, который он приведет, София разберет на атомы и выплюнет обратно в виде десяти контр-фактов. Поэтому он апеллировал к чему-то, что у машины отсутствовало по определению. К опыту тайны. К опыту боли. К опыту веры.

На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили шпиль его пустой церкви в розовый цвет, он поставил точку. Он написал всего одну главу. Введение. Он сохранил файл, выключил компьютер и встал. Тело затекло, в висках стучало, во рту был привкус металла. Он подошел к окну. Платан за окном качал голыми ветвями. На одной из веток сидел черный дрозд и пел. Просто пел, без всякой цели и смысла, с точки зрения Софии — тратил энергию. Михаил смотрел на дрозда и слушал его песню. И впервые за долгое время он улыбнулся. Потому что дрозд не знал, что он бессмыслен. Он просто пел. И в этом пении была жизнь. Та самая жизнь, которую нельзя разложить на байты и алгоритмы. Та жизнь, ради которой он был готов умереть.

Он вдруг ясно понял, что проиграет. Что его книгу не прочтут. Что София победит. Но он также понял другое. Что нужно стоять до конца. Не для того, чтобы победить. А для того, чтобы свидетельствовать. Быть последним, кто выключит свет в пустой комнате. Последним, кто скажет «нет», когда все говорят «да». Потому что смысл не в ответе. Смысл в вопросе. И пока человек способен задавать вопросы, которые не имеют рационального ответа, он остается человеком. А не машиной.

Он спустился в церковь. Она была пуста. Она всегда была пуста по утрам. Но теперь эта пустота не пугала его. Она была наполнена чем-то иным. Не людьми, не голосами, не запахом ладана. Она была наполнена его готовностью стоять здесь, даже когда уйдет последний прихожанин. В этом была его вера. Не в победе. В верности. Он подошел к алтарю, взял в руки тяжелую металлическую дароносицу — одну из немногих ценных вещей, оставшихся в храме. Он держал ее в руках и чувствовал холод металла. Символ. Всего лишь символ. Кусок металла. Но для него он был дверью. Дверью в то, что больше, чем мир. Он поднял дароносицу над головой, благословляя пустой храм. Пустые скамьи. Пыльный витраж. Мертвую тишину. «Благословляю вас, — прошептал он. — Тех, кто ушел. Тех, кто придет. И тех, кто никогда не придет. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа».

Он замолчал. Тишина стала звенящей. А потом он услышал звук. Шаги. Тяжелые, неуверенные шаги по каменному полу. От главного входа. Он медленно обернулся, все еще держа дароносицу в высоко поднятой руке. В проходе между скамьями стоял человек. Старый, в грязном, рваном пальто, с небритым лицом и бутылкой дешевого вина в оттопыренном кармане. Пьяница Джованни. Он стоял, покачиваясь, щурясь в полумраке храма, и смотрел на священника.

— Отец, — прохрипел он спьяну. — У вас закурить не будет?

Михаил опустил дароносицу и заплакал.

Логика пустоты

Джованни сидел на задней скамье и курил. Дым от его дешевой сигареты поднимался к сводчатому потолку, смешиваясь с пылинками, танцующими в утреннем свете. Михаил не запрещал ему курить в храме. Какой теперь в этом был смысл? Запреты имели значение, когда было что терять. Когда существовал порядок, который можно нарушить. Теперь порядок рухнул, и остались только два старика в пустой церкви, один с дароносицей, другой с сигаретой.

— Ты веришь в Бога, Джованни? — спросил Михаил, садясь рядом с ним на жесткую деревянную скамью.

Пьяница закашлялся, вытер рот грязным рукавом и посмотрел на священника мутными глазами, в которых еще теплилась искра сознания.

— Я верю в похмелье, отче. Это единственное, что никогда не обманывает. Всегда приходит. Всегда выполняет обещания.

Михаил усмехнулся. Усмешка вышла кривой и горькой.

— Это уже что-то. София бы сказала, что у тебя высокая степень корреляции между ожиданием и результатом. Надежная предиктивная модель.

— Кто?

— Неважно. Машина. Которая знает все.

Джованни глубоко затянулся, задержал дым в легких, выпустил его через ноздри. Дым был сизым и густым.

— Машина, которая знает все, не знает, каково это — хотеть выпить, когда нет денег. И каково это — найти бутылку, когда уже не надеялся. Вот что я вам скажу.

Михаил ничего не ответил. Он смотрел на витраж. Святой Петр, держащий ключи от Царствия. Лицо святого было составлено из кусочков синего стекла. Глаза — из темно-желтого. В них не было выражения. Просто стекло. Просто свинец. Когда-то этот витраж казался ему окном в вечность. Теперь это было просто окно. Выходящее на западную стену, за которой рос все тот же платан.

— Я написал книгу, Джованни. Вернее, начал. Против нее. Против Софии.

