Виолетта Весна
Развод с генералом. Больше не подчиняюсь

ПРОЛОГ. Приказ для жены

Я поняла, что мой брак закончился, не в спальне, не на кухне и даже не в кабинете адвоката.

Он закончился под люстрами ведомственного зала, где пахло дорогими духами, полированным деревом и кофе, который остывал в белых чашках на высоких столиках.

Я стояла у окна с бокалом минеральной воды и смотрела, как мой муж разговаривает с женщиной в темно-синем платье.

Демьян Корецкий редко наклонялся к людям. Обычно ему не нужно было. Он умел слушать так, что человек сам выпрямлялся, подбирал слова и начинал говорить тише. Но сейчас он наклонился к ней почти вплотную, закрывая ее плечом от зала.

Женщина была молодой. Лет тридцать, может, чуть меньше. Светлые волосы собраны низко, без украшений. Лицо бледное, напряженное. Она держала пальцы на краю сумочки так крепко, что костяшки побелели.

Я не знала ее.

Зато знала почти всех остальных.

Жен полковников, заместителей, руководителей служб, людей из министерства, приглашенных журналистов, чиновников, которые улыбались так, будто у них одинаковые инструкции к лицам. За восемь лет брака я научилась запоминать имена, дни рождения, аллергии, любимые сорта вина и темы, которых лучше не касаться за ужином.

Я умела быть женой генерала.

Точнее, раньше мне казалось, что умела.

— Есения, дорогая, вы сегодня чудесно выглядите.

Я повернулась. Рядом остановилась Инга Вирина, руководитель пресс-службы. У нее всегда было безупречное лицо: ровный тон, мягкая помада, улыбка без единой лишней эмоции. Такие женщины не входят в помещение. Они появляются там уже готовыми к любой камере.

— Спасибо, Инга.

— Демьян Владимирович просил передать, что задержится. Там небольшой рабочий вопрос.

Я снова посмотрела в сторону мужа.

Рабочий вопрос стоял перед ним в темно-синем платье и, кажется, едва держался на ногах.

— Он мог передать это сам, — сказала я.

Инга не изменилась в лице, только улыбка стала чуть плотнее.

— Вы же знаете, как бывает на таких мероприятиях.

Да. Я знала.

Знала, как бывает, когда в день годовщины свадьбы муж с утра говорит: «Вечером поговорим спокойно», а вечером выходит из служебной машины уже с телефоном у уха. Знала, как бывает, когда дома две недели лежит подарок, который ты выбирала не для галочки, а потому что помнишь его старые часы с треснувшим ремешком. Знала, как бывает, когда ты надеваешь платье, в котором он однажды смотрел на тебя так, будто в зале больше никого нет.

А потом он не замечает ни платья, ни тебя.

— Конечно, — ответила я.

Инга на секунду задержала взгляд на моем лице. Проверяла, насколько я управляема.

Я тоже этому научилась. Не моргать первой. Не оправдываться. Не спрашивать при людях то, на что не хочешь услышать ложь.

В зале зазвенела ложечка о стекло. Кто-то смеялся. На сцене готовили микрофон. Вечер был посвящен годовщине центра «Гранит», закрытого, сильного, почти легендарного места, которым Демьян руководил последние четыре года.

Мой муж был лицом этого центра.

А я была частью правильной картинки рядом с ним.

Генерал Корецкий: жесткий, собранный, безупречно надежный.

Его жена: спокойная, красивая, сдержанная, умеющая не задавать неудобных вопросов.

Сегодня картинка дала трещину.

Сначала я заметила взгляды. Потом шепот.

Одна из женщин у фуршетного стола не успела отвернуться.

— Это та самая? — тихо спросила она у соседки.

— Говорят, вдова офицера.

— А почему он с ней весь вечер?

Я поставила бокал на подоконник.

Минеральная вода осталась почти нетронутой. В горле все равно было сухо.

Демьян взял женщину под локоть и повел к боковой двери. Не грубо. Наоборот, осторожно. Так осторожно, как когда-то вел меня по лестнице после операции, когда я делала вид, что могу идти сама.

Я помнила его ладонь на своей спине.

Помнила, как он сказал: «Не спорь. Сейчас можно опереться».

Тогда мне показалось, что это любовь.

Теперь я смотрела, как он так же аккуратно поддерживает другую.

И что-то внутри стало очень тихим.

Я пошла за ними.

Не быстро. Без сцены. Я вообще не умела устраивать сцены. В нашем доме слишком высоко ценили выдержку.

У бокового коридора стоял сотрудник службы безопасности. Молодой, широкоплечий, с наушником в ухе. Увидев меня, он заметно напрягся.

— Есения Павловна, туда нельзя.

Я остановилась.

— Мне нельзя?

Он сглотнул.

— Распоряжение Демьяна Владимировича.

Вот оно.

Не просьба. Не объяснение. Распоряжение.

Я посмотрела на закрытую дверь за его спиной и вдруг очень ясно услышала все, что копилось годами.

Не сейчас, Есения.

Это не для тебя.

Я разберусь.

Не вмешивайся.

Ты не понимаешь.

Доверься мне.

Каждая фраза когда-то звучала почти заботливо. Как плотная шинель на плечах: тепло, надежно, не видно, как постепенно становится тяжело дышать.

— Передайте Демьяну Владимировичу, — сказала я, — что его жена хочет с ним поговорить.

Сотрудник не успел ответить.

Дверь открылась.

Демьян вышел первым. Высокий, темноволосый, в парадной форме, с тем самым спокойствием, от которого у других людей сразу менялся тон. На висках серебрилась ранняя седина. Я когда-то любила проводить по ней пальцами утром, пока он еще не включил в себе генерала.

Сейчас передо мной стоял не муж.

Сейчас передо мной стоял человек, привыкший отдавать приказы.

— Есения, — сказал он низко. — Не здесь.

За его плечом я увидела женщину. Она стояла в полутени, прижимая к груди телефон. Глаза красные, но сухие.

— Тогда где? — спросила я. — Дома? Завтра? Через неделю? Когда ты решишь, что мне уже можно знать, почему мой муж уводит с приема женщину, а меня останавливает охрана?

Его взгляд стал тяжелее.

— Это служебное.

— Она тоже служебная?

Я не собиралась говорить этого. Фраза вышла ровной, почти спокойной, и от этого в коридоре стало еще хуже.

Демьян сделал шаг ко мне.

— Ты сейчас на эмоциях.

— Правда? — Я усмехнулась. — А я думала, я на годовщине твоего центра. И нашей свадьбы, кстати.

На его лице что-то дрогнуло. Быстро, почти незаметно. Другой человек не увидел бы. Я увидела, потому что восемь лет училась читать его по малейшему движению бровей, по паузам, по тому, как он сжимал челюсть перед плохими новостями.

— Я помню, — сказал он.

— Не сомневаюсь. У тебя хорошая память на даты. Особенно если они в служебном графике.

Женщина за его спиной пошевелилась.

— Демьян Владимирович, я могу...

— Нет, — резко сказал он, не оборачиваясь.

Она замолчала.

И мне вдруг стало не ревниво. Не больно даже. Стало ясно.

Он так говорил со всеми.

С ней. Со мной. С подчиненными. С миром.

Нет.

Стой.

Молчи.

Жди.

Я шагнула ближе.

— Кто она?

— Не сейчас.

— Кто она, Демьян?

Он посмотрел на сотрудника охраны. Тот мгновенно отвел глаза. В нескольких метрах от нас уже остановились двое гостей. Делали вид, что обсуждают фотографии на стенде, но слушали каждое слово.

Демьян это тоже видел.

Его лицо закрылось окончательно.

— Езжай домой, — сказал он.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Машина у входа. Водитель отвезет тебя домой.

— Ты серьезно?

— Есения.

Мое имя прозвучало предупреждением.

Я знала этот тон. Так он останавливал людей, когда разговор подходил к опасной черте. Обычно после этого все отступали.

Я тоже много раз отступала.

Потому что любила.

Потому что верила.

Потому что думала: он устал, у него тяжелая служба, ему нельзя мешать.

Потому что хорошая жена не выясняет отношения при людях.

Потому что генеральская жена особенно.

— Не вмешивайся, — добавил он тише.

И вот тут во мне что-то оборвалось.

Не громко. Без красивого звука. Просто исчезла последняя нитка, на которой держалось мое терпение.

Я посмотрела на его лицо. На знакомые серые глаза. На форму, которую сама утром проверила перед выходом, потому что на воротнике была едва заметная складка. На руки, которые знали мое тело, мои страхи, мои слабые места.

И поняла, что за эти годы он слишком хорошо выучил, как меня останавливать.

— Хорошо, — сказала я.

Он замер.

Наверное, ожидал спора. Слез. Требований. Может быть, того самого удобного молчания, которое я дарила ему слишком долго.

Но я только сняла с пальца кольцо.

Не демонстративно. Не медленно. Просто оно вдруг стало лишним.

Кольцо оказалось теплым. Маленький золотой круг, восемь лет притворявшийся доказательством, что мы семья.

Я положила его на узкий столик у стены, рядом с буклетами «Гранита».

— Есения, — произнес Демьян уже иначе.

В этом голосе впервые за вечер появился муж.

Поздно.

— Передай водителю, что я доберусь сама.

— Ты никуда одна не поедешь.

Я подняла на него глаза.

— Я больше не подчиняюсь.

Он молчал.

В коридоре было так тихо, что из зала донеслись аплодисменты. Там начиналась официальная часть. Там ждали генерала Корецкого. Там все еще существовала правильная картинка.

А здесь я впервые за много лет стояла без нее.

Я развернулась и пошла к выходу.

Никто меня не остановил. Даже охрана.

На улице было холодно. Ветер срывал с прически шпильки, подол платья лип к ногам, телефон дрожал в пальцах не то от мороза, не то от того, что я наконец перестала держаться.

Я открыла переписку с Мирославой Баженовой.

Пальцы слушались плохо, но сообщение получилось коротким.

«Мира, мне нужен развод».

Ответ пришел почти сразу.

«Где ты?»

Я посмотрела на освещенные окна центра. В одном из них, наверное, сейчас стоял Демьян. Может быть, смотрел вниз. Может быть, отдавал очередное распоряжение.

Я больше не хотела угадывать.

Я написала адрес.

А потом добавила:

«И хороший адвокат».

ГЛАВА 1. Заявление на свободу

Мирослава приехала через двадцать семь минут.

Я знала это точно, потому что все это время смотрела на часы в телефоне и запрещала себе повернуться к стеклянным дверям «Гранита». Там, за ними, оставался зал, прием, гости, мой муж и кольцо на столике рядом с буклетами. Если бы я повернулась, то, наверное, увидела бы, как кто-нибудь из охраны уже убрал его в конверт или передал Демьяну.

