Стасия Викбурд
Сказки на ночь

Хижина памяти

Ник не планировал оказаться в лесу. Всё началось с безобидной поездки на выходные — он хотел провести пару дней вдали от города, подышать свежим воздухом и развеяться после тяжёлого квартала на работе. Маршрут был простым: доехать до кемпинга у озера, разбить палатку, порыбачить. Но навигатор подвёл: после очередного поворота дорога исчезла, сменившись заросшей тропой. Ник решил срезать путь через лес — и вскоре окончательно заблудился.

Часы на приборной панели давно погасли — аккумулятор сел ещё днём. Телефон тоже молчал: сеть пропала ещё на подъезде к лесу. Сумерки сгущались быстро, будто кто‑то задернул над деревьями тяжёлые шторы, отрезая мир от света. Ник шёл уже несколько часов, ноги гудели, в горле пересохло, а каждый шаг давался всё тяжелее, словно сама земля пыталась удержать его в своих владениях. Он почти потерял надежду, когда между стволами деревьев мелькнул тусклый свет — как насмешливый огонёк болотного духа, манящий путника в ловушку.

Хижина стояла на небольшой поляне, словно брошенная посреди бескрайнего моря елей. Старая, покосившаяся, с прогнившими досками крыльца и выбитыми стёклами в одном из окон. Дверь скрипела на ветру, то приоткрываясь, то захлопываясь с глухим стуком — будто дом дышал, втягивая в себя ночь и выталкивая наружу холод. Ник не испытывал радости от находки — скорее настороженность, липкую, как паутина, что оседает на коже. Но выбора не было: ночь уже наступала, а в темноте блуждать по лесу было смерти подобно.

Он осторожно поднялся на крыльцо. Ступени прогибались под весом, издавая жалобные стоны, будто протестовали против вторжения. Дверь поддалась с протестующим скрипом, словно не хотела впускать, но и не могла отказать. Внутри пахло плесенью, гнилью и чем‑то ещё — сладковатым, тошнотворным, будто где‑то рядом разлагалось что‑то живое, давно забытое, но не желающее уходить. В центре комнаты стоял стол с остатками еды — засохший хлеб, кости, покрытые плесенью, словно кто‑то пытался имитировать трапезу, не зная, как это делается. На стене висели старые часы с остановившейся стрелкой. Их маятник покачивался взад‑вперёд, издавая мерное «тик‑так», которое, казалось, раздавалось прямо у Ника в голове, отсчитывая мгновения до чего‑то неизбежного.

Ник нашёл на полу старый плед и расстелил его у стены подальше от окна. Ткань была грубой, колючей, пахла пылью и чужим прошлым. Он пытался убедить себя, что это просто заброшенная охотничья хижина, что здесь давно никто не живёт. Но заснуть не получалось. Каждый шорох за стеной заставлял его вздрагивать, будто нервы натянулись до предела и готовы были лопнуть от малейшего звука. Ветви деревьев царапали крышу, ветер стонал в печной трубе, а часы продолжали тикать — слишком громко, слишком ритмично, словно вели счёт его страху.

Внезапно звук изменился. Теперь что‑то скреблось по стеклу — тихо, настойчиво, будто чьи‑то длинные ногти медленно проводили вдоль рамы, пробуя её на прочность. Ник замер, затаив дыхание. «Ветер», — прошептал он себе, но звук не прекращался. Он становился всё отчётливее, перемежаясь с едва уловимым постукиванием, словно кто‑то перестукивал пальцами по стеклу, подавая сигнал или ведя свой жуткий отсчёт.

Ник медленно повернул голову к окну. В темноте что‑то блеснуло — отражение луны на чём‑то металлическом, холодном и чужом. Не успев осознать, что это могло быть, он перевёл взгляд вглубь комнаты — и кровь застыла в жилах.

Окно было не единственным источником света. Из тёмного угла напротив на него смотрели пустые глазницы давно неиспользуемого шкафа. Его дверцы слегка покачивались, будто кто‑то только что их коснулся, оставляя после себя лёгкое эхо прикосновения. В глубине шкафа что‑то шевелилось — неясная тень, которая то появлялась, то исчезала в темноте, словно пыталась пробиться сквозь завесу между мирами.