Разрыв душевной ткани. Стихи

Часть 1. Стихотворения до 2013 года

Иголка

Сонный ангел надо мною,

Наклоняясь к тёплой ране,

Хирургической иглою

Шил разрыв душевной ткани…

То ли чёртом сбитый с толку,

То ли просто неуклюжий,

Обломил, шельмец, иголку.

Остриё запало в душу…

Там, на кончике игольном,

Боль и свет собрались клином.

Хоть в костёр – плевать, что больно,

Лишь бы к свету – всё едино!

Вот живи теперь, как хочешь!

Извелась душа по свету.

Разболится – нету мочи,

Не болит – так жизни нету…

Искание

Зимний дождь затяжной, точно как наважденье –

Сбой системы в моём воспалённом мозгу.

Тем не менее льёт. Выхожу тем не менее,

За порог и, скользя на слежалом снегу,

Ухожу за предел болевого порога,

Где всё – только игра, где, смиряясь с тоской,

Прозреваю игру как движение к богу,

А движение к богу как высший покой…

Что ж я сам себе вру? Что ж услужливый разум

Силлогизмы подводит под нужный ответ?...

Одиночество – бездна моя, этим разом

Я тебя разглядел и увидел, что нет

Ничего, кроме мысли моей безответной!

Точно в детстве, со свечкой блуждая в ночи,

Дальний свет увидал и пошёл, только свет мой

Обернулся в стекле отраженьем свечи.

Точно так же, однажды добравшись до края,

Встретив нечто, иное всему на земле,

Я над ним рассмеюсь, потому, что узнаю,

Это будет моё отраженье в стекле…

Вот ведь как всё смешно и нелепо.

Но всё же это вызов судьбы. Принимая его,

Я встаю, всякий раз вылезая из кожи,

Даже пусть на остатках себя самого.

Апрель

«Ничего, скоро май – там, глядишь, потеплеет», –

Приговаривал дед… Жаль его: мне то что,

А вот он, как апрель, так, бывало, болеет,

Зябко хохлится, кутаясь в полупальто.

Жмётся к печке-голландке, где тяга печная

Заунывно поёт на еловых дровах.

Жар стремится наверх, дымоход пробивая,

С тем, чтоб кануть в студёных апрельских ветрах…

…Вот и ныне апрель – тут зима помирает,

А он мочится в белую простынь её.

Вот ведь сволочь какая, ужели не знает,

Как ей больно, как страшно ей небытиё.

Но случается, континентальные осты

К нам заносят нездешних высот синеву

Небосвода… И сразу же всё не по росту –

Сразу тесно в условностях слов естеству.

Просит броситься в эту бездонную просинь

Сквозь убогий насад городских тополей…

… А давно ли плаксивую рыжую осень

Называл я сестрёнкою старшей своей,

И угрюмо глядел, как распутный ветрюга

Задирал ей подол листопада. А сам

Ревновал я её, не жену, не подругу.

Так, пожалуй, любовниц ревнуют к мужьям,

Не имея к тому ни малейшего права…

Но не я ли, блуждающий в рыжих кудрях,

С нею путался за полночь – эка забава!

Только в прошлом всё – ныне апрель при дверях,

Ближе к выходу. А это значит, всё ближе

Запах прелой помойки и свежесть листвы,

Ярость первого ливня, горячие крыши,

Привкус корюшки в жестком дыханье Невы.

Дежавю

Собирались, не глядя друг другу в глаза,

В комнатушке прокуренной, с мутным окном

На Обводный канал, выползавший из-за

Засыпавшего автовокзала. Потом

Четверть часа молчали и, глядя в окно,

Напряжённо курили – не шёл разговор…

Время просто зависло. К тому же оно

Стало липким… По счастью, залязгал затвор

На двери, и с одышкою кто-то вошёл…

Чей-то голос сказал: «Не пора ли к столу?»

У кого были стулья, садились за стол,

Остальным предлагалось сидеть на полу.

Пили молча – никто не хотел говорить,

Как никто не хотел вспоминать про вчера…

Мы считали: так лучше... И что, может быть,

Лучше вовсе молчать да курить до утра.

О вчерашнем – ни слова! Вот только оно

Всё равно проступало постыдным пятном

Через наше молчанье. И это пятно,

Отражаясь в глазах и движеньях, на всём

Оседало бессмысленной вялой тоской...