А может, оно все еще лежало там.

Теплое золото на холодной поверхности. Восемь лет брака, уменьшенные до размера вещи, которую можно забыть.

Я стояла под козырьком центрального входа, кутаясь в тонкое пальто, которое совсем не подходило для позднего октября. Когда мы выезжали из дома, Демьян сказал, что от машины до входа идти полминуты, а на обратном пути водитель подаст автомобиль прямо к дверям. Я послушала. Как обычно.

Теперь водитель стоял неподалеку от черного служебного седана и делал вид, что смотрит в телефон.

На самом деле он смотрел на меня.

— Есения Павловна, — наконец решился он, подходя ближе, — Демьян Владимирович просил...

— Я знаю, что он просил, Артем.

Парень остановился. Он был моложе меня лет на десять, служил у Демьяна недавно и всякий раз смущался, когда я сама открывала себе дверь или благодарила его за кофе в дороге. В мире моего мужа люди быстро привыкали к приказам, но плохо переносили простую вежливость.

— Вам нельзя стоять на холоде, — сказал он неуверенно. — Машина теплая. Я просто отвезу вас домой, без разговоров.

Домой.

Это слово оказалось хуже ветра.

— Я не поеду домой.

— Тогда куда скажете. Только сядьте, пожалуйста. Мне приказано обеспечить вашу безопасность.

Я посмотрела на него внимательнее. Он не виноват. Он делал свою работу. Но именно в этом и была ловушка, в которой я прожила восемь лет: вокруг всегда находились люди, готовые объяснить, что меня ограничивают исключительно ради моего же блага.

— Артем, ты хороший человек, — сказала я. — Поэтому сейчас ты просто вернешься к машине и не будешь выполнять приказ, который касается моей личной жизни.

Он побледнел.

— Я не могу так.

— Можешь. Я не служу в «Граните». Я не сотрудник центра. Я не объект охраны по постановлению. Я взрослая женщина, которая ждет подругу.

— Есения Павловна...

— Если Демьян Владимирович будет недоволен, скажи ему, что я сама отказалась садиться в машину. Это правда.

Он открыл рот, закрыл и посмотрел куда-то мне за спину.

Я не обернулась. По тому, как вытянулась его фигура, я поняла: Демьян вышел.

Несколько секунд я просто дышала. Медленно, ровно, через нос. Так я когда-то учила пациентов во время панических приступов, когда еще работала кризисным психологом и умела помогать людям удерживаться на краю. Забавно, что самой себе я помогала хуже всех.

— Есения.

Голос Демьяна прозвучал близко. Не громко, но так, что Артем сразу отступил на два шага.

Я все-таки повернулась.

Муж стоял без шинели, в одной форме. На улице было холодно, но он будто не чувствовал этого. Лицо собранное, взгляд внимательный. Не тот ледяной официальный взгляд, каким он смотрел на людей в коридоре, а другой. Домашний. Опасный именно тем, что он еще мог заставить меня передумать.

— Сядь в машину, — сказал он. — Мы поговорим.

Я почти улыбнулась.

— Ты правда сейчас начинаешь с приказа?

Демьян помолчал. В этот раз он услышал.

— Пожалуйста, сядь в машину. Здесь холодно, вокруг люди, а ты без нормальной одежды.

— Вокруг люди были и десять минут назад. Тогда тебя это не остановило.

Он сжал челюсть.

— То, что произошло внутри, было ошибкой.

— Что именно? То, что ты увел незнакомую мне женщину? То, что поставил охрану? То, что отправил меня домой при свидетелях? Или то, что вспомнил о годовщине только после того, как я сама о ней сказала?

Демьян перевел взгляд на Артема.

— В машину.

Водитель исчез так быстро, будто его дернули за невидимую нитку.

Я осталась с мужем на холодном воздухе. За стеклянными дверями мелькали тени гостей, и я понимала, что через пару минут кто-нибудь обязательно выйдет покурить, сделать звонок или просто посмотреть, чем закончится семейная сцена генерала Корецкого.

Раньше эта мысль заставила бы меня замолчать.

Сегодня нет.

— Я не хочу разговаривать здесь, — сказал Демьян уже тише. — Не потому, что ты должна молчать. Потому что ты замерзла и потому что вокруг достаточно людей, которые завтра превратят любую фразу в слух.

— Слухи уже есть. Их создал не мой вопрос.

Он шагнул ближе. Я почувствовала знакомый запах его одеколона и холодного воздуха. Восемь лет этот запах означал для меня возвращение домой. Сейчас он означал только то, что прошлое умеет подходить слишком близко.

— Кира Лаврова не моя любовница, — сказал Демьян.

Я смотрела ему в лицо.

Можно было бы выдохнуть. Почувствовать облегчение, ухватиться за эту фразу, как за спасательный круг, и позволить себе снова стать прежней Есенией: разумной, понимающей, терпеливой. Я знала этот путь до последнего поворота.

Но он сказал не все.

— Тогда кто она?

Пауза вышла короткой, но достаточной.

— Сейчас я не могу тебе объяснить.

Я рассмеялась. Тихо, без радости.

— Конечно.

— Это не про недоверие к тебе.

— Нет, Демьян. Именно про него.

— Есения, в центре идет служебная проверка. Есть вещи, которые нельзя обсуждать на улице.

— Восемь лет у тебя есть вещи, которые нельзя обсуждать со мной. Сначала служба. Потом безопасность. Потом государственная тайна. Потом «я устал». Потом «не сейчас». Ты каждый раз находишь правильную причину, а я каждый раз должна быть достаточно взрослой, чтобы не мешать.

Он смотрел на меня так, будто я наконец сказала вслух текст, который он давно боялся услышать.

— Я защищал тебя.

— Ты мной распоряжался.

Между нами легла тишина. Не пустая, а тяжелая, набитая всем, что мы не сказали раньше.

Демьян медленно выдохнул.

— Поехали домой. Я расскажу, что смогу.

Домой. Снова это слово.

Я вспомнила наш дом за городом: широкое крыльцо, светлая кухня, дубовый стол, который мы выбирали вместе. Мою чашку на второй полке. Его форму в гардеробной. Постель, на которой утром он поцеловал меня в плечо и сказал, что вечером мы обязательно побудем вдвоем.

Мне стало больно так резко, что на секунду я почти согласилась.

А потом увидела фары такси, которое остановилось у шлагбаума. Из машины вышла Мирослава Баженова.

Она была в длинном сером пальто, с собранными волосами и папкой под мышкой. Мира всегда выглядела так, будто приехала не спасать подругу среди ночи, а вести переговоры, где слабость другой стороны уже учтена в договоре.

Она быстро оценила сцену: я в тонком пальто, Демьян без шинели, водитель у машины, охрана у дверей, напряжение на расстоянии вытянутой руки.

— Добрый вечер, Демьян Владимирович, — сказала она ровно.

— Мирослава.

Они были знакомы. Не близко, но достаточно, чтобы не тратить время на представления. Мира вела несколько семейных дел жен служащих из ведомственного круга. Демьян уважал ее как специалиста и не любил как человека, который умел говорить «нет» без повышения голоса.

— Есения едет со мной, — сказала она.

— Это небезопасно.

— Для нее сейчас небезопасно оставаться здесь.

Взгляд Демьяна потемнел.

— Вы не понимаете обстоятельств.

— Возможно. Зато я понимаю, что взрослая женщина имеет право выбрать, с кем ей уехать после конфликта с мужем.

— Это не обычный семейный конфликт.

— Тогда тем более не стоит решать его на крыльце при охране.

Я перевела взгляд с нее на Демьяна. В этом обмене не было крика, но каждый удар был точным. Странно, что мне стало легче. Не потому, что Мира говорила за меня. А потому, что рядом наконец стоял человек, который не считал мое согласие обязательной частью чужого плана.

Демьян посмотрел на меня.

— Ты правда хочешь уехать с ней?

Раньше он спросил бы иначе. «Ты понимаешь, что делаешь?» Или: «Ты отдаешь себе отчет?» Сейчас вопрос был почти честным.

— Да.

— Я позвоню позже.

— Я могу не взять трубку.

Он кивнул, будто принял удар без права возразить.

— Можешь.

Этого я не ожидала.

На секунду мне стало еще больнее. Потому что если он умел так говорить, значит, мог и раньше. Просто не считал нужным.

Мира взяла меня под руку. Не крепко, не тянула, только дала опору.

Мы пошли к такси.

Уже у дверцы Демьян произнес:

— Есения.

Я остановилась, но не повернулась.

— Кольцо у меня.

Я закрыла глаза.

Он сказал это не как угрозу и не как напоминание. Просто факт. Но в этом факте была вся наша жизнь: даже мое снятое кольцо оказалось у него.

— Оставь себе, — сказала я. — На память о том, как удобно было быть моим мужем.

И села в машину.

Мира назвала адрес, и такси тронулось. Я заставила себя не смотреть назад. Только когда здание «Гранита» исчезло за поворотом, я поняла, что пальцы у меня дрожат.

— Дыши, — сказала Мира.

— Я дышу.

— Нет. Ты держишься. Это разные вещи.

Я хотела ответить резко, но не смогла. Вместо этого отвернулась к окну.

Город плыл мимо в мокром свете фонарей. Витрины, остановки, темные дворы, люди под зонтами. Обычный вечер, в котором у кого-то закончился рабочий день, кто-то покупал хлеб, кто-то спешил домой к ребенку, а я ехала из собственной жизни, не зная, куда теперь поставить себя.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Ко мне. На сегодня. Завтра решим, где тебе лучше быть.

— Я не хочу доставлять тебе проблемы.

— Еся, ты только что сняла кольцо перед генералом, который считает контроль формой заботы. Проблемы уже есть. Вопрос в том, будем мы их оформлять грамотно или позволим им расползтись по всей твоей жизни.

Я тихо фыркнула.

— У тебя даже поддержка звучит как юридическое заключение.

— Это потому, что я тебя люблю и не хочу врать. Сейчас тебе нужен не плед и какао, а план. Плед тоже будет, но после плана.

Моя грудь сжалась. От простой фразы «я тебя люблю» стало труднее держать лицо. Демьян давно не говорил это без повода. У нас любовь подразумевалась, как отопление в хорошем доме: работает, пока не случится авария.

— Я написала тебе про развод, — сказала я.

— Я видела.

— Я не знаю, готова ли.

— Никто не обязан быть готовым к разводу в ту же минуту, когда понимает, что больше не может жить по-старому.

Я повернулась к ней.

— Это было унизительно, Мира.

Она не стала сразу утешать. За это я ее и ценила.

