Марк Иванов
Безмолвный брод

Безмолвный брод

Дождь кончился к полудню, но дорога этого не заметила. Сапоги Вальда уходили в грязь по щиколотку, и каждый шаг отдавался жирным чмоканьем, будто земля сосала подошву, не желая отпускать. Он шёл первым — так было заведено: кто меньше всех должен, тот идёт впереди.

За спиной хрипел Гелла, тащил на плече сумку с тем немногим, что они сняли с мёртвых под Вересковым валом. Кольчужное кольцо, два ножа, медный образок неизвестно какого мёртвого бога. Бог не помог хозяину, но Гелла всё равно взял — медь есть медь.

Под Вересковым валом они опоздали к самой сече — пришли, когда всё было кончено, и два дня обирали павших наравне с воронами: распухших, обобранных до них, тех, кому ничего уже не пригодится. Грязная работа, зато живая. На большее их не звали — до этого раза.

Деревенский староста описал работу в десяти словах. Тварь у брода. Жрёт прохожих. Убьёте — заплатим. Монет он отсыпал столько, что Вальд пересчитал их дважды, решив, что обсчитался. Но он не обсчитался: за такие деньги людей не нанимают — людей этими деньгами хоронят.

— За такое золото, — сказал тогда Гелла, взвешивая кошель на ладони, — и работа должна быть на медяк.

Староста не ответил. Старик просто смотрел на них слезящимися глазами, и в этом взгляде не было ни надежды, ни благодарности — только усталость человека, который отправляет на реку уже не первых.

Деревня и сама была как тот старик — доедала последнее. Пока ему отсчитывали плату, Вальд успел разглядеть дворы: отощавшую до рёбер скотину, пустые амбары, провисшие, чёрные от сырости крыши. Брод был единственной их дорогой к торгу — к соли, к железу, к зерну, которого тут давно не растили вдоволь; без брода телеги шли в обход трое суток, и купцы перестали ходить вовсе. Бабы выносили последние медяки, считанные и тёплые от ладоней, и смотрели Вальду вслед, как смотрят на покойника, которому пока везёт ходить.

Дорога тянулась через мокрый лес, и мальчишка — третий из них, имени его Вальд запоминать не стал — не умел молчать. Он болтал всю дорогу: про то, как потратит долю, про девку в каком-то городе, про коня, которого купит, если повезёт. Вальд слушал вполуха. Мальчишка был из тех, кто идёт в наёмники за песнями о наёмниках, и ещё не понял, что песни поют про мёртвых. Был он молод — лет шестнадцать, не больше, — и доспеха на нём не было вовсе, только стёганка не по росту, с чужого плеча. Нож на поясе новый, ещё не знавший крови; мальчишка то и дело трогал рукоять, будто проверял, на месте ли, — так трогают то, чем ещё не научились пользоваться.

— А ты много таких тварей бил? — спросил он у Геллы.

— Тварей — нет, — отозвался Гелла, не оборачиваясь. — Бил людей. Люди дешевле и шумят меньше. — Он сплюнул под ноги. — А за эту, видать, потому и платят как за двадцать человек. Чтоб никто не спрашивал, с чего вдруг так щедро.

Мальчишка хохотнул, будто услышал шутку. Никто не засмеялся.

— Далеко ещё? — спросил он, когда смех завял.

— До реки, — сказал Вальд. — Там брод.