Но от водки уже начинался приход –

Стало не веселей, но развязнее. В той

Обстановке казалось уже, что вот-вот –

И отпустит... Тут Мелкий свалился под стол,

Взвизгнул жалобно, засеменил в закуток,

С явной целью – загадить заплёванный пол.

Дядька поднял его и погнал за порог...

Улыбнулись... Но скоро улыбка сошла –

Разом поняли: время направилось вспять,

То есть происходившее с нами вчера,

Повторялось. И, следовательно, опять,

И опять, и опять повторится весь круг

С апатичной направленностью в никуда...

… Не достало у нас даже сил на испуг –

Просто приняли – ЭТО уже навсегда –

Нам всегда собираться, не глядя в глаза

В этой про̒клятой комнате с мутным окном

На Обводный канал, выползавший из-за

Засыпавшего автовокзала...

Похмельный сон

Мне хреново спалось, да привиделся сон –

Стародавнее время под знаком беды.

Как попы да князья собрались на поклон

С челобитными к хану великой Орды...

Оскудела земля, опаскудился люд...

Малахольному руки свернули назад,

Да свои же его – к басурманам на суд!

Видно, крал-воровал... Верно, сам виноват!

Уж, как кнут лютовал на костлявой спине!

Аж по-бабьи совсем верещал мужичок...

Кнут не трогал меня – так с чего же он мне

От плеча красной строчкою спину ожог?

Да ужели ж возможно, чтоб через века,

Через весь этот бред, через муторный сон

Я стал попросту болью того мужичка,

Ровно страхом моим мне представился он?

Но пульсирует боль, аж желтеет в глазах.

Это жёлтая степь, где на полном скаку

Чёрный всадник, свернувшийся на стременах,

Целит саблей меня, ждёт, что я побегу...

Кабы мне устоять – отвернул бы коня...

Да чего там гадать то – была не была!

Свистом сабли слегка полоснуло меня,

Да шарахнулся конь – сабля мимо прошла...

… Я проснулся в холодном похмельном поту...

Чёрный всадник вернулся? – Не в этом беда,

А беда наша в том, что не чая беду,

Опаскудились мы, равно как и тогда.

Фруктовый роман

"Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок…" (народная мудрость)

Знойный полдень рыночной прохладой

Оттенялся… Здесь, в гнездовье мух,

Общей страстью, как сестру и брата,

Нас объединил фруктовый дух…

Ты, возможно, большего хотела…

Я всё больше к дыням тяготел,

Грязно домогаясь только тела

Сочной дыньки, высшего из тел!

Всё случилось как-то, между делом –

Обожрались! Впали в забытьё…

Выбелилось солнце фруктом спелым,

Как глазное яблоко твоё.

…Впрочем, после утреннего стула

Мы расстались – кончилась глава…

Ну зачем ты только отрыгнула

На меня невкусные слова?

Ныне пишешь то, что завдовела –

Сызнова съедобен, снова мил…

Милая, прости, мне нету дела:

Кажется, я дыньки разлюбил,

И сегодня в рыночной прохладе,

Поминая тот фруктовый вздор,

Копошась в бахче и винограде,

Всё же выбираю… помидор!

Помидор мясистый – мало крови,

Точно сердце чопорной вдовы…

Так, вгрызаясь в этот орган вдовий,

Выплюну тебя из головы!

Камланье

То осень чёрная, то белая зима.

Их тяжба длилась в продолжение двух суток.

И плыл в нетрезвом положении ума

Рассудок…

А мне всё виделось, как года через два

Войду домой… И вот тогда без всякой меры

Напьюсь любви от двух криниц – от естества

И веры…

Ещё казалось, что вернувшимся извне

Всё полной мерой воздаётся, как награда…

Так верил я… Да только верить было мне

Не надо…

А всё с того, что в госпитальное окно

Унылой веткой достучалось в подсознанье

Зимы и осени хмельное, как вино,

Камланье…

Ветеранам

Что же видится-помнится вам, старики,

Когда за полночь долго не спится?

Или память опять собирает полки,

Воскрешая знакомые лица?

А быть может, безмолвье отдельных квартир

Отзывается эхом разлуки –

Если дети не пишут, и через ОВИР

Врассыпную разъехались внуки…

Но всё также по-прежнему кружит для вас,

Развеваемый всеми ветрами,

Той победной весны удивительный вальс

Пролетевший над госпиталями;

Над разбитым обозом в дорожной пыли,

Над руинами всякого зданья...