— Расскажешь?

И я рассказала.

Не красиво. Не по порядку. С паузами, с возвращениями к деталям, которые могли показаться чужому человеку неважными: как Инга улыбалась, как охранник сказал «распоряжение», как Демьян не обернулся к Кире, когда сказал ей «нет», как я вдруг поняла, что он не различает заботу и команду.

Мира слушала молча. Иногда задавала короткие вопросы, но не перебивала там, где мне нужно было договорить.

Когда я закончила, такси уже остановилось у ее дома.

— Выходи, — сказала она. — И сразу предупреждаю: если сейчас начнешь говорить, что, может быть, ты преувеличила, я налью тебе чай и буду занудно напоминать каждую фразу твоего мужа до утра.

— Я не преувеличила.

— Хорошо.

Мы поднялись на пятый этаж. Квартира Миры была небольшой, теплой и очень на нее похожей: книги в два ряда, идеальный порядок на рабочем столе, на кухне синий чайник и три кружки, из которых она всегда выбирала самую щербатую. Я сняла пальто и только тогда заметила, что на платье у меня разошелся боковой шов. Наверное, зацепила в коридоре или в такси.

Мелочь. Но почему-то именно она добила.

Я провела пальцами по ткани и тихо сказала:

— Я выгляжу глупо.

Мира поставила чайник, подошла и обняла меня.

Не резко. Без причитаний. Просто обняла, и я впервые за вечер позволила себе согнуться.

Слезы пришли не бурей. Они были почти тихими, усталыми. Я плакала у нее на плече и ненавидела себя за то, что даже сейчас часть меня ждала звонка Демьяна, его шагов в коридоре, его голоса: «Я приехал. Собирайся. Мы едем домой».

Самое страшное было не в том, что он мог приехать.

Самое страшное было в том, что я могла пойти.

— Я все еще его люблю, — сказала я, когда смогла говорить.

— Знаю.

— Тогда почему мне так стыдно?

— Потому что тебя долго учили, что любовь измеряется терпением. А сейчас ты впервые выбираешь не терпеть.

Я отстранилась и вытерла лицо ладонями.

— Я сама себя учила.

— Да. И это неприятная часть взросления: признать, что в собственную клетку мы иногда приносим ключи сами. Но это не значит, что нужно в ней оставаться из принципа.

Я села за кухонный стол. Мира достала из шкафа домашний свитер и положила передо мной.

— Переодевайся. Платье повесим, завтра решим, что с ним делать.

— С платьем?

— С платьем проще, чем с браком. Начнем с простого.

Я впервые за вечер улыбнулась почти по-настоящему.

Через десять минут я сидела в ее свитере, пила крепкий чай и смотрела, как Мира раскладывает на столе чистые листы. Она не открыла ноутбук сразу. Сначала написала ручкой три слова: «Развод», «Безопасность», «Документы».

— Это предварительно, — сказала она. — Не решение на всю жизнь. Но если ты хочешь двигаться к разводу, нам нужно понять три вещи. Первое: где ты будешь жить ближайшие дни. Второе: какие документы у тебя на руках. Третье: насколько Демьян готов давить.

— Он не станет делать грязь.

Мира посмотрела на меня спокойно.

— Я не говорю, что он плохой человек. Я говорю, что сильные люди в панике часто используют привычные инструменты. У Демьяна привычный инструмент — контроль. Значит, в ближайшее время он будет пытаться вернуть контроль над ситуацией. Возможно, искренне считая, что спасает тебя от ошибки.

Я обхватила кружку обеими руками.

— У меня есть паспорт, права, банковская карта. Загранпаспорт дома. Документы по квартире мамы в моей старой папке, тоже дома. По нашему дому почти все у Демьяна или у его помощника. Брачного договора нет.

— Точно?

— Я ничего такого не подписывала.

— Ничего такого — это слабая формулировка.

Я устало закрыла глаза.

— Мира.

— Еся, я не придираюсь. В браках с сильным перекосом власти люди часто подписывают доверенности, согласия, заявления, не считая их важными. Ты должна вспомнить все.

Я хотела возразить, что у нас не было перекоса власти. Что Демьян никогда не запрещал мне покупать вещи, встречаться с подругами или заниматься фондом. Что он просто работал много, нес на себе слишком большую ответственность и иногда принимал решения быстрее, чем я успевала задать вопросы.

Но слова застряли.

Потому что если взрослой женщине нужно мысленно доказывать, что она свободна, значит, с этой свободой уже есть проблема.

— Были доверенности, — сказала я. — Кажется, на представление интересов фонда. И еще какие-то согласия по машине. Дом оформлен на нас двоих, но платежи, налоги, страховки — всем занимался его помощник. Я не хотела в это лезть.

— Почему?

Я усмехнулась.

— Потому что мне казалось, что у меня есть более важная работа. Быть нормальной женой. Не дергать его бытом. Не превращать дом в поле боя.

— А теперь?

— А теперь я не знаю, где лежит половина документов моей жизни.

Мира записала что-то в блокнот.

— Завтра поедем к тебе домой и заберем все личное. Не одна. Я с тобой. Если Демьян будет дома, разговор веду я.

— Он тебя не послушает.

— Он и не обязан. Ему достаточно услышать, что ты не одна и что у любой его фразы теперь есть свидетель.

Телефон на столе загорелся.

Демьян.

Я смотрела на экран до тех пор, пока звонок не сорвался. Потом пришло сообщение.

«Где ты?»

Следом второе.

«Есения, ответь. Это важно».

Я не двигалась.

Мира не тянулась к телефону, не советовала сразу блокировать или писать сухой ответ. Просто ждала. Это было непривычно: никто не забирал у меня решение.

— Что мне делать? — спросила я.

— Как адвокат я скажу: если отвечаешь, то коротко, без эмоций и без объяснений, которые потом можно использовать против тебя. Как подруга: не отвечай, пока руки дрожат.

Я посмотрела на свои пальцы. Они действительно дрожали.

— Он будет злиться.

— Пусть. Его злость не является инструкцией к твоему поведению.

Фраза была простой, но я будто услышала иностранный язык, который когда-то знала и забыла.

Телефон снова зазвонил.

Я перевернула его экраном вниз.

— Я хочу подать заявление, — сказала я.

Мира внимательно посмотрела на меня.

— Завтра утром?

— Да.

— Ты понимаешь, что заявление не заставит тебя мгновенно разлюбить его?

— Понимаю.

— И не отменит разговоров, попыток вернуть, давления через знакомых, возможной грязи вокруг той женщины и служебного дела?

— Понимаю.

— И ты сможешь остановиться, если поймешь, что действуешь только из обиды, а не из решения?

Я молчала дольше, чем хотела.

Потом сказала честно:

— Не знаю. Но я знаю другое. Если я завтра вернусь домой просто потому, что он позвал, я снова потеряю себя. Даже если он ничего не сделал с этой Кирой. Даже если у него есть сто правильных причин. Сегодня он при всех приказал мне уйти, как человеку, которому не положено знать. А я больше не могу жить в браке, где мое достоинство зависит от его настроения.

Мира медленно кивнула.

— Тогда утром едем в офис. Сначала консультация официально. Потом подготовим заявление и запросы по документам.

— У тебя завтра были дела.

— У меня всегда есть дела. Теперь одно из них твое.

Я хотела поблагодарить, но телефон снова ожил. На этот раз звонил не Демьян. На экране высветилось имя Инги Вириной.

Мы с Мирой переглянулись.

— Не бери, — сказала она.

Но я уже смотрела на звонок и понимала, что он не случайный. Инга никогда не звонила просто так, тем более почти в полночь. Если она набирала меня сейчас, значит, в «Граните» уже решили, какую версию нужно закрепить.

Я приняла вызов и включила громкую связь.

— Есения Павловна, — голос Инги был мягким, осторожным, почти сочувственным. — Простите за поздний звонок. Я понимаю, вечер получился эмоциональным.

Мира подняла брови.

Я поставила кружку на стол.

— Что вам нужно, Инга?

— Ничего особенного. Просто убедиться, что вы в порядке. Демьян Владимирович очень переживает.

— Он может переживать лично.

— Конечно. Просто сейчас ситуация сложная, и я бы очень попросила вас не делать резких шагов. На приеме были журналисты, гости из министерства. Вы же понимаете, любое неверное слово может навредить не только Демьяну Владимировичу, но и вам.

Вот оно.

Не угроза. Забота, одетая в деловой костюм.

— Мне? — спросила я.

— Есения Павловна, вы умная женщина. Иногда семейные эмоции выглядят со стороны совсем иначе. Не хотелось бы, чтобы кто-то решил, будто вы устроили сцену из-за ревности к вдове погибшего офицера.

Кира. Вдова. Погибший офицер.

Я подняла взгляд на Миру. Та уже записывала.

— Вы сейчас звоните мне как пресс-секретарь центра или как человек, который беспокоится о моем браке?

Пауза вышла короткой.

— Я звоню как человек, который желает вам добра.

— Тогда запомните, пожалуйста. Мое добро больше не обсуждается через приемную, охрану и пресс-службу.

— Есения Павловна...

— Спокойной ночи, Инга.

Я отключила вызов.

На кухне стало тихо. Чай давно остыл. За окном проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по стене.

Мира положила ручку.

— Теперь точно утром в офис.

— Думаешь, они начнут?

— Они уже начали.

Я взяла телефон и впервые за вечер открыла чат с Демьяном. Там висело еще одно сообщение.

«Не верь Инге. Я сам все объясню».

Я смотрела на эти слова и не чувствовала облегчения. Только холодную ясность.

Поздно объяснять после того, как другие уже начали говорить за тебя.

Я набрала ответ медленно, проверяя каждое слово.

«Завтра я встречаюсь с адвокатом. По поводу развода и документов. Говорить будем после этого».

Отправила.

На экране почти сразу появились три точки. Демьян писал. Стирал. Снова писал.

Потом пришло:

«Я приеду утром».

Я посмотрела на Миру.

Она взяла мой телефон и положила рядом с моим блокнотом, не переворачивая экраном вниз. Не пряча. Просто возвращая мне право самой решить, читать ли дальше.

Я написала:

«Нет. Утром меня не будет».

И впервые за восемь лет не стала объяснять почему.

ГЛАВА 2. Дом генерала

Утром я проснулась раньше будильника и не сразу поняла, где нахожусь.

Потолок был не наш. Не высокий, с ровной светлой лепниной по краю, а обычный, белый, с маленькой трещиной у окна. Под боком лежал чужой плед, на стуле висело мое платье с распоротым швом, а из кухни доносился тихий звук чайника.

Потом память вернулась.