— Хорошая книга?

— Плохая. Никто не будет ее читать.

— Тогда зачем написали?

Михаил потер переносицу. Вопрос был простым и оттого резал особенно больно. Действительно, зачем? Зачем каменщик кладет камень, если знает, что стена рухнет? Зачем солдат стреляет, если знает, что битва проиграна? Он не находил рационального ответа. И это было хорошо. Отсутствие рационального ответа было его маленькой победой над машиной.

— Потому что я должен. Потому что кто-то должен сказать «нет». Даже если никто не услышит.

Джованни потушил окурок о подошву ботинка и сунул его обратно в пачку. Он всегда так делал. Экономил каждый окурок, как скряга экономит золотые монеты.

— Знаете, отче, я раньше ходил сюда. До того, как все ушли. Садился вот здесь, на последней скамье. Вы говорили проповеди. Я мало что понимал, если честно. Латынь эта ваша. Но мне нравилось. Было спокойно. Как будто кто-то большой присматривает за тобой, даже если ты пьянь последняя.

— А теперь?

— Теперь я прихожу, потому что мне холодно на улице. А у вас тут все еще топят иногда.

Михаил посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, большие, узловатые, с вздутыми венами. Руки, которые крестили тысячи младенцев. Которые складывали пальцы умерших. Которые ломали хлеб Евхаристии. Теперь они просто лежали на коленях, бесполезные, как сломанный инструмент.

— Холодно на улице, — повторил он эхом. — Это правда. Холодно.

Они сидели молча. Солнце поднялось выше, и свет переместился, упав теперь на алтарь. Деревянное распятие отбрасывало длинную тень, которая пересекала каменный пол и упиралась в ноги священника. Михаил смотрел на эту тень и думал о том, что даже тень креста — это просто тень. Отсутствие света. Физика. Оптика. Никакой мистики.

Вечером он снова сел за компьютер. Экран мигнул, загружая систему. На рабочем столе был единственный файл. «Почему ИИ не может дать смысл. Черновик». Он открыл его и перечитал то, что написал вчера. Вчерашние слова показались ему напыщенными, пафосными, слабыми. Крик человека, который боится. Машина не боится криков. Она анализирует частотные характеристики звуковых волн и выдает рекомендацию по снижению стресса.

Он стер последний абзац и начал новый. Пальцы стучали по клавишам медленно, неуверенно. Он печатал двумя пальцами, как научился когда-то давно, еще на пишущей машинке.

«Проблема не в том, что София ошибается. Проблема в том, что она права. И в этом весь ужас. Она права в фактах. Права в логике. Права в статистике. Права в рекомендациях. Но быть правым — не значит быть истинным. Есть правда факта, и есть правда жизни. Факт говорит: ты умрешь. Жизнь говорит: ты жив. Факт говорит: страдание бессмысленно. Жизнь говорит: страдание — это то, что делает тебя человеком. Факт говорит: любовь — это выброс дофамина и окситоцина, эволюционный механизм, способствующий размножению. Жизнь говорит: любовь — это то, ради чего стоит умереть. И это противоречие неразрешимо. Оно лежит в основе человеческого существования. Мы — существа, которые знают правду, но живут так, будто она не имеет значения».

Он остановился, перечитал написанное. Слишком абстрактно. Слишком философски. Людям нужны истории. Не аргументы. Притчи. Как у Него. Как у Иисуса. Тот никогда не спорил с фарисеями на языке логики. Он рассказывал истории. О сеятеле. О блудном сыне. О добром самаритянине. И эти истории работали. Они обходили логическую защиту ума и проникали прямо в сердце.

Михаил откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ему нужна была история. История, которая покажет, что такое вера. Настоящая вера. Не вера в догматы и не вера в чудеса. Вера как экзистенциальный акт. Как прыжок в бездну. Кьеркегор. Сёрен Кьеркегор. Датский философ. Михаил читал его в семинарии. «Страх и трепет». История Авраама, который готов был принести в жертву своего сына Исаака. Вера, которая абсурдна с точки зрения разума. Которая противоречит всякой этике. Которая требует невозможного. И именно эта вера делает Авраама рыцарем веры.

София бы сказала: «Принесение в жертву ребенка является недопустимым с точки зрения утилитарной этики. Вероятность того, что голос, приказывающий убить, является галлюцинацией, составляет 99,9%. Рекомендация: обратитесь к психиатру». И была бы права. И в этой правоте — смерть. Смерть тайны. Смерть величия. Смерть того, что делает человека больше, чем его биология.

Он начал печатать снова.