Этот вальс мы от вас перенять не смогли.

И за это нам нет оправданья.

И за то, что не помним всех ваших имён,

И за то, что живём без отваги,

И за то, что поверх ваших красных знамён

Водружаем рекламные стяги.

Нынче время не то – нынче воздух больной,

Нынче доллар объявлен мессией...

Вы спасали Россию кровавой ценой –

Мы тихонько торгуем Россией.

Двуединство

Отчего же непременно

все случается так сложно?

Отчего же непременно

с незапамятного дня

Ты приходишь внутривенно –

я ловлю тебя подкожно,

Ты приходишь внутривенно

и вживляешься в меня!

В череде перерождений,

ненавидимы друг в друге,

В череде перерождений

нам расстаться не дано.

Мы – взаимоотраженье:

в двуединстве этой муки –

Лишь взаимоотраженье,

различённое ОДНО!

Выгрызая во мне дыры,

ты меня находишь славным,

Выгрызая во мне дыры,

обретаешь свой объем;

Но моим сокрыто миром,

и одно уж то забавно,

Что моим сокрыто миром

обитание твоё:

Если деревом ты станешь,

не расстанешься со мною...

Если деревом ты станешь

по весне в моём саду,

Ветви сквозь меня протянешь –

я приду к тебе пилою...

Ветви сквозь меня протянешь –

топором к тебе приду;

Станешь ты утробной болью –

обернусь истошным криком...

Станешь ты утробной болью –

сиплым смехом обернусь...

Этой странною любовью

мы продлимся многолико,

Этой странною любовью –

этой ненавистью дикой –

Этой странною любовью

от себя к тебе продлюсь...

Фотография

Вот фотография – крушенье –

Моей судьбы системный сбой…

Тебя там нет! Там есть мгновенье,

Не пережитое с тобой:

Там тень крыла стремит движенье

Сквозь толчею воды рябой

На тень мою, на тень мгновенья,

Не пережитого с тобой.

Вот так вот – сумеречной тенью

Стою согбенный пред судьбой.

То мой поклон, поклон мгновенью,

Не пережитому с тобой…

Уже исчерпаны сомненья…

Уже готов… Уже другой…

… Я помню каждое мгновенье,

Не пережитое с тобой!

Дом

На большой среднерусской равнине

Я не видел дорог в небеса...

То бетонкой, то чавкая в глине,

По просёлочной через леса;

Мимо сёл, мимо брошенных пашен,

Где уже не растёт ни шиша,

Между странных ангаров и башен

Среднерусская бродит душа.

Скособочилась, точно на плечи

Тяга к небу и тяжесть земли

По взаимному противоречью

Непомерною ношей легли.

Ей, земной, небо несоразмерно,

Ей, небесной, земля не под шаг.

Оттого и звенит она нервно,

Только всё не о том и не так...

Разыграется в россыпях звона,

Заглушая стенанье о том,

Что ещё до рожденья притона

Жил в душе неродившийся дом…

Образ дома ей словно иконка –

Знает милая: он не спасёт...

Но убитого ею ребёнка

До конца на груди понесёт.

Всё одно в протяжении странствий

Ищет домик... Да что о пустом?

В плотном информативном пространстве

Ей нигде уже больше не дом.

Разбазарила силы дурёха,

Заплутав в обаятельной лжи...

В никуда отлетает эпоха

Безалаберной нашей души.

Но однажды кому-то приснится

Светлый терем... И в это жильё

Камнем бросится странная птица –

В деревянное счастье своё.

Дорожное размышление

Снег ночной, дороги укрывая,

Искорками крошится с луны...

Бесполезно поджидать трамвая –

Даже пешеходы не видны.

Ладно уж, добраться всяко можно.

Дохромаю как-нибудь к утру...

Только жаль, что так неосторожно

Вечер разменял на мишуру.

Радость оказалась недотрогой –

Ну, её! Скажу себе: «Окстись».

Ночка ляжет сказочной дорогой

С тем, чтоб утром в двери поскрестись...

Хватит флиртовать с фригидной Невкой –

Пискарёвским разойдусь с Невой,

Выскребусь из города за Ржевкой,

Дальше – зимним лесом, по прямой.

Только если задеревенею,

С полпути уткнувшись в снег ничком,

Вот тогда я круто пожалею

То, что как-то всё не целиком...

Так живём: вполсилы и в полстрасти –

Истого размаха лишены...