Прием. Кира Лаврова. Охрана у бокового коридора. Кольцо на столике. Демьян на холодном крыльце и его короткое: «Я приеду утром».

Я села на диване и несколько секунд просто смотрела на свои руки. На правой ладони остался тонкий след от сумочки, которую я сжимала вчера слишком крепко. На безымянном пальце было пусто.

Пустое место выглядело непривычно.

Не свободно. Пока еще нет.

Просто непривычно.

На кухне Мира говорила по телефону спокойным рабочим голосом:

— Нет, переносить заседание не нужно, я буду после одиннадцати. По второму делу подготовьте мне выписку и отправьте помощнику судьи. Да, именно сегодня. И, пожалуйста, без героизма, если запрос не примут с первого раза. Мы юристы, а не люди, которые доказывают миру свою выносливость.

Я невольно усмехнулась. У Мирославы даже бытовые фразы звучали так, будто их можно подшить в дело.

Телефон на тумбочке лежал экраном вверх. Ночью я поставила беззвучный режим, но не выключила. Это было маленькое предательство самой себя: я вроде бы решила не ждать, но оставила возможность увидеть, если Демьян напишет.

Он написал.

Пять сообщений.

Первое в 01:14: «Ты у Мирославы?»

Второе в 01:47: «Я не буду приезжать без твоего согласия. Но утром нам нужно поговорить».

Третье в 02:03: «Кира Лаврова не имеет отношения к нашему браку».

Четвертое в 03:28: «Прости за коридор».

И последнее, уже в 06:12: «Я дома. Если ты приедешь за вещами, я не буду мешать. Только предупреди».

Я перечитала последнее сообщение дважды.

«Я не буду мешать».

Демьян редко писал такие фразы. Обычно он ставил задачу, уточнял время, предупреждал, договаривался так, что договор уже выглядел принятым решением. Сейчас в этих словах было что-то новое, но я не позволила себе обмануться.

Одна правильная фраза не отменяла восьми лет привычки.

Мира вошла в комнату с двумя кружками.

— Доброе утро. Хотя слово «доброе» сегодня, конечно, работает на минимальной ставке.

— Демьян дома, — сказала я.

Она поставила кружки на столик.

— Он написал?

Я протянула ей телефон. Мира прочитала сообщения не торопясь, без выражения на лице. Только на фразе «Прости за коридор» у нее немного дрогнули брови.

— Не худший вариант, — сказала она.

— Ты сейчас защищаешь его?

— Нет. Я оцениваю риски. Худший вариант был бы, если бы он приехал ночью, поднял охрану, начал давить через твоих знакомых или приказал водителю дежурить под окнами. Он этого не сделал. Значит, либо слышит тебя, либо очень хорошо понимает, как выглядит давление со стороны.

— Утешительно.

— Я не обещала утешать красиво. Я обещала помогать.

Я взяла кружку. Чай был крепкий, без сахара. Именно такой, как нужно, когда внутри слишком много слабости.

— Я все равно хочу поехать домой, — сказала я. — Мне нужны документы. Загранпаспорт, папка по маминой квартире, дипломы, медицинские бумаги. И все, что касается фонда.

Мира села напротив.

— Поедем вместе. Но сначала ты умоешься, переоденешься в то, что не выглядит как вечернее платье после тяжелого политического кризиса, и мы составим список. Не «что найду», а конкретно: что забрать, где искать, что сфотографировать, что не трогать без понимания.

— Ты думаешь, Демьян не отдаст?

— Я думаю, что в доме, где всем занимался он или его помощник, ты можешь не знать, какие документы вообще существуют. А незнание — плохая позиция, особенно если ты собираешься разводиться с человеком, у которого есть юристы, аппарат и привычка не проигрывать.

Я провела ладонью по лицу.

— Он не враг мне, Мира.

— Я очень надеюсь. Но развод — это не проверка на доброту. Это процедура, где любовь, обида, имущество, репутация и страх часто лежат в одной папке. Пока ты не знаешь, что в этой папке, тебе нельзя идти туда одной.

Я хотела возразить, но вместо этого встала.

— Дай мне двадцать минут.

— Дам пятнадцать. В кризисе лишние пять минут обычно уходят на сомнения, а не на пользу.

Через час мы уже ехали к дому.

Мира сидела за рулем своей темно-зеленой машины, а я держала на коленях список. В нем было слишком много пунктов для жизни, которая еще вчера казалась устроенной: документы личности, собственность, счета, доверенности, фонд, медицинские бумаги, личные вещи на первые две недели.

Первые две недели.

Так спокойно написано. Будто можно заранее рассчитать срок, за который человек перестает оглядываться на дверь.

Дорога к нашему дому шла через старый хвойный поселок за городом. Я всегда любила этот путь. Узкие улицы, мокрый асфальт, высокие заборы, редкие фонари даже днем. Раньше мне казалось, что здесь тихо. Теперь тишина выглядела как еще одна форма контроля: за воротами каждый жил отдельно, и никто не слышал, что происходит в чужом доме.

— Ты давно не работала? — спросила Мира, не отрывая взгляда от дороги.

Вопрос был неожиданный.

— В нормальном смысле? Шесть лет. После ранения Демьяна я ушла из центра помощи. Сначала на время, потом он сказал, что мне лучше не разрываться между дежурствами, домом и его восстановлением. Потом начались приемы, фонд, мероприятия. Все как-то сложилось.

— Само?

Я посмотрела на нее.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я уточняю. «Само сложилось» часто означает, что несколько людей приняли удобное решение, а потом назвали его естественным ходом событий.

Я хотела обидеться. Не получилось.

Потому что в нашей жизни действительно многое «само сложилось». Само вышло, что я отказалась от ночных смен, потому что Демьян плохо спал после операции. Само оказалось, что мне удобнее вести фонд, чем возвращаться к пациентам. Само стало ясно, что жена генерала должна быть рядом на официальных мероприятиях, а не с чужими травмами и чужой болью в кризисном кабинете.

— Я любила его, — сказала я.

— Я не сомневаюсь.

— И он меня любил.

— Возможно, любит до сих пор.

От этой фразы у меня сжалось горло.

— Тогда почему я чувствую себя так, будто мне нужно получить разрешение даже на собственную злость?

Мира помолчала. Она не отвечала быстро на вопросы, которые требовали честности.

— Потому что тебя долго ценили за выдержку. Не обязательно со зла. Иногда человек привыкает получать от другого красивую, удобную версию любви: без требований, без срывов, без права на усталость. А потом искренне удивляется, когда эта версия перестает работать.

Я отвернулась к окну.

За стеклом мелькнули знакомые ворота. Черный металл, строгие линии, камера над въездом. Я сама выбирала цвет декоративных кустарников вдоль забора, сама спорила с ландшафтным дизайнером, чтобы дорожка к крыльцу не выглядела слишком официально.

Теперь весь дом казался официальным.

Мира остановилась перед воротами и опустила стекло.

Охранник в будке узнал меня сразу. Его звали Савелий, он работал у нас третий год, всегда поздравлял меня с праздниками и однажды помог занести в дом коробки с книгами, хотя это не входило в его обязанности. Сейчас он смотрел не на меня, а на машину Миры.

— Есения Павловна, доброе утро.

— Доброе, Савелий. Откройте, пожалуйста.

Он замялся.

— Демьян Владимирович просил сообщить, когда вы приедете.

— Сообщите. После того как откроете.

Савелий явно ждал иной формулировки. Может быть, просьбы. Может быть, привычного: «Конечно, позвоните ему, я подожду». Я сама раньше так сказала бы.

Мира молчала. И в этом молчании было больше поддержки, чем в длинной речи.

Охранник нажал кнопку. Ворота медленно разошлись.

— Спасибо, — сказала я.

Мы въехали во двор.

Дом стоял в глубине участка, светлый, большой, слишком ухоженный для утреннего холода. В окнах первого этажа горел теплый свет. На крыльце не было ни следа вчерашнего приема, чужих взглядов, моего кольца. Здесь все выглядело так, будто ничего не произошло.

Вот это и было самым неприятным.

Боль внутри меня не изменила ни одной вещи.

Мира припарковалась у крыльца и заглушила двигатель.

— Правила, — сказала она. — Мы не ссоримся в прихожей, не обсуждаем Киру, не отвечаем на провокации. Ты забираешь документы и вещи. Если Демьян хочет разговаривать о браке, он назначает время, и ты решаешь, готова ли. Если он предлагает «просто спокойно сесть», ты не обязана. Если тебе станет плохо, мы уходим.

— Ты говоришь так, будто мы идем на обыск.

— Мы идем в место, где тебе больно. Иногда это сложнее обыска.

Я открыла дверцу.

Воздух пах мокрой хвоей и дымом от соседской печи. Я поднялась на крыльцо и на секунду замерла перед дверью. У меня был ключ. Конечно, был. Но рука не сразу нашла его в сумке.

Дверь открылась раньше.

На пороге стоял Демьян.

Не в форме. В темных брюках и сером свитере. Небритый, с усталым лицом, без той внешней собранности, за которой он обычно прятался даже дома. Я увидела это и почти пожалела, что приехала не одна. Почти.

— Доброе утро, — сказал он.

Мира ответила первой:

— Доброе утро, Демьян Владимирович.

Он посмотрел на нее, потом на меня.

— Я понял, что вы будете вместе.

— Я не хотела приезжать одна, — сказала я.

— Ты правильно сделала.

Эта фраза выбила меня сильнее, чем если бы он начал спорить. Я приготовилась к сопротивлению, а он вдруг сделал шаг в сторону и открыл дверь шире.

— Проходите. Савелий уже предупредил. В доме только я и Алевтина Семеновна. Я попросил остальных не приезжать сегодня утром.

Мира вошла за мной. Я сняла пальто и машинально потянулась повесить его на левый крючок. Мой крючок. На нем обычно висел мой бежевый плащ, шарф, сумка для поездок в фонд.

Сейчас там было пусто.

— Чай, кофе? — спросил Демьян.

— Нет, — ответила я. — Мы ненадолго.

Он кивнул, но взгляд задержался на моем лице.

— Ты спала?

Вопрос прозвучал тихо, почти по-домашнему. От этого стало хуже.

— Достаточно, чтобы сегодня понимать, что делаю.

— Я не это хотел сказать.

— Знаю. Но сейчас я слышу именно так.

Мира положила папку на комод в прихожей.

— Есения приехала забрать личные документы, часть вещей и документы, связанные с ее участием в фонде. Мы составили список. Если вы не возражаете, начнем с кабинета, затем спальня и гардеробная.

Демьян посмотрел на список, но не взял его.

— Я не возражаю против личных вещей и документов. По фонду нужно быть аккуратнее.

— Аккуратнее в каком смысле? — спросила я.