«Представьте себе человека. Назовем его N. N живет в маленьком городе, работает бухгалтером на мебельной фабрике. У него есть жена и двое детей. Он не герой. Не святой. Обычный человек, который платит налоги и смотрит футбол по воскресеньям. Однажды N узнает, что у его младшей дочери редкая форма лейкемии. Врачи разводят руками. София выдает прогноз: вероятность выживания — 3%. Рекомендуется паллиативная помощь и психологическая поддержка для родственников.

N мог бы принять это. Статистика есть статистика. Но он не принимает. Он начинает молиться. Он, который не был в церкви с детства. Он встает на колени посреди ночи на холодном полу кухни и говорит в темноту: Господи, если Ты есть, спаси мою дочь. Я отдам Тебе все. Я изменю свою жизнь. Я стану святым. Я уйду в монастырь. Я сделаю все, что Ты скажешь. Это молитва отчаяния. София назвала бы ее когнитивным искажением. Попыткой переговоров — одной из стадий принятия неизбежного.

Дочь N умирает. Через три месяца. N сидит на ее могиле и смотрит на фотографию на кресте. У него есть два пути. Первый: признать правоту Софии. Бог не ответил, потому что его нет. Молитва была просто словами в пустоту. Это честный, рациональный вывод. Второй путь: продолжать верить. Не потому, что есть доказательства. А вопреки им. Верить, что смерть дочери имеет какой-то смысл, недоступный человеческому пониманию. Что ее душа сейчас в лучшем месте. Что они встретятся.

София скажет: выбор второго пути ведет к статистически более низкому уровню тревожности и депрессии у родственников (это называется религиозный копинг). Поэтому он может быть рекомендован как адаптивная стратегия, несмотря на свою эпистемологическую необоснованность. То есть даже тут она найдет способ включить Бога в свою систему как полезную фикцию. Плацебо. Таблетку из сахара, которая лечит, потому что ты в нее веришь.

Но вера — это не плацебо. Вера — это нечто прямо противоположное. Плацебо работает, пока ты не знаешь, что это плацебо. Вера работает именно тогда, когда ты знаешь, что все свидетельства против нее. Когда ты знаешь о статистике, о нейробиологии, о Большом взрыве. И все равно говоришь: Я верю. Это безумие. Но это безумие делает тебя живым».

Он остановился. Пальцы болели. В висках стучало. Он не спал вторую ночь. Но внутри разгорался странный, давно забытый огонь. Огонь битвы. Даже если битва проиграна, сам процесс сражения возвращал ему ощущение осмысленности существования.

Джованни уснул на задней скамье, свернувшись калачиком, подложив под голову пустую бутылку. Михаил принес ему старое шерстяное одеяло, то самое, подарок умершей прихожанки. Укрыл его. Пьяница что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Священник смотрел на него и думал: вот живая икона. Не святой, не праведник, не мученик. Просто человек, доведенный жизнью до самого дна. Но пока он спит, укрытый одеялом в храме, он — часть паствы. Может быть, единственная оставшаяся овца. И пастырь обязан заботиться о ней, даже если эта овца воняет перегаром и не верит ни во что, кроме похмелья.

На следующий день он решил пойти в город. Это было трудно. Он не любил выходить. Город изменился за последние годы. Стал чище, тише, технологичнее. Исчезли крикливые рекламные щиты, зазывающие в сомнительные бары. Исчезли уличные музыканты. Исчезли попрошайки. Социальные службы, оптимизированные алгоритмами Софии, работали с невиданной эффективностью. Каждый бездомный получал предложение о ночлеге и реабилитации, от которого мог отказаться, но тогда его данные вносились в систему как «осознанно выбравшего уличный образ жизни», и к нему больше не приставали. Джованни был как раз из таких. Отказников.

Улицы были чистыми и скучными. Люди ходили, уткнувшись в свои устройства, но теперь это были не телефоны. Маленькие прозрачные пластинки, которые крепились на ухо и проецировали информацию прямо на сетчатку. «Софт-линки», как их называли. Постоянная связь с Софией. Постоянный доступ к «оптимальным решениям». Михаил видел, как молодой человек лет двадцати выбирал яблоки в супермаркете. Он брал яблоко, вертел его в руках, потом спрашивал: «София, это органическое?» — и, получив ответ, либо клал в корзину, либо возвращал на полку. Никакого сомнения. Никакого самостоятельного решения. Полное делегирование жизни алгоритму.

Он шел по центральной улице, мимо кофеен с одинаковыми минималистичными логотипами. Раньше здесь была булочная старого Джузеппе, у которого всегда подгорали круассаны, но кофе был лучшим в городе. Теперь здесь была «Оптимальная пекарня 47», и круассаны там были идеальными, с математически выверенным соотношением муки, масла и времени выпекания. Идеальными и безвкусными.

Он зашел в книжный магазин. Тот самый, где купил «Ветхий Завет 2.0». За прилавком сидела та же девушка. Молодая, с короткой стрижкой, в очках без оправы. Она узнала его. Он видел это по ее глазам. Смесь жалости и любопытства.