Даже снег для нас и тот – отчасти:

Искорками крошится с луны.

Поэзия

Поэзия приходит в этот свет

На зов неизлечимого желанья...

Очередной рождается поэт,

Не ведая, что призван на закланье.

Он станет блеском стали на ноже

Вальсировать, безумием охвачен...

Но в тридцать лет он траченный уже…

А в тридцать пять – он безнадёжно трачен!

А дальше всё – излом, износ души

До полного безмолвия: ни страха,

Ни боли, ни любви... И лишь в тиши

Сухого сердца ожидает краха

Мир без иллюзий. Все слова пусты...

Склонившись над своими же стихами,

Он ощущает приступ тошноты

И рвёт на них порывисто, толчками

Из глубины нутра. Не по нутру

Ему слова. Поэзия отныне

Не более чем призрак; На ветру,

Тень бабочки в арктической пустыне...

Спроси его о чьих-нибудь стихах –

Он, разве что, посмотрит виновато

С растерзанной улыбкой на губах

И враз поймёшь: вот этого не надо!

Не нужно слов...Но тот, кто камертон

Беззвучных крыльев бабочки в ледовом

Безмолвии услышать сможет –

он,

Сам обернётся воплощённым словом.

И не в строку, но в линию судьбы,

Поэзию вменяя за основу,

Судьбу, как лошадь вздёрнет на дыбы,

Тем полной мерой искупая слово.

Вобрав в себя системы и миры,

Он разобьёт и воскресит их снова,

Переиначив правила игры

По-своему – по духу и по слову.

И что с того, что слишком мало лет

Отмерено на это? В оправданье

Поэзия предъявится в ответ

На зов неизлечимого желанья.

Иваныч

Забудь, Иваныч, про пшеничные поля!

Вообще забей, что здесь была твоя земля!

Кто обокрал, кто прикупил – уже не суть.

Тебе не выжить с этой памятью – забудь!

Тебя всё меньше. Всё слабей твои черты

В среде потомков ленинградской лимиты,

Среди порталов интернета и среди

Бомжей усталых с безнадёгою в груди…

Прости, Иваныч! Всё я помню – не забыл

Домишко скромный и размах имперских крыл!

Ну не дури, старик, вставай! Начнём с нуля!

Мы вспомним вместе про пшеничные поля…

К Петербургу

Нет, Петербург, меня не обольстит

Твой бледный лик в убранстве новогоднем…

Видал я этот «…строгий, стройный вид»,

Мосты твои, подобно старым сводням,

Связующие судьбы островов

В единую судьбу большой утробы.

Сквозь метрополитен, в десятки ртов

Сосущей живностную массу, чтобы

Существовать. И это существо

И был мой дом?! Нет, мне здесь не по нраву –

Ты стал всеяден! Более того,

Харчишь, дурак, холодную потраву

С чужой руки. Нет, Петербург, молчи!

Ведь ты же сам учил меня когда-то

Мелодии своей – когда в ночи

По первоснежью улиц Ленинграда

Бродил, открыто улыбаясь львам,

Мяукавшим мне с каждого фасада…

И падал снег, и в такт моим шагам

Стучалось в ноги сердце Ленинграда,

Мелодией…

Как вдруг из-под ноги

Ты, Петербург, котёнком, тёплым шаром

В ладони прыгнул! – Оборвав шаги

Держал тебя предновогодним даром…

Вот видишь – помню. Только всё одно,

Мне нету места в городе уснувшем…

Твоим мостам, как видно, не дано

Соединить меня со мной, минувшим.

Над Ладогой

... Ах какой на Ладогой играл закат!

Над распадком деревце в скалу вжилось...

Я «на раз» прощаюсь – не гляжу назад,

А сейчас, смотри-ка ты, припомнилось.

Светлая тревога, а вослед за ней

Видится в неясном представлении –

То ли блики вёсел чередой огней,

То ли свет дробится на волнении…

Тёплой мягкой лапой пережиток лет

Прикоснулся к сердцу, говорящему...

Отчего прошедшему глядим вослед?

Почему не верим настоящему?

Стихи о жизни...

Стихи о жизни – грустные стихи:

Мы жили... Мы любили... А в итоге –

Осталось только пение строки:

Поэзию спалили по дороге.

Мы – это те, кто разлюбил слова,

Изжив в себе стенанья и упрёки

До бессловесной сути естества,

До голой сути выхолостил строки.

Так что не ждите пафосную высь,