Он перевел взгляд на меня.

— Часть бумаг может относиться к проверке, о которой я вчера говорил.

— Ты вчера почти ничего не сказал.

— Потому что не имел права.

— А сейчас имеешь?

Демьян не ответил сразу. Он явно выбирал слова, и это было непривычно. Обычно он говорил уже готовыми решениями.

— Сейчас я могу сказать, что по деятельности фонда и поставкам для «Гранита» есть вопросы. Я не хотел, чтобы ты узнала об этом из чужих рук.

— Но я узнала от Инги, что мне лучше молчать, чтобы не выглядеть ревнивой женой. Это считается чужими руками или частью вашей внутренней коммуникации?

Мира тихо произнесла:

— Есения.

Не чтобы остановить. Чтобы напомнить о цели.

Я выдохнула.

Демьян принял удар молча.

— Инга не имела права тебе звонить.

— Но имела мой номер, понимание ситуации и уверенность, что может говорить со мной от твоего имени. Это не появляется само по себе, Демьян.

Он потер переносицу. В этом жесте была усталость, которую я слишком хорошо знала. Раньше я бы шагнула ближе, спросила, болит ли голова, предложила завтрак. Сейчас я заставила себя стоять на месте.

— Я разберусь с Ингой, — сказал он. — Но сейчас важнее другое. Бумаги фонда могут быть связаны с людьми, которые уже поняли, что вокруг них сжимается круг. Если ты начнешь забирать документы без системы, можешь навредить себе.

— Себе или тебе?

— Тебе.

— Тогда объясни, как именно.

Он посмотрел на Миру. Та ответила спокойным взглядом человека, который никуда не торопится.

— При ней, — сказала я.

— Я не обсуждаю служебную проверку с твоим адвокатом.

— Тогда не обсуждай. Я пришла за своими документами.

В прихожей снова стало тихо. Из кухни донесся звук посуды: Алевтина Семеновна, наша домработница, наверняка слышала каждое слово и делала вид, что занята чашками.

Демьян отступил первым.

— Кабинет открыт. Твои папки в нижнем шкафу слева. Документы по маминой квартире я вчера положил на стол. Загранпаспорт там же.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вчера?

— После того как ты написала, что утром тебя не будет, я понял, что ты приедешь за вещами.

— И решил подготовить то, что считаешь нужным отдать?

Он прикрыл глаза на секунду. Не от злости. Скорее от того, что сам услышал, как это звучит.

— Нет. Я решил не заставлять тебя искать документы по всему дому.

— Разница есть, — сказала я. — Но она тонкая.

— Я понимаю.

Мне очень хотелось спросить: с каких пор? Но я промолчала. Иногда промолчать можно не из слабости, а чтобы не тратить силы на очевидное.

Мы прошли в кабинет.

Эта комната всегда считалась его территорией, хотя формально дом был наш общий. Большой стол у окна, стеллажи, закрытый сейф, карта региона на стене, кресло у камина, где он читал документы поздно вечером. Я заходила сюда редко. Обычно приносила кофе или звала ужинать, когда понимала, что он снова забыл про время.

Сейчас на столе лежали три папки и мой загранпаспорт.

Аккуратно. Слишком аккуратно.

Мира сразу достала телефон.

— Я сфотографирую состав папок до того, как мы что-то заберем.

Демьян напрягся.

— Это мой дом.

— И дом Есении, если я правильно понимаю режим собственности. Мы фиксируем только ее документы и бумаги, которые вы сами подготовили к передаче.

Он посмотрел на меня.

— Ты правда хочешь, чтобы все происходило так?

Вопрос был тихий. Не злой. И потому опасный.

Я провела пальцами по краю стола. Дерево было гладкое, теплое. Я помнила, как выбирала этот стол. Демьян тогда сказал, что ему все равно, лишь бы было удобно работать. А потом почти год каждый раз благодарил меня за «правильную высоту» и смеялся, когда я напоминала, что он сам не хотел участвовать в выборе.

У нас была жизнь.

Не только боль. Не только приказы. Были утра, поездки, молчаливые ужины после тяжелых дней, его ладонь на моей спине, мой смех в этой комнате, когда он пытался собрать книжную полку без инструкции и в итоге признал поражение.

Именно поэтому все было так трудно.

— Я хочу, чтобы потом никто не сказал, что я что-то взяла тайком, потеряла или придумала, — ответила я. — Если мы еще можем уважать друг друга, давай начнем с прозрачности.

Демьян долго смотрел на меня.

— Хорошо.

Мира сделала снимки. Я открыла первую папку: документы по маминой квартире, свидетельства, выписки, старые квитанции. Все на месте. Во второй были мои дипломы, сертификаты, трудовая книжка, которую я не видела несколько лет. Я провела пальцем по обложке и почувствовала странную неловкость, будто встретила прежнюю себя и не знала, что ей сказать.

— Ты сохранил все, — произнесла я.

Демьян стоял у двери, не входя глубже в комнату.

— Конечно.

— Я не знала, где это лежит.

— Ты не спрашивала.

— А ты не говорил.

Он хотел ответить, но сдержался. И это тоже было новым: не победить в каждой реплике, не закрыть разговор окончательной формулировкой.

Третья папка была по фонду «Северная линия».

На обложке стояла моя подпись: Е. П. Корецкая, куратор попечительского совета. Красиво, уверенно, официально. Когда-то я гордилась этой папкой. Фонд помогал семьям сотрудников после травм, оплачивал реабилитацию, юридические консультации, психологическую поддержку. Я верила, что делаю нужное дело, даже если больше не работаю напрямую с людьми.

Я открыла папку и начала просматривать документы.

Сначала все было знакомо: отчеты, списки мероприятий, договор с клиникой, чеки по реабилитационному оборудованию. Потом пошли бумаги, которых я не помнила. Договоры на информационное сопровождение. Консультационные услуги. Транспортные расходы. Несколько актов с фирмами, названия которых ни о чем мне не говорили.

— Мира, посмотри, пожалуйста.

Она подошла ближе.

Демьян тоже сделал шаг, но остановился, когда я подняла на него глаза.

— Я не забираю служебные документы, — сказала я. — Я смотрю документы фонда, где стоит моя фамилия.

— Я не спорю.

Но его голос изменился.

Я перелистнула еще несколько страниц и увидела платежное поручение.

Сумма была крупной. Слишком крупной для обычной программы помощи семьям. Получатель: ООО «Северный контур». Назначение платежа: «Оплата по договору комплексного оснащения восстановительного модуля». Дата — три месяца назад.

Я нахмурилась.

— Этого не было.

Мира наклонилась.

— Что именно?

— Восстановительный модуль. Мы обсуждали реабилитационную комнату для семей, но проект заморозили. Я сама его заморозила, потому что не было утвержденной сметы.

— Подпись твоя?

Я посмотрела ниже.

Подпись была моя.

Точнее, выглядела как моя.

Та же плавная линия, тот же наклон, тот же хвост у буквы «К». Но я не помнила этот документ. Не помнила договор. Не помнила согласование. И главное — я точно помнила разговор, после которого сказала бухгалтеру фонда ничего не оплачивать, пока не будет прозрачного обоснования.

— Нет, — сказала я. — Я это не подписывала.

Демьян подошел к столу.

— Покажи.

Я не отдала лист ему в руки, только развернула папку. Он прочитал быстро. Лицо стало жестче с каждой строкой.

— Где ты это взяла?

Я медленно подняла на него взгляд.

— В папке, которую ты вчера положил на стол.

— Этого документа там не должно быть.

Мира сразу выпрямилась.

— Интересная формулировка. Не «документ неверный», не «я его не видел», а именно «не должно быть».

Демьян посмотрел на нее так, что другой человек отступил бы. Мира не отступила.

— Это может относиться к проверке, — сказал он.

— А может относиться к моей клиентке, — ответила она. — На документе стоит ее подпись, и она утверждает, что подпись подделана или использована без ее согласия. С этого момента бумага касается не только вашей проверки.

Я слышала их, но смотрела на платежное поручение.

Дата.

В этот день я была в больнице у матери. У нее тогда подскочило давление, я провела с ней почти шесть часов, потом ехала домой в такси и писала Демьяну, что не успею на ужин с гостями. Он ответил: «Не переживай. Я прикрою».

Я тогда решила, что он имеет в виду гостей.

Теперь эта фраза всплыла в памяти неприятно точно.

— Демьян, — сказала я, стараясь говорить ровно, — кто имел доступ к моей подписи?

Он не ответил сразу.

И этой паузы оказалось достаточно.

— Кто? — повторила я.

— Есения, сначала надо понять, откуда документ попал в эту папку.

— Нет. Сначала мне нужно понять, почему в фонде, которым я занималась, есть платеж на несколько миллионов с моей подписью, хотя я ничего не подписывала. И почему ты, судя по твоему лицу, не удивлен самой фирме.

Он медленно положил ладонь на край стола.

— Потому что «Северный контур» проходит по внутренним материалам «Гранита». Не по твоему фонду. По поставкам.

Слова встали на место слишком быстро. Фонд. Поставки. Вчерашняя Кира Лаврова. Инга с ее просьбой не делать резких шагов. Демьян, который не хотел, чтобы я забирала бумаги без системы.

— Ты знал, что мой фонд может быть связан с проверкой?

— Я узнал недавно.

— Когда?

Он посмотрел прямо на меня.

— Три дня назад.

Я усмехнулась, но смех не получился.

— Три дня назад ты узнал, что в документах моего фонда могут быть проблемы, и не сказал мне?

— Я собирался.

— Когда? После приема? После того как вы с Ингой решили, как лучше объяснить мне молодую вдову в темном платье? После того как я сама догадаюсь, что моя подпись, возможно, стоит под чужими деньгами?

— Не впутывай Ингу туда, где ее нет.

— А где она есть, Демьян? На телефоне в полночь? В коридоре рядом с охраной? В версии, которую завтра будут рассказывать людям, если я подам на развод?

Его лицо изменилось. Не сильно, но я увидела.

— Ты подаешь?

Мира тихо сказала:

— Мы приехали не обсуждать процессуальные планы.

— Я спрашиваю жену.

— А я отвечаю как ее адвокат: сейчас Есения забирает документы. Все остальное — позже и в другом формате.

Демьян даже не посмотрел на нее.

Он смотрел на меня.

— Есения, если ты хочешь развода, я не буду держать тебя силой, угрозами или судами ради суда. Но сейчас вокруг тебя не только наш брак. Документ, который ты держишь, может сделать тебя удобной мишенью. Я прошу дать мне время разобраться.

— Ты опять просишь время, в течение которого я должна ждать и доверять.

— Нет. Я прошу не идти в это вслепую.

