Анатолий Викторов
Акулина

Рассказ

В Глухие Веретьи я приехал не за страхом — за ремеслом. Кафедра этнографии выделила грант на каталогизацию исчезающих народных промыслов, и мне досталась прядильная традиция северных районов. В области ещё теплилась память о льняных сборах, трепалах, веретёнах и знаменитых «веретьинских пряхах» — женщинах, которые якобы умели прясть нить такой тонкости, что она проходила сквозь игольное ушко, не касаясь стенок. Последней из них считалась некая Акулина, жившая в деревне ещё в шестидесятых. Говорили, что после её смерти прялка в избе продолжала жужжать по ночам, но это, конечно, были байки. Я — человек науки, во всяком случае, был им до того дня.

Деревня встретила меня запахом мокрой золы. Стоял ноябрь, дороги развезло, и автобус высадил меня на трассе, откуда пришлось топать пешком четыре километра мимо чёрных полей и голых осин. Глухие Веретьи оказались именно такими, как я ожидал: пять жилых домов, десяток брошенных, покосившаяся часовенка и бесконечная тишина, нарушаемая только карканьем ворон.

Меня пустила на постой баба Нюра — сухонькая старуха с глазами цвета застиранного неба. Вечером, когда я за ужином расспрашивал её о прядильном промысле, она долго молчала, катая хлебный шарик, а потом спросила:

— Тебе Акулинина изба нужна, что ли?

— Если там сохранилась прялка, то да. Очень хотелось бы сфотографировать.

— Сохранилась, — она усмехнулась без веселья. — Только прялка та не музейная. Ты бы, парень, не совался туда. Акулина-то не просто пряха была — она нить судьбы прясть умела. Льняную да шерстяную — на продажу, а по ночам, когда луна в окно, — другую. Красную. Тёплую. Как из жилы вытянутую.