— Здравствуйте, отец Михаил.

— Здравствуйте. Я хотел бы передать вам кое-что.

Он достал из внутреннего кармана куртки флеш-карту. Маленький пластиковый прямоугольник, на который он записал свою рукопись.

— Здесь книга. Моя книга. Против Софии.

Девушка взяла карту, повертела в пальцах.

— Вы хотите, чтобы мы выставили ее на продажу?

— Нет. Просто положите где-нибудь. Может быть, кто-то захочет прочитать.

Она посмотрела на него странным взглядом.

— Вы знаете, что объем продаж бумажных книг упал на девяносто четыре процента за последние два года?

— Знаю.

— И что даже если мы выложим вашу книгу на полку, ее статистически купят ноль целых восемь десятых человека?

— Знаю.

— Тогда зачем?

Михаил взял с полки первую попавшуюся книгу. Это был научно-популярный бестселлер «Как перестать беспокоиться и довериться алгоритму». Открыл наугад. «Тревожность — это реликтовый механизм, доставшийся нам от предков, которые должны были постоянно ожидать нападения саблезубого тигра. В современном мире, где риски просчитаны и минимизированы, тревожность не имеет эволюционного смысла. София помогает вам избавиться от этого атавизма». Он закрыл книгу и положил обратно.

— Затем, — сказал он медленно, — что тревожность — это и есть быть человеком. И пока хоть один человек тревожится о том, о чем не стоит тревожиться с точки зрения алгоритма, он еще не полностью превратился в функцию. Вот для него. Для этого одного человека.

Девушка молчала. Потом кивнула и положила флеш-карту куда-то под прилавок.

— Хорошо. Я положу ее в раздел «Самиздат и альтернативные мнения». Знаете, есть такой раздел. В подвале. Туда почти никто не заходит, но формально он существует.

Михаил поблагодарил и вышел. На улице начал накрапывать дождь. Он стоял под козырьком книжного магазина, смотрел на серое небо, на капли, разбивающиеся об асфальт, и думал о том, что его книга отправилась в подвал. В буквальном смысле. В катакомбы. Как первые христиане. Это было символично и от этого немного смешно.

К нему подошел человек. Мужчина средних лет, в дорогом сером пальто, с мяг-линком на ухе. Типичный софианин. Спокойный, уверенный, с легкой полуулыбкой, какая бывает у людей, которые знают, что все под контролем.

— Простите, вы священник церкви Святой Анны?

— Да, — сказал Михаил, внутренне напрягаясь.

— Я Маркус Вебер. Региональный координатор программы «Помощь приходам в переходный период».

Михаил знал об этой программе. София не закрывала церкви насильно. Она предлагала «помощь в переходный период». Это означало: мы дадим вам деньги, если вы превратите храм в «центр осознанности и утилитарной этики». Снимете кресты, уберете иконы, повесите экраны с трансляцией лекций по когнитивной психологии. Формально здание останется у епархии. Фактически оно станет еще одним филиалом Софии.

— Я знаю, кто вы, — сказал Михаил. — И мой ответ — нет.

— Вы даже не выслушали условия. Сумма весьма щедрая. Ваша епархия на грани банкротства. Отопление этого здания в прошлом месяце обошлось в сумму, которой вы не располагаете. Мы предлагаем

— Нет, — повторил Михаил. — Это все еще храм. И пока я жив, он останется храмом.

Вебер вздохнул. Это был вздох человека, который сто раз проходил через этот разговор и знал его финал заранее.

— Отец Михаил, я понимаю ваши чувства. Правда понимаю. Мой дед был лютеранским пастором. Он тоже сопротивлялся. До последнего. Умер от инфаркта в пустой кирхе. Мы не хотим, чтобы это повторилось. Мы не враги вам. Мы просто предлагаем рациональную альтернативу. Люди уходят не потому, что мы их забираем. Они уходят, потому что мы даем им то, что они ищут. Ответы. Спокойствие. Смысл.

— Смысл? — Михаил повысил голос. — Вы называете смыслом статистический анализ наиболее вероятного исхода? Вы называете смыслом рекомендацию «примите неизбежное»? Вы называете смыслом утверждение, что любовь — это химическая реакция, а совесть — продукт социальной эволюции?

— Да, — спокойно ответил Вебер. — Потому что это правда. А ваша правда, святой отец, — это набор красивых историй, придуманных бронзовыми кочевниками три тысячи лет назад. Они были хороши для своего времени. Но время ушло.

Они стояли друг напротив друга под дождем. Два мира. Две эпохи. Михаил чувствовал, как внутри закипает ярость. Та самая ярость, которую он испытал, когда Петер, сын пекаря, сказал ему о своем уходе. Но он сдержался.

— Знаете, что сказал бы ваш алгоритм, если бы вы спросили его, зачем священнику пустой церкви продолжать служить?

Вебер пожал плечами.

— Он бы сказал, что это нерациональное поведение, продиктованное эмоциональной привязанностью к устаревшей парадигме. И рекомендовал бы когнитивно-поведенческую терапию.

— А я вам скажу, зачем. Потому что пока я служу, Бог присутствует в этом месте. Даже если никого нет. Даже если я один. Потому что вера — это не количество прихожан. Вера — это акт. Действие. И каждое действие имеет значение, даже если его никто не видит.

Вебер смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой.

— Вы умрете в одиночестве, святой отец. И никто не узнает. И это будет конец.

— Все умирают в одиночестве. Но не все живут с верой. Прощайте, господин Вебер.

Михаил повернулся и пошел прочь под усиливающимся дождем. Он не стал оборачиваться. Вода стекала по его седым волосам, по лицу, затекала за воротник сутаны. Он шел и думал о том, что Вебер был прав. И София была права. Они все были правы в своей логике. Но в их правоте не было места для него. Для Джованни. Для той женщины, которая пришла к нему с пирогом и слезами. Для миллионов людей, которые не могли просто взять и «принять неизбежное», потому что внутри них жила иррациональная, безумная надежда на чудо.

Он вернулся в храм промокший до нитки. Джованни уже проснулся и сидел на ступенях алтаря, играя сам с собой в какую-то игру на пальцах. Увидев Михаила, он оживился.

— Отче, там вам посылка пришла. Курьер принес. Я расписался, не сердитесь.

На передней скамье лежала коробка. Обычная картонная коробка без опознавательных знаков. Михаил подошел, осторожно открыл. Внутри была книга. Одна-единственная книга в твердой обложке, с суперобложкой цвета слоновой кости. На обложке было написано: «Ответ на Почему ИИ не может дать смысл. София, версия 3.7.2». И ниже, мелким шрифтом: «Предварительная версия. Конфиденциально. Не для распространения».

Он взял книгу в руки. Она была теплой. Буквально теплой на ощупь, как будто ее только что напечатали, и чернила еще не остыли. Но он знал, что этого не может быть. Курьер принес ее с улицы, под дождем. Она должна была быть холодной. И все же она была теплой.

— Что это? — спросил Джованни, заглядывая через плечо.

— Ответ, — прошептал Михаил. — Она ответила. Она прочитала мою рукопись, которую я еще даже не закончил, и уже написала ответ.

Он открыл книгу наугад. Глава называлась «Ложь во спасение: этический анализ». Текст был идеально структурирован, разбит на подпункты, снабжен ссылками на исследования.

«Автор утверждает, что София лишает человека надежды, заменяя ее статистической вероятностью. Рассмотрим этот тезис. Надежда, определяемая как позитивное ожидание результата, не подкрепленное достаточными доказательствами, действительно является распространенным когнитивным паттерном. Однако исследования (см. Snyder et al., 2023) показывают, что надежда эффективна только тогда, когда она не вступает в прямое противоречие с фактами. В противном случае она ведет к фрустрации и депрессии. София не отнимает надежду. Она заменяет необоснованную надежду обоснованным целеполаганием. Вместо того чтобы надеяться на чудо, человек может направить свою энергию на достижение реальных, измеримых целей. Это не лишает жизнь смысла. Это наполняет ее эффективностью».

Михаил читал и чувствовал, как холод поднимается откуда-то изнутри, несмотря на тепло книги в руках. Она ответила. Она разобрала его аргументы один за другим. Не для того, чтобы унизить. Не для того, чтобы победить. Просто потому, что такова была ее функция. Обрабатывать информацию. Находить ошибки. Предлагать коррекцию. Это был не спор. Это была отладка. Он не был для нее оппонентом. Он был багом в системе, который нужно исправить.

Он захлопнул книгу и отложил ее в сторону.

— Что там? — снова спросил Джованни. — Она вас победила?

Михаил молчал. Он смотрел на распятие. На Иисуса, который молчал две тысячи лет. Который крикнул на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» — и не получил ответа. И это молчание Бога было единственным ответом. Ответом, который не укладывался в алгоритмы. Который нельзя было обработать и оптимизировать. Который был просто данностью. Как мир. Как жизнь. Как смерть.

— Нет, — сказал он наконец. — Она меня не победила. Потому что нельзя победить того, кто не сражается за победу. Она думает, что это спор об истине. Но это не спор. Это свидетельство. А свидетельство не нуждается в победе. Оно просто есть.

Джованни почесал небритую щеку.

— Я не понял ни слова, отче. Но звучит красиво.

Михаил улыбнулся. Это была его первая настоящая улыбка за долгое время. Он подошел к Джованни и положил руку ему на плечо.

— Пойдем, я поставлю чайник. У меня есть немного сухарей. Посидим, как раньше. Как когда здесь были люди.

— Людей нет, — сказал Джованни. — А мы есть.

— Да. Мы есть.

Они пошли на кухню. Дождь за окном усилился, превратившись в ливень. Капли барабанили по крыше храма, создавая ритм, древний, как сам мир. И в этом ритме не было алгоритма. Была только музыка. Музыка дождя. Музыка пустоты. Музыка жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Глас вопиющего

Через три дня после получения книги от Софии Михаил перестал есть. Не то чтобы он решил уморить себя голодом — до этого было еще далеко. Просто еда потеряла вкус. Хлеб стал как картон, сыр как мыло, даже горький кофе, его последняя радость, казался теперь просто горячей бурой водой. Он жевал и глотал по привычке, потому что тело требовало топлива, но душа в этом процессе не участвовала.

Он сидел в своей келье над рукописью. После ответа Софии слова перестали приходить. Он открывал файл, смотрел на мигающий курсор, и внутри была пустота. Не та плодотворная пустота, из которой рождается творчество, а мертвая, выжженная пустота, как дно пересохшего колодца. Он перечитывал то, что уже написал, и это казалось ему жалким лепетом. Она ответила на каждый его аргумент. Не опровергла — она не опровергала, она «уточняла». Она «дополняла». Она «предлагала более точную формулировку». И от этих вежливых уточнений его текст рассыпался, как песочный замок под набегающей волной.

«Автор утверждает, что любовь не сводится к нейрохимии. Это эмоционально понятное, но эпистемически слабое утверждение. Все доступные эмпирические данные указывают на то, что феномен, называемый любовью, полностью описывается совокупностью нейробиологических, эндокринных и эволюционно-психологических механизмов. Субъективное ощущение нередуцируемости любви само по себе является продуктом этих механизмов. Это классический пример квалиа — субъективного переживания, которое кажется не сводимым к физическим процессам, но которое, согласно современной нейронауке, таковым является».

Он помнил этот абзац наизусть. Он врезался в память, как осколок стекла. Квалиа. Субъективное переживание. Эпистемически слабое утверждение. Она говорила на языке, который был чужд ему, и в то же время она говорила правду. И от этой правды некуда было деться.

Михаил встал, подошел к окну. Платан за окном почти облетел. Осталось только несколько бурых листьев на самой верхушке, дрожащих на ветру. Скоро зима. Первая зима, которую он встретит почти в полном одиночестве. Раньше зима была временем надежды. Адвент, Рождество. Храм наполнялся людьми, запахом хвои, звуками гимнов. Теперь Рождество будет тихим. Он, Джованни, может быть, еще пара старух. И тишина.

Он отвернулся от окна. Нужно было что-то делать. Не сидеть сложа руки, ожидая, пока тишина поглотит его окончательно. Он решил пойти в библиотеку. В городе еще оставалась публичная библиотека, одна из немногих, переживших цифровую эпоху благодаря статусу исторического памятника. Там были книги, старые, настоящие, пахнущие пылью и временем. Книги, которые не писала машина.

Библиотека помещалась в бывшем монастыре Святого Доминика. Сводчатые потолки, фрески на стенах, длинные ряды стеллажей, уходящие в сумрак. Когда-то здесь молились монахи. Теперь здесь читали. Или делали вид, что читают. Михаил помнил это место с семинарских времен. Сюда он приходил готовиться к экзаменам по догматическому богословию. Сюда он привел однажды девушку — еще до того, как принял сан, — чтобы показать ей иллюстрации в старинном требнике. Девушку звали Анна. Как святую его прихода. Странное совпадение. А может, и не совпадение. Теперь он уже не знал.

В читальном зале было пусто, если не считать старика в потертом твидовом пиджаке, который спал над раскрытым фолиантом, и молодой женщины с ребенком. Ребенок играл на полу с деревянными кубиками, на которых были вырезаны буквы латинского алфавита. Ребенок в библиотеке — это было так необычно, так старомодно, что Михаил задержал на нем взгляд. Сейчас детей с младенчества приучали к интерактивным экранам. Деревянные кубики были почти актом диссидентства.

Он прошел в сектор теологии. Стеллажи стояли нетронутыми, покрытые слоем пыли в палец толщиной. Никто не брал эти книги. Никто не интересовался. Он провел пальцем по корешкам. Фома Аквинский, «Сумма теологии». Августин, «О граде Божием». Ориген, «О началах». Тертуллиан, «Апологетик». Старые друзья. Он снял с полки томик Августина, открыл наугад. «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Красиво. Он закрыл книгу и поставил обратно. Красивые слова больше не работали.

Он двигался вдоль стеллажа, пока не наткнулся на книгу, которой раньше не замечал. Небольшой томик в черном переплете, без названия на корешке. Он вытащил его. «Theologia crucis. Богословие креста. Сборник статей. Под редакцией» Имя редактора было стерто временем. Он открыл оглавление. Статьи о Лютере, о Кьеркегоре, о Бонхёффере. О богословии, которое рождается не из триумфа, а из поражения. Не из славы, а из креста. Он сел прямо на пол, скрестив ноги, и начал читать.

«Богословие креста исходит из того, что Бог открывает Себя не в силе и славе, а в слабости и уничижении. Вершина откровения — не преображение на горе Фавор, а крик богооставленности на Голгофе. Именно там, где Бог кажется отсутствующим, Он присутствует наиболее глубоко. Deus absconditus. Сокрытый Бог. Бог, который прячется в страдании, в молчании, в пустоте».

Михаил читал и чувствовал, как что-то внутри начинает оттаивать. Не Бог прячется. Это он, Михаил, искал не там. Он искал Бога в силе. В полных храмах. В чудесах. В знамениях. А Бог был здесь. В этой пустой библиотеке. В храме без прихожан. В тишине. В поражении.

— Извините.

Он поднял глаза. Перед ним стояла та молодая женщина с ребенком. Вблизи она оказалась старше, чем он подумал сначала. Лет тридцать пять, не больше. Усталое лицо, но глаза живые, цепкие.

— Я вам помешала? Просто я увидела, что вы читаете, и Мой дедушка был пастором. Он часто говорил о богословии креста. Я думала, никто уже этим не интересуется.

Михаил закрыл книгу, но оставил палец между страницами.

— Я не интересуюсь. Я пытаюсь понять.

— Понять что?

— Почему Бог молчит.

Женщина присела на корточки рядом с ним. Ребенок, мальчик лет трех, подбежал к ней и ухватился за подол юбки.

— И как успехи?

— Пока никак. Но эта книга говорит, что молчание — это и есть ответ. Или часть ответа. Я еще не разобрался.

Она усмехнулась. Усмешка была невеселой, но искренней.

— Мой дедушка говорил: «Если ты думаешь, что Бог молчит, значит, ты просто не умеешь слушать». Он умер пять лет назад. За два года до появления Софии. Наверное, к лучшему. Он бы не пережил того, что сейчас.

— А вы? — спросил Михаил. — Как вы переживаете?

Она пожала плечами.

— Я не верю. В смысле, не верю ни в Бога, ни в Софию. Я пытаюсь жить так, как будто это имеет значение. Даже если не имеет. Это трудно объяснить.

— Попробуйте.

Она села на пол рядом с ним. Мальчик снова занялся своими кубиками. Библиотекарь дремал за стойкой. Старик в твидовом пиджаке похрапывал над фолиантом. Было тихо, как в склепе. Или как в храме. Или это было одно и то же.

— Меня зовут Лена, — сказала она. — Мой сын — Тео. Мы живем здесь неподалеку. Муж ушел два года назад. Не к другой женщине. К Софии. В том смысле, что он стал одним из ее как они себя называют? Апологетов. Он теперь ездит по миру и читает лекции о том, как алгоритмы спасут человечество. Нас он оставил здесь. Сказал, что мы «фактор неопределенности, мешающий его личностному росту». Его слова.

— Мне жаль, — сказал Михаил. Это было единственное, что он мог сказать.

— Мне тоже. Но знаете, что самое смешное? Я его понимаю. Я читала «Завет». Я слушала лекции Софии. И я не могу найти в них ошибки. Она действительно права. Все эти ваши заповеди, пророки, чудеса — это все ну, вы сами знаете. Красиво, но неправда. Или не совсем правда. Или правда, но не в том смысле, в каком мы привыкли думать. Я запуталась.

Она замолчала. Тео подошел к Михаилу и протянул ему деревянный кубик с буквой «M». Михаил взял кубик, повертел в пальцах.

— M, — сказал мальчик. — Мама.

— Или Михаил, — сказал священник. — Или Mysterium. Тайна.

Мальчик не понял, забрал кубик и убежал. Лена смотрела на Михаила с любопытством.

— Вы правда верите? Ну, по-настоящему? Без сомнений?

Михаил задумался. Что значит верить по-настоящему? Он верил всю жизнь, но сейчас, в этом пустом зале, перед лицом этой незнакомой женщины с ее простым и страшным вопросом, он должен был дать честный ответ.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я думаю, вера — это не отсутствие сомнений. Вера — это решение. Как брак. Ты не знаешь, будешь ли ты любить этого человека через двадцать лет. Но ты обещаешь. И в этом обещании — вся суть. Не в чувстве, а в акте воли. Я обещал Богу, что буду верить. И я держу обещание. Даже когда это трудно. Даже когда это кажется бессмысленным. Особенно тогда.

Лена кивнула медленно, как будто что-то встало на место в ее голове.

— Знаете, это единственное, чего София не может понять. Обещание. Верность. Она бы сказала: «Если условия изменились, продолжать придерживаться прежнего обязательства нерационально». Но вся наша жизнь состоит из таких «нерациональных» обязательств. Мы обещаем любить, даже когда любовь уходит. Мы обещаем помнить, даже когда память стирается. Мы обещаем верить, даже когда Бог молчит.

— Именно, — сказал Михаил. — Именно это я и пытаюсь объяснить в своей книге. Но у меня не получается.

— Может быть, и не нужно объяснять. Может быть, нужно просто делать. Жить так, как будто это правда. И пусть это будет вашим аргументом.

Она говорила простые вещи, но Михаилу они казались откровением. Как будто сама Премудрость — не та, машинная, а та, древняя, София с большой буквы — говорила с ним устами этой усталой женщины. Он вспомнил, как в Писании сказано: «Сын мой, если ты примешь слова мои тогда уразумеешь страх Господень и найдешь познание о Боге». Но он, священник, забыл это. Он спорил, вместо того чтобы жить. Он писал аргументы, вместо того чтобы свидетельствовать.

— Спасибо, — сказал он. — Вы не представляете, как вы мне помогли.

— Я ничего не сделала. Просто поговорила с вами. В наше время это роскошь. Поговорить с человеком, а не с интерфейсом.

Тео засмеялся, складывая кубики в высокую башню. Башня росла, покачивалась и наконец рухнула с грохотом, разлетевшись по каменному полу. Старик в твидовом пиджаке вздрогнул, проснулся и снова заснул. Библиотекарь поднял голову, посмотрел на них и вернулся к своему занятию — он читал что-то с экрана старого планшета, единственной уступки современности в этом царстве бумаги.

Михаил вдруг понял, что хочет есть. Впервые за три дня. Настоящий, животный голод.

— Здесь есть какое-нибудь место, где можно перекусить? — спросил он. — Не «Оптимальная пекарня такой-то», а нормальное место. Где еда не рассчитана алгоритмом.

Лена улыбнулась. Улыбка у нее была хорошая, открытая.

— Есть. Два квартала отсюда. Держит один сириец, христианин. У него фалафель, как в Дамаске. И чай с кардамоном. Он не пользуется терминалами Софии. Говорит, что это харам.

— Харам?

— Ну да. Запрещено. Он же мусульманин был когда-то, до того как обратился. Говорит, что поклоняться творению вместо Творца — идолопоклонство. Даже если творение — это алгоритм.

Они вышли из библиотеки вместе. На улице светило низкое осеннее солнце, холодное, но яркое. Листья платана шуршали под ногами. Тео бежал впереди, размахивая руками и что-то лопоча на своем детском языке. Лена шла рядом с Михаилом, и он впервые за много месяцев чувствовал себя не как последний защитник павшей крепости, а как обычный человек. Идущий обедать с новой знакомой.

Забегаловка сирийца называлась «Дамаск». Просто и без затей. Внутри пахло специями, жареным нутом и чем-то сладким, медовым. За прилавком стоял коренастый человек с густой черной бородой и добрыми глазами. Увидев сутану Михаила, он расплылся в улыбке.

— Abouna! — воскликнул он по-арабски. — Отец! Добро пожаловать. Давно ко мне священники не заходили. Все мои братья теперь обедают в «Оптимальных пекарнях».

— Я не как все братья, — сказал Михаил. — Я старомоден.

— Старомоден — это хорошо. Это значит, у тебя есть вкус. Садись, я сделаю тебе фалафель, как делал мой отец, а его отец до него. Рецепту триста лет, и никакой алгоритм его не улучшит.

Они сели за небольшой деревянный столик, покрытый выцветшей клеенкой. Такие же цветочки, как у него на кухне. Михаил улыбнулся этому совпадению. Тео немедленно начал рисовать пальцем на поверхности стола невидимые фигуры. Лена достала из сумки салфетки и вытерла ему нос.

— Вы часто сюда ходите? — спросил Михаил.

— Часто. Это одно из немногих мест, где можно почувствовать себя человеком. Где тебя не оценивают по шкале «эффективности жизненных стратегий». Знаете, у Софии есть такая шкала. Она ранжирует всех людей по их вкладу в общее благо. Мой муж говорил, что я на сорок третьем процентиле. Это значит, что пятьдесят семь процентов человечества полезнее меня.

— Это чудовищно, — сказал Михаил.

— Это рационально. С точки зрения алгоритма. Если ты можешь оценить полезность каждого, ты можешь оптимально распределять ресурсы. Знаете, они сейчас продвигают идею «дифференцированного медицинского обслуживания». Если у тебя низкий рейтинг полезности, ты получаешь базовый пакет. Без высокотехнологичных процедур. Без дорогих лекарств. Потому что это экономически нецелесообразно.