— Тогда перестань закрывать мне глаза.

Он будто получил удар. Не громкий, но точный.

Несколько секунд мы молчали. Мира стояла рядом и тоже не вмешивалась. Наверное, понимала: это уже не юридический спор. Это место, где наш брак годами болел, а мы называли это особенностями его службы.

Демьян первым отвел взгляд.

— Документ сфотографируйте. Оригинал оставьте здесь.

— Нет, — сказала Мира.

Он медленно повернулся к ней.

— Это не просьба.

— Тогда это неудачный тон. Оригинал касается Есении Павловны. Если вы считаете его частью внутренней проверки, оформляйте изъятие процессуально. Если не считаете — он остается у лица, чья подпись стоит на документе. Компромисс: мы делаем копии, фиксируем состояние папки и запечатываем оригинал в конверт с подписями всех присутствующих до официального запроса.

Я посмотрела на нее почти с благодарностью.

Вот почему она была здесь. Не чтобы говорить вместо меня, а чтобы в тот момент, когда я могла сорваться на боль, удержать реальность в рамках.

Демьян помолчал.

— Конверт, — сказал он наконец. — Алевтина Семеновна принесет.

Он вышел из кабинета.

Я опустилась в кресло. Ноги вдруг стали слабыми.

Мира закрыла папку, но руку с нее не убрала.

— Слушай меня внимательно. Сейчас у тебя появится желание решить, что во всем виноват он. Или наоборот — что он точно ни при чем и надо срочно ему помочь. Не делай ни того, ни другого. Мы пока знаем одно: есть документ с твоей подписью, который ты не подписывала. Этого достаточно, чтобы действовать спокойно.

— Спокойно? — Я посмотрела на нее. — Мира, если этот платеж связан с поставками для «Гранита», меня могут обвинить?

— Теоретически могут попытаться. Практически многое зависит от того, какие еще документы есть, кто проводил платеж, кто подтверждал полномочия, как работала электронная подпись и кто имел доступ. Поэтому мы сейчас забираем все, что касается фонда, и делаем копии всего, что не можем забрать.

— Демьян не даст.

— Демьян только что согласился на конверт. Значит, он способен договариваться, когда понимает последствия.

Я посмотрела на закрытую дверь кабинета.

— Или он понял, что я больше не одна.

— Это тоже результат.

Демьян вернулся с плотным белым конвертом. За ним вошла Алевтина Семеновна с подносом, на котором лежали клейкая лента, ручка и ножницы. Она была маленькая, седая, в темном платье, всегда аккуратная и почти незаметная. Сейчас ее глаза были красными.

— Есения Павловна, может, вам чай? — спросила она тихо.

От этой простой заботы мне стало почти больно.

— Спасибо, Алевтина Семеновна. Не сейчас.

Она кивнула, но не ушла сразу.

— Вы только берегите себя, ладно? Вещи вещами, бумаги бумагами, а здоровье одно.

Демьян напрягся. Я поняла, что ему не понравилось это маленькое нарушение порядка: домработница вдруг говорила не как персонал, а как человек, который видел меня здесь каждый день.

— Я постараюсь, — сказала я.

Алевтина Семеновна вышла.

Мы запечатали документ. Мира сфотографировала процесс, Демьян подписал конверт первым. Его подпись была уверенной, резкой. Моя вышла чуть неровной.

Когда все закончилось, я собрала личные документы в сумку. Из кабинета мы поднялись на второй этаж.

Спальня встретила меня запахом нашего дома.

Не дорогим ароматом свечей и не чистым бельем. Чем-то более простым: его гелем после бритья, моим кремом для рук, деревом гардеробной, утренним воздухом из приоткрытого окна. Здесь не было зрителей, пресс-службы, охраны. Здесь было сложнее всего помнить, зачем я приехала.

На кровати лежал сложенный плед. Мой плед. На тумбочке стояла книга, которую я читала три недели и никак не могла закончить. В ванной наверняка все еще стояла моя щетка в стакане рядом с его бритвой.

Вещи не знали, что мы разводимся.

Мира осталась у двери.

— Я подожду здесь. Сама собери то, что нужно. Если хочешь, помогу.

— Я сама.

Демьян не вошел. Стоял в коридоре.

Я открыла шкаф и достала дорожную сумку. Сначала положила практичное: белье, джинсы, свитер, домашнюю одежду, косметичку, зарядку. Потом увидела на полке его старую футболку, в которой спала, когда он уезжал в командировки.

Рука сама потянулась к ней.

Я остановилась.

— Возьми, если нужна, — сказал Демьян из коридора.

Я не обернулась.

— Мне не нужна вещь, которая будет пахнуть домом.

Он ничего не ответил.

И за это я была благодарна. Еще один спор я бы сейчас не выдержала.

Когда сумка была почти полной, я открыла нижний ящик комода. Там лежали мои украшения, коробка с письмами, несколько фотографий и маленькая бархатная шкатулка. В ней хранились серьги, которые Демьян подарил мне в первый год брака, когда еще умел выбирать подарки сам, без помощников и протокольных подсказок.

Я взяла шкатулку, подержала и положила обратно.

— Они твои, — сказал он.

— Я знаю. Просто не все свое нужно забирать в первый день.

Я наконец повернулась.

Демьян стоял у дверного проема, держась так, будто не позволял себе сделать ни шага. Его лицо было усталым, но внимательным. Раньше я любила в нем эту сосредоточенность. Мне казалось, если Демьян смотрит на тебя так, значит, мир на несколько секунд становится надежнее.

— Еся, — сказал он тихо, — вчера я сделал больно. Не потому, что хотел унизить тебя. Но это не меняет результата. Я понимаю.

Я закрыла ящик.

— Ты понимаешь вчера. А мне нужно, чтобы ты понял не только вчера.

— Тогда скажи.

— Я говорила. Годами. Только другими словами. Когда просила не отменять ужин за десять минут до гостей. Когда спрашивала, почему твой помощник знает о наших планах раньше меня. Когда хотела вернуться к работе, а ты говорил, что фонд важнее и безопаснее. Когда я перестала рассказывать тебе, что мне одиноко, потому что ты слушал так, будто решаешь задачу, а не слышишь жену.

Он опустил взгляд.

— Я думал, ты справляешься.

— Я справлялась. Это не значит, что мне было хорошо.

Фраза вышла не громкой. Но после нее в спальне стало так тихо, что я услышала, как Мира в коридоре аккуратно закрыла молнию на своей папке, словно дала нам еще несколько секунд.

Демьян сделал вдох.

— Я не умею возвращать время. И не буду сейчас просить тебя забыть то, что было. Но я могу сделать иначе дальше.

— Ты не знаешь, как.

— Научусь.

Если бы он сказал это вчера, месяц назад, год назад, я бы, наверное, заплакала и шагнула к нему. Сейчас внутри что-то дрогнуло, но не сдалось.

— Возможно, — сказала я. — Но я не хочу снова быть учебным материалом для твоих поздних выводов.

Он принял это молча.

Я застегнула сумку и вынесла ее в коридор. Мира взяла часть пакетов, я — документы. Демьян спустился с нами вниз, но не пытался нести мои вещи. Наверное, понял, что сейчас любая помощь может выглядеть как попытка снова взять управление.

У двери я остановилась.

— Мне понадобится доступ к бухгалтерии фонда.

— Я организую официальный порядок.

— Нет. Не ты организуешь. Мира направит запрос. Если есть проверка, мы будем действовать через документы, а не через твои личные разрешения.

Ему это не понравилось. Я увидела по глазам.

Но он сказал:

— Хорошо.

Это «хорошо» далось ему труднее, чем любые приказы.

Мира вышла первой. Я уже взялась за ручку двери, когда Демьян произнес:

— Кольцо я положил в твою шкатулку.

Я замерла.

— Зачем?

— Потому что оно твое. И потому что вчера я не должен был забирать даже это без вопроса.

Я не знала, что ответить.

Вчера мне казалось, что кольцо осталось у него как последняя деталь моего поражения. А он ночью принес его домой и положил туда, где лежали мои серьги, письма, фотографии, вся маленькая личная часть жизни, которую нельзя оформить приказом.

Это не исправляло ничего.

Но это мешало ненавидеть его просто.

— Спасибо, — сказала я после паузы.

— Есения.

Я не обернулась, но остановилась.

— Если ты решишь говорить со мной не как с генералом, а как с человеком, который восемь лет был твоим мужем, я буду ждать. Не требовать. Ждать.

Слова были правильные. Слишком правильные для мужчины, который вчера отправил меня домой при свидетелях. И именно поэтому я не поверила им сразу.

— Тогда начни с простого, — сказала я. — Не жди от меня поведения, удобного для твоей вины.

Я вышла.

На улице Мира уже открыла багажник. Мы погрузили сумки, папки, пакеты. Я села на пассажирское сиденье и только тогда позволила себе выдохнуть.

Дом остался за стеклом. На крыльце стоял Демьян. Он не шел следом, не звонил, не отдавал распоряжений охране. Просто стоял и смотрел, как я уезжаю.

Мира завела машину.

— Ты держишься?

— Нет, — сказала я честно. — Но я еду.

Она кивнула и вырулила к воротам.

Я опустила взгляд на папку «Северной линии», которую держала на коленях. Сквозь прозрачный файл виднелась копия платежного поручения. Моя чужая подпись. Чужая фирма. Чужие деньги, прошедшие через дело, которое я считала своим.

И впервые с той минуты, как я сняла кольцо, развод перестал быть только историей о браке.

Он стал историей о том, кто и сколько времени распоряжался моей жизнью, пока я называла это доверием.

ГЛАВА 3. Чужая женщина

К одиннадцати утра я уже знала, что официальная версия моей семейной жизни выглядит лучше, чем сама жизнь.

Она была аккуратной, вежливой и почти безупречной.

«На торжественном вечере центра "Гранит" произошел эмоциональный эпизод с участием супруги генерал-майора Корецкого. По словам источника, близкого к ведомству, причиной стала усталость Есении Корецкой и неверно понятая ситуация вокруг вдовы погибшего сотрудника».

Я прочитала это три раза.

Не потому, что не поняла.

Потому что с каждым прочтением все яснее видела, как быстро чужие люди успели привести мою боль в порядок, подобрать ей приличную формулировку и поставить рядом слово «усталость», которое обычно означает: женщина не владела собой, не разобралась, сорвалась, а потом, наверное, пожалеет.

Мира стояла у окна своего кабинета и разговаривала с нотариусом. Ее офис находился на втором этаже старого делового здания недалеко от суда. Никакого мрамора, никаких тяжелых дверей, никаких людей с выражением лица «мы решаем серьезные вопросы, а вы просто посетитель». Две комнаты, приемная, кофемашина, шкафы с папками, стол, за которым сразу хотелось говорить правду.

Мы приехали сюда сразу после дома.

Папки с документами лежали передо мной. На верхней — копия платежного поручения с моей подписью. Ниже — список имущества, который Мира попросила меня начать заполнять вручную. Я вписала дом, машину, мамину квартиру, фонд, счета, о которых знала, и остановилась.

Оказалось, что восьмилетний брак можно описать в таблице, но нельзя объяснить себе в ней, как ты дошла до момента, когда не знаешь, какие бумаги подписывала и где хранятся документы на твою собственную жизнь.

Телефон снова завибрировал.

Еще одна ссылка.

На этот раз от женщины, с которой мы когда-то вместе организовывали благотворительный вечер. Варвара Соколова. Она отправила без комментария публикацию из закрытого канала для «своих»: жен, помощниц, пресс-служб, людей, которые любили называть сплетни внутренней информацией.

Заголовок был хуже:

«Генеральская ревность: что произошло на приеме в "Граните"».

Я открыла.

И почти сразу закрыла.

Там было фото. Смазанное, с бокового коридора. Я стою у стены, Демьян напротив, между нами расстояние, которое на фотографии выглядело как скандал. Лица нечеткие, но меня узнать можно. Его тоже. Еще видна Кира за его плечом — бледная, с телефоном в руках, в том самом темно-синем платье.

Комментарий под фото был короткий:

«Говорят, супруга генерала не выдержала появления молодой вдовы, которую Корецкий лично вывел из зала. История, конечно, семейная, но не самая приятная на фоне проверки в центре».

Проверки.

Значит, это слово уже гуляло.

Я положила телефон на стол и посмотрела на свою ладонь. След от кольца казался не физическим, а социальным: будто все вокруг видели не меня, а пустое место, которое требовалось немедленно объяснить.

Мира закончила разговор и повернулась.

— Ты побледнела.

— Мне прислали публикацию.

— Покажи.

Я подвинула телефон к ней.

Она прочитала быстро, но не поверхностно. Мира вообще редко смотрела на текст как обычный человек. Она сразу видела в нем угрозы, формулировки, источник, цель и слабые места.

— Непрофессионально, но неприятно, — сказала она.

— Непрофессионально? Мира, там фотография из закрытого коридора.

— Именно поэтому неприятно. А непрофессионально потому, что они смешали семейный конфликт, вдову погибшего сотрудника и проверку. Значит, либо кто-то торопится, либо хочет, чтобы ты отреагировала эмоционально и дала новый материал.

Я устало откинулась на спинку стула.

— Ты правда считаешь, что это не просто сплетни?

— Простых сплетен в таких кругах почти не бывает. Есть разговоры без цели, а есть разговоры, которые запускают, чтобы проверить реакцию. Сейчас тебя проверяют: будешь молчать, бросишься оправдываться, позвонишь Демьяну, напишешь что-нибудь в сердцах, начнешь обвинять Киру.

— Я не собираюсь обвинять женщину, о которой ничего не знаю.

— Хорошо. Потому что именно к этому тебя и подталкивают.

Я посмотрела на фото еще раз. На нем Кира казалась не соперницей, а человеком, которому плохо. Вчера я заметила это, но ревность и унижение заслонили детали. Сейчас, когда первый удар прошел, я вспомнила ее пальцы на сумочке, красные глаза, то, как она попыталась сказать Демьяну: «Я могу...» — и как он оборвал ее слишком резко.

Не как любовницу.

Скорее как человека, которого боялся выпустить из-под контроля.

— Если она вдова погибшего сотрудника, почему Демьян не мог просто сказать мне? — спросила я.

Мира села напротив.

— Потому что у него, вероятно, есть служебная причина молчать. И потому что он привык считать служебную причину достаточной для всего остального.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываю. Я пытаюсь понять механику. Чем лучше мы ее понимаем, тем меньше она нами управляет.

Я прикрыла глаза.

Механика.

Слово сухое, но точное. Вчера вечером мое сердце разбилось не от одного факта, а от работы целой системы. Демьян молчит, охрана выполняет, Инга сглаживает, слухи оформляют, помощники убирают следы, а я должна вести себя так, чтобы не мешать.

Удобная жена не задает вопросов.

Неудобную жену называют уставшей.

— Что мы делаем? — спросила я.

— Первое: ничего не публикуем. Второе: фиксируем все скриншоты. Третье: официально направляем запрос по фонду и предупреждаем бухгалтера, что любые документы с твоей подписью должны быть сохранены. Четвертое: я свяжусь с экспертом по почерку, хотя лучше будет получить оригиналы. Пятое: ты не разговариваешь с Ингой без меня.

Телефон будто услышал свое имя и зазвонил.

На экране высветилось: Инга Вирина.

Я невольно рассмеялась. Не весело, а от усталого ощущения, что у этой истории слишком хорошая координация.

— Не отвечать? — спросила я.

Мира протянула руку.

— Отвечать. На громкой связи. Спокойно. Пусть говорит.

Я приняла вызов.

— Есения Павловна, добрый день, — голос Инги был безупречен. Даже слишком. — Надеюсь, я не отвлекаю.

— Отвлекаете, — сказала я. — Но, судя по всему, вы все равно позвонили не для светской беседы.

Пауза была короткой. Инга умела не показывать раздражение, но я знала ее достаточно давно, чтобы услышать, как меняется дыхание.

— Вы правы, вопрос деликатный. Мне сообщили, что в закрытых каналах появилась неприятная публикация. Я сразу дала указание проверить, откуда взялось фото.

Мира подняла глаза от блокнота.

— Как быстро вы узнали, — сказала я.

— Есения Павловна, это моя работа.

— Ваша работа — знать о публикации или предупреждать ее появление?

— И то и другое, если речь идет о репутации центра. Именно поэтому я звоню вам лично. Очень прошу вас сейчас ничего не комментировать и не отвечать никому, даже знакомым. Любая эмоциональная фраза может быть использована против вас.

— Против меня?

— К сожалению, да. Вы оказались в центре неудачной ситуации. Я понимаю, как это выглядит для вас, но со стороны все может быть истолковано иначе. Вдова погибшего сотрудника, служебное мероприятие, ваш конфликт с Демьяном Владимировичем... Не хотелось бы, чтобы вас выставили человеком, который ревнует не к месту.

Я посмотрела на Миру. Та записала: «ревнует не к месту».

— Инга, а кто именно выставит? — спросила я. — Те же люди, которые уже получили фото из коридора?

— Мы не знаем, кто его сделал.

— Но знаем, что коридор был под охраной.

— Не всякое фото делает охрана.

— Конечно. Иногда его делает человек, которому очень удобно стоять рядом с охраной.

Теперь пауза стала длиннее.

— Есения Павловна, я понимаю ваше раздражение, но сейчас нам всем нужно действовать осторожно. Поверьте, Демьян Владимирович не хотел причинить вам боль. Ситуация с Кирой Лавровой сложная, она находится под особым вниманием, и вчерашнее ваше появление в коридоре могло сорвать работу, которая ведется уже не первую неделю.

Я выпрямилась.

— Мое появление? Я пришла поговорить с мужем.

— Да, но не все присутствующие это поняли именно так.

— А как они должны были понять, если мой муж вывел другую женщину, меня остановила охрана, а потом вы позвонили мне ночью и попросили не делать резких шагов?

— Я пыталась вас защитить от последствий.

— Нет, Инга. Вы пытались защитить версию, в которой мне отведена роль уставшей жены. И сейчас продолжаете.

Мира чуть заметно кивнула. Не похвала, просто сигнал: держу линию правильно.

Инга заговорила мягче:

— Есения Павловна, я много лет работаю рядом с людьми, у которых публичная ошибка может стоить карьеры. Иногда семья страдает не потому, что ее не ценят, а потому, что есть обязанности выше личного комфорта. Вы всегда это понимали лучше многих. Именно поэтому вас уважали.

Вот оно.

Самая умная часть разговора.

Не угроза. Не давление. Признание. Напоминание, что меня уважали за терпение, а значит, если я перестану терпеть, сама разрушу красивый образ себя.

Раньше это сработало бы.

— Меня уважали не за понимание, — сказала я. — Меня использовали как доказательство, что рядом с Демьяном Владимировичем все спокойно. Разница небольшая, если смотреть из зала. Но для меня она стала существенной.

— Вы сейчас говорите на эмоциях.

— Нет. На эмоциях я вчера сняла кольцо. Сегодня я говорю после консультации с адвокатом.

Инга молчала. Я представила, как она сидит в своем кабинете, ровная, собранная, с открытым ноутбуком и списком задач, где рядом с моей фамилией стоит пометка: «успокоить».

— Вы подаете на развод? — спросила она наконец.

— Это не относится к вашей работе.

— Если это затронет информационный фон вокруг центра, относится.

— Тогда запишите правильную формулировку. Моя личная жизнь не является частью информационного фона центра.

— Есения Павловна...

— И еще. Все дальнейшие разговоры по документам фонда, публикациям и любым вопросам, где фигурирует моя фамилия, будут идти через Мирославу Баженову. Ее контакты у вас есть. Если нет, она сама направит официальное письмо.

Я отключила звонок раньше, чем Инга успела вернуть себе инициативу.

Несколько секунд я сидела тихо, чувствуя, как внутри дрожит все, что внешне удалось удержать.

Мира положила ручку.

— Вот это уже было хорошо.

— Мне казалось, я сейчас начну кричать.

— Не начала. И главное — не дала ей вернуть тебя в роль разумной жены, которая должна помочь всем пережить твою же боль без неудобств.

Я устало улыбнулась.

— Ты слишком точно умеешь формулировать.

— Это профессиональная деформация. Иногда полезная.

— А иногда?

— Иногда меня из-за нее не зовут на дни рождения.

Я впервые за день засмеялась почти нормально. Смеяться было странно, но необходимо. Смех не отменял проблем, зато на пару секунд возвращал ощущение, что я еще живая, а не только фигурант чужих формулировок.

Мира поднялась.

— Я сейчас подготовлю письма. Тебе нужно съесть что-нибудь.

— Я не хочу.

— Я заметила, что взрослые люди часто путают «не хочу» и «мне плохо». Еда сейчас нужна не для удовольствия, а чтобы ты через час не упала лицом на документы.

— Ты всегда так разговариваешь с клиентами?

— Только с теми, кого люблю. Клиентам я вежливо предлагаю печенье.

Она вышла в приемную, а я осталась в кабинете одна.

На столе снова загорелся телефон.

Я ожидала увидеть Демьяна. Или Ингу. Или еще одну ссылку с очередным «ты видела?».

Но номер был незнакомый.

Я не ответила.

Через минуту пришло сообщение.

«Есения Павловна, это Кира Лаврова. Мне нужно с вами поговорить. Не по телефону. Пожалуйста, не сообщайте Демьяну Владимировичу».

Я перечитала сообщение.

Потом еще раз.

Слова были простыми, без украшений, но от них по коже прошел холод. Не страх даже. Скорее ощущение, что дверь, которую мне вчера не дали открыть, теперь открывалась сама. И я уже не могла сделать вид, что не вижу проема.

Мира вернулась с тарелкой бутербродов и сразу поняла по моему лицу, что еда подождет.

— Что?

Я протянула ей телефон.

Она прочитала сообщение, затем посмотрела на меня.

— Звонить ей не будем. Писать много тоже. Сначала проверим номер.

— Ты думаешь, это ловушка?

— Я думаю, что после утренних публикаций любое предложение встретиться без свидетелей нужно считать потенциальной проблемой, пока не доказано обратное.

— Она просит не говорить Демьяну.

— Это как раз может быть правдой. Или приманкой. Или и тем, и другим.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Если она действительно свидетель, а Демьян ее защищает, встреча со мной может ей навредить.

— Может. А если она хочет рассказать о том, что касается твоего фонда, молчание может навредить тебе. Поэтому мы не действуем из жалости и не действуем из страха. Мы действуем аккуратно.

— Как?

Мира села рядом и открыла ноутбук.

— Попросим ее предложить место, потом изменим его на нейтральное, где есть люди и камеры. Например, кофейня в бизнес-центре через дорогу от суда. Я буду за соседним столиком. Ты не обещаешь ничего, не передаешь документы, не едешь с ней никуда и не обсуждаешь вещи, которые могут быть гостайной. Если она скажет что-то по делу, мы потом оформим это правильно.

— А Демьян?

Мира посмотрела на меня внимательно.

— Ты спрашиваешь как жена или как человек, которого может касаться проверка?

Я не ответила сразу.

В этом и была проблема. Я еще не умела разделять.

Демьян был моим мужем. Человеком, которого я знала по утрам, в болезни, в молчании после тяжелых дней. Человеком, которому я доверяла настолько, что перестала проверять бумаги. Но теперь он был еще и генералом, начальником центра, человеком, который три дня знал о проблемах вокруг моего фонда и не сказал мне.

— Я не хочу действовать ему за спиной, — призналась я.

— Тогда сформулируем иначе. Ты не обязана ставить его в известность о каждом шаге, который предпринимаешь для собственной защиты. Особенно если он сам не дал тебе полной информации.

Это было разумно.

И все равно больно.

Я взяла телефон и написала:

«Я готова встретиться сегодня. Только в людном месте. Кофейня в бизнес-центре на Вознесенской, 16:30. Разговор без документов и без обещаний. Если вам угрожает опасность, лучше сразу обращаться официально».

Ответ пришел почти мгновенно.

«Я буду. Официально не могу. Они все узнают раньше».

Я показала Мире.

— «Они» — это кто? — тихо спросила я.

— Хороший вопрос. Задашь его первым.

До встречи оставалось четыре часа.

За это время Мира отправила два официальных письма: одно в бухгалтерию фонда, второе — на имя председателя попечительского совета, которым формально был не Демьян, а уважаемый отставной генерал с отличной репутацией и привычкой подписывать то, что приносили помощники. Еще она направила запрос о предоставлении копий всех договоров, где значилась моя подпись, и отдельно предупредила, что любые попытки уничтожить или заменить документы будут рассматриваться как воспрепятствование установлению обстоятельств.

Я сидела рядом и заполняла список известных мне мероприятий фонда.

Каждый пункт вытаскивал воспоминания.

Вот зимний сбор для семей погибших сотрудников. Я тогда лично звонила в клинику, чтобы выбить дополнительные места на реабилитацию. Вот летняя программа для детей. Я выбирала психологов и спорила с бухгалтером, потому что нельзя экономить на людях, которые будут работать с травмой. Вот тот самый проект восстановительного модуля. Я помнила совещание, где сказала, что пока нет прозрачной сметы, оплаты не будет.

На фразе «оплаты не будет» рука остановилась.

— Мира.

Она подняла глаза от ноутбука.

— Что вспомнила?

— На том совещании был Тарханцев.

— Заместитель Демьяна?

— Да. Родион Сергеевич Тарханцев. Он курировал часть взаимодействия с поставщиками для центра и иногда приходил на заседания фонда, если помощь касалась сотрудников «Гранита». Вежливый, спокойный, всегда с документами. Я тогда сказала, что проект замораживаем. Он улыбнулся и ответил что-то вроде: «Есения Павловна, ваша осторожность делает фонду честь, но иногда помощь нельзя откладывать до идеальных условий».

— Ты запомнила дословно?

— Почти. Он говорил красиво, но так, что после его фраз хотелось согласиться, даже если до этого ты была против.

Мира записала фамилию.

— Он имел доступ к твоей подписи?

— Не напрямую. Но документы могли проходить через его помощников. И через бухгалтерию. Еще у фонда была электронная подпись для части платежей, оформленная на меня, но технически всем занималась бухгалтер.

— Имя бухгалтера?

— Эльвира Ким. Очень строгая, пунктуальная. Мне трудно представить, что она сознательно провела бы сомнительный платеж.

— Иногда сознательность не требуется. Достаточно письма с правильного адреса и привычки не спорить с начальством.

Я открыла старую переписку с Эльвирой.

Последнее сообщение было двухмесячной давности: она присылала отчет по программе для семей после травм. Вежливо, сухо, с таблицей.

Я написала ей:

«Эльвира, добрый день. Мне нужны копии всех документов по проекту восстановительного модуля, включая согласования, платежи и переписку. Запрос от адвоката сегодня уйдет официально, но я прошу вас сохранить все материалы в исходном виде».

Сообщение долго оставалось непрочитанным.

Потом появился статус «онлайн».

И исчез.

Ответа не было.

— Она прочитала? — спросила Мира.

— Нет. Но была в сети.

— Значит, ждем. И фиксируем время.

К четырем я чувствовала себя так, будто прожила несколько дней подряд. Мира настояла, чтобы я съела хотя бы половину бутерброда и переоделась: в ее офисе нашлась запасная белая рубашка, которую она держала для заседаний, если кто-то обольет ее кофе. Рубашка была мне велика в плечах, зато больше не казалось, что вчерашний вечер висит на мне складками платья.

В 16:20 мы вошли в кофейню.

Место выбрала Мира: первый этаж бизнес-центра, стеклянные стены, камеры у входа, рядом стойка охраны, много людей с ноутбуками и бейджами. Здесь трудно было исчезнуть незаметно и так же трудно устроить громкую сцену.

— Садись у окна, — сказала Мира. — Я буду за столиком у колонны. Если захочешь остановить разговор, спроси меня по телефону, где лежит синяя папка. Я подойду.

— Синяя папка?

— Да. Простая фраза, которую легко вставить в разговор и которая не звучит как «спасите меня от вдовы в синем платье».

Я покачала головой.

— У тебя странное чувство юмора.

— Зато рабочее.

Я села у окна и заказала чай. Руки снова стали холодными. Я положила телефон на стол экраном вниз, но через минуту перевернула обратно. Если Демьян напишет, я увижу. Если Кира задержится, тоже.

Она пришла ровно в 16:30.

Сегодня на ней было темное пальто, волосы собраны так же низко, лицо почти без макияжа. Вблизи она выглядела старше, чем вчера. Не по возрасту, а по усталости. Такие лица я видела у людей после резкой потери: кожа еще молодая, движения обычные, а взгляд как после длинной болезни.

Кира остановилась у входа, осмотрелась и сразу нашла меня.

Я поднялась.

— Кира?

— Да. Спасибо, что пришли.

Голос у нее был ниже, чем я ожидала. Не слабый. Просто надломленный.

— Садитесь.

Она села напротив, но не сняла пальто.

— Вы не одна?

Вопрос прозвучал без обвинения. Скорее она уже знала ответ.

— Мой адвокат рядом. После вчерашнего и сегодняшних публикаций я не встречаюсь ни с кем без страховки.

Кира коротко кивнула.

— Правильно. Простите. Я не должна была просить вас прийти так.

— Почему попросили?

Она посмотрела на свои руки. На безымянном пальце тонкая полоска белой кожи. Кольца не было.

— Потому что вчера я увидела, как с вами разговаривали, и поняла, что если не скажу сейчас, потом вы будете узнавать все от людей, которым выгодно, чтобы вы выглядели виноватой или безумной.

Слово «безумной» ударило неприятно.

— Кто эти люди?

Кира подняла глаза.

— Не знаю всех. Я знаю только, что мой муж перед смертью боялся не Демьяна Владимировича.

Я не перебила. Хотя имя Демьяна в ее устах задело сильнее, чем должно было.

— Ваш муж работал в «Граните»?

— Да. Павел Лавров. Инженерная служба, контроль оборудования. Полгода назад он погиб в аварии. Официально — уснул за рулем после смены. Неофициально... — Она сглотнула, но продолжила. — Неофициально он перед этим три недели собирал документы по поставкам. Говорил, что в центре стоят комплектующие, которые не должны были пройти приемку. Что кто-то проводит деньги через связанные фирмы, а часть документов маскируют под благотворительные проекты.

— Через фонд?

— Он не называл мне фонд. Павел вообще старался не говорить лишнего. Считал, что так защищает меня. Они все почему-то считают молчание защитой.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось.

— Почему вы пришли к Демьяну?

Кира отвела взгляд к окну.

— Сначала я не к нему пришла. После смерти Павла я пыталась добиться повторной проверки. Мне отвечали, что оснований нет. Потом со мной связался Родион Тарханцев. Сказал, что Павел был хорошим специалистом, но в последнее время находился в тяжелом состоянии, нервничал, мог ошибаться. Предложил помощь, выплаты, санаторий для моей матери. Очень корректно. Очень красиво. Так, что я почти поверила, будто мне действительно сочувствуют.

— А потом?

— Потом мне передали телефон Павла. Не официальный, второй. Я не знала о нем. Там были заметки, фотографии документов и одна запись разговора. В ней звучит фамилия фонда.

Я медленно выпрямилась.

— Моего фонда?

— «Северная линия». Да.

Вокруг нас говорили люди, стучали чашки, кто-то смеялся у стойки. Обычная кофейня жила своей жизнью, и от этого разговор казался еще более неправильным. Такие вещи должны звучать в кабинетах с протоколами, а не между чайником и витриной с десертами.

— У вас есть эта запись?

Кира покачала головой.

— Не с собой. И я не передам ее вам сейчас. Простите, но я уