Павел Кондратьев
Аукцион реальностей

АУКЦИОН РЕАЛЬНОСТЕЙ

роман в духе Роберта Шекли

Оглавление

Синопсис

Аннотация (для обложки)

Действующие лица

Глава первая. Дешёвый метр

Глава вторая. Президент на сутки

Глава третья. Охотники за Ощущениями

Глава четвёртая. Швы Реальности

Глава пятая. Президент Кольдвена

Глава шестая. Бунт Охотников

Глава седьмая. Саммит Часов

Глава восьмая. Возврат сделки

Глава девятая. Заповедник Эдгара

Эпилог. Читатель на высоте одиннадцати тысяч метров

Действующие лица

● Эдгар К. Минц — мелкий чиновник, обладатель самого дешёвого в округе Реальность-метра; герой, который побеждает именно тем, что ничего особенного из себя не строит.

● Вальдо Прим — начальник Эдгара, профессиональный Лицедей, спьяну обронивший код доступа к Аукциону.

● Сенатор Кресс — куратор Комитета Реальности; циник, который постепенно перестаёт быть циником по мере того, как система трещит.

● Президент Аструма — коллекционер чужих боевых слепков, ищущий остроты, которой не даёт спокойное правление.

● Освальд Пеппин — незадачливый президент Кольдвена, купивший «уверенность победителя» и обнаруживший, что за неё расплачиваются не деньгами.

● Тэдди Малкович и Гросс — Охотники за Ощущениями, добывающие чужие переживания законными и не очень способами.

● Архивариус — хроникёр Вердант-7, автор книги, которую вы держите в руках (в буквальном смысле — см. эпилог).

Глава первая. Дешёвый метр

Реальность-метр Эдгара К. Минца показывал 4,2 условных единицы — примерно столько же, сколько стоила подержанная кофеварка в его квартале. Об этом ему сообщали не реже раза в день: метр висел на запястье и мигал тусклым жёлтым светом, каким на Вердант-7 принято было обозначать «ничего выдающегося, проходите».

Правила этого рынка были простые, хоть и звучали дико для непривычного уха. Всё, что человек считал правдой о себе и мире — воспоминание, убеждение, кусок идентичности, — можно было снять нейросканером, упаковать и продать другому, который наденет это на время или навсегда. Метр показывал не деньги на счету, а то, насколько чужой опыт или влияние человека годятся на продажу: чем выше цифра, тем больше в тебе такого, за что готовы платить. У Эдгара цифра была почти нулевой — и он один из немногих на планете, кого это устраивало.

Эдгар работал в Департаменте Учёта Незначительных Совпадений — учреждении, придуманном, кажется, специально для того, чтобы у вселенной было куда девать людей вроде него. Целыми днями он сверял бланки, в которых сообщалось, что где-то на планете два человека одновременно подумали об одном и том же коте. Это считалось важным: совпадения, если их вовремя не зарегистрировать, имели свойство накапливаться и портить местную статистику вероятностей.

Босс Эдгара, Вальдо Прим, был Лицедеем — человеком, чья реальность стоила примерно как небольшая космическая верфь. Вальдо мог на сутки стать шахтёром, королём или горюющей вдовой, а затем вернуться в собственное тело таким же чистым, каким уходил. Именно за эту способность — прожить чужое и не запачкаться — ему платили гонорары, от которых у бухгалтеров начиналась нервная сыпь.

В тот день Вальдо был не то чтобы пьян — скорее, слишком щедро одолжил у себя вчерашнего немного благодушия — и по ошибке передал Эдгару личный код доступа к Великому Аукциону Реальностей.

— Подержи, — сказал он, роняя карточку куда-то в район папок для входящей корреспонденции. — Только не открывай. Там сегодня три президента продают национальные пакеты. Не наше с тобой дело.

Эдгар кивнул. Потом посмотрел на карточку. Потом — на свой метр, показывающий те же унылые 4,2. Потом вспомнил, что сегодня у него нет никаких планов, кроме варёной картошки на ужин, и решил, что один аккуратный взгляд одним глазком ещё никому не вредил.

Экран аукциона развернулся прямо над его столом голубоватой дымкой. По центру шли главные лоты: «Реальность Великой Мирной Державы» — от президента Кольдвена, «Непобедимая Экономика» — от президента Аструма, и почему-то отдельным пунктом — «Наши Женщины Самые Прекрасные во Всех Секторах», выставленный третьей стороной, чьё имя аукцион деликатно скрывал звёздочкой.

Ниже, в разделе для частных лиц, шла мелочь, на которую Эдгар обычно не смотрел, но сегодня почему-то задержался взглядом: «Реальность Счастливого Детства (без отца, отдельная скидка)», «Искреннее Возмущение В Пробке — партия из сорока минут, идеально для тех, кому нечем оправдать утреннее опоздание», «Первая Любовь, Слегка Потёртая, но Ещё Пахнет Сиренью» и почему-то очень популярный сезонный товар «Твёрдая Уверенность, Что Отпуск Того Стоил» — судя по счётчику продаж, брали влёт, особенно в понедельник утром.

Внизу, в самом хвосте списка, обнаружился пустой слот. Система вежливо предлагала: «Хотите выставить лот?»

Эдгар хмыкнул. Ему нечего было продавать — ни воспоминаний, за которые кто-то заплатил бы, ни убеждений, которые стоило бы упаковывать. У него была ровно одна реальность: усталый человек тридцати восьми лет, который проверяет бланки про совпавших котов, ест картошку и не верит, что что-либо в этой вселенной по-настоящему изменится к лучшему.

Он ввёл название лота — просто чтобы посмотреть, что будет.

«Реальность обычного человека, который ни во что особо не верит»

Система на секунду зависла — так зависает официант, когда ему заказывают воду вместо вина. Затем она вежливо уточнила:

Оценочная стоимость лота уточняется. Пожалуйста, ожидайте.

Эдгар пожал плечами и отправился варить картошку.

Когда он вернулся, экран мигал уже не жёлтым, а тревожным алым — цветом, каким на Вердант-7 обозначали события, которые бухгалтеры называли «нештатными», а поэты — «историческими».

Его лот собрал одиннадцать тысяч заявок за четыре минуты.

Не успел он это осмыслить, как в дверь его отдела — обычно туда стучались только курьеры с новыми бланками — постучали дважды, коротко, по-деловому. Вошёл человек в костюме на два размера дороже своей должности и представился помощником сенатора Кресса.

— Гражданин Минц, у нас небольшая техническая формальность. Ваш лот временно приостановлен для проверки подлинности.

— Проверки чего? — не понял Эдгар. — Там нечего проверять. Я правда ни во что особо не верю. Можете хоть под присягой спросить.

— Именно это нас и смущает, — вежливо ответил помощник, глядя мимо него, как смотрят на разлитый на ковре кофе. — Одиннадцать тысяч заявок — это подозрительно много для... честного товара.

Эдгар откинулся на спинку стула — старого, скрипучего, казённого — и впервые за много лет позволил себе усмехнуться так, как усмехаются люди, которым внезапно нечего терять.

— Значит, вас смущает не то, что я соврал, а то, что не соврал, — сказал он. — Занятная у вас работа.

Помощник ничего не ответил, потому что ответить было нечего, и молча вышел, унося с собой ощущение, что маленький человек за казённым столом почему-то не выглядит маленьким.

Глава вторая. Президент на сутки

На Вердант-7 давно заметили: власть портится быстрее всего, если её пробуют дольше суток. Поэтому ещё три поколения назад ввели Институт Ежедневного Президентства — систему, которой все гордились как образцом демократии, хотя на деле это была просто ещё одна форма аренды.

Каждое утро в шесть по столичному времени любой желающий мог подать заявку и, если повезёт с жеребьёвкой, к обеду уже сидел в кресле, подписывал указы и произносил речь с балкона. К полуночи его снимали, благодарили, вручали памятную открытку «Я БЫЛ ГОЛОСОМ НАРОДА (24 ЧАСА)» и отправляли обратно — торговать креветками, чинить трубы или, как в случае Эдгара, сверять бланки про совпавших котов.

Идея была красивая: раз править может каждый, значит, никто не держится за власть слишком долго, чтобы её испортить. На практике всё вышло иначе. Потому что настоящую политику — договоры, войны, распределение ресурсов — вела не чреда однодневных президентов, а постоянный Комитет Реальности, который эти жизни попросту не трогал.

Комитету было выгодно, чтобы у людей менялся не курс страны, а собственное самоощущение. Каждому свежему президенту перед вступлением в должность выдавали не только ленту и кресло, но и небольшой пакет — «Реальность Лидера», стандартный, экспортный, с гарантией. Три часа уверенности, что твоё мнение важно. Пять часов ощущения, что народ тебя любит. И обязательное послевкусие: лёгкая грусть в момент, когда лента снималась, — чтобы завтрашний соискатель охотнее подавал заявку.

Побочные эффекты у рынка, впрочем, были не только президентские. Обычные семьи Вердант-7 давно приноровились арендовать друг для друга мелкие бытовые реальности — «Медовый Месяц, Второй Заход» для супругов на грани развода, «Аппетит Молодости» для тех, кому надоела диетическая овсянка, «Терпение Матери» для родителей подростков, продававшееся исключительно комплектами по семь дней с обязательной ежедневной дозой. Проблема с последним лотом была в том, что терпение заканчивалось ровно в полночь восьмого дня, и матери, привыкшие за неделю к спокойствию, срывались резче, чем если бы вообще не пробовали. Аптечные сети Вердант-7 давно продавали «Терпение Матери» рядом с успокоительными — с честной припиской мелким шрифтом: «эффект отмены не включён в стоимость».

Никого не смущало, что у каждого из этих людей — торговца креветками, водопроводчика, того же Эдгара, доведись ему выиграть жеребьёвку, — и без того была своя, ничем не хуже, реальность. Со своими страхами, любимыми блюдами, историями про бабушку, обидами на соседа сверху.

Целая, необрезанная, никем не проверенная подлинность. Просто она не продавалась оптом и не годилась для трансляции по трём каналам сразу. Ставить её в эфир было невыгодно: слишком личная, слишком медленная, слишком в деталях. А вот стандартный пакет «Реальность Лидера» подходил всем одинаково — что худому, что толстому, что вчерашнему безработному.

Сенатор Кресс, куратор Комитета, однажды сформулировал это своим помощникам предельно честно, за закрытыми дверями:

— Люди приходят к нам уже полными. У них своей реальности — под завязку, с горкой. Проблема ровно одна: их слишком много, и все разные. А эфир — один. Так что мы не отнимаем у них ничего, мы просто на сутки одалживаем более удобную упаковку.

Никто в комнате не спросил, зачем тогда вообще давать людям что-то одалживать, если своего было довольно. Вопрос показался бы неприличным, вроде как спрашивать, зачем продавать бутилированную воду в городе с хорошим водопроводом.

В тот вечер, когда лот Эдгара «Реальность обычного человека, который ни во что особо не верит» собрал одиннадцать тысяч заявок, в Комитете случился нехарактерный переполох.

— Кто это купил? — спросил Кресс, глядя на список покупателей.

Список оказался коротким и странным. Три президента-однодневки, уже сдавшие ленты. Один действующий президент соседнего Кольдвена — в частном порядке, через подставной аккаунт. И, что хуже всего, двенадцать членов самого Комитета Реальности, включая заместителя по связям с общественностью.

— Зачем нашему заму реальность мелкого чиновника, который никому не верит? — не понял помощник.

Кресс долго молчал, глядя на цифру 4,2 у имени продавца.

— Потому что, — сказал он наконец, — у него это настоящее. А у нас — весь склад пакетов «Уверенность Лидера», и ни один за десять лет не пах правдой.

Он приказал немедленно приостановить сделку, сославшись на «технический сбой систем аутентификации». На деле его смущало другое: если выяснится, что подлинная, никем не тронутая реальность обычного бухгалтера стоит на бирже дороже, чем экспортный пакет президентской уверенности, — придётся объяснять всей планете, зачем она столько лет платила за упаковку то, что у неё и так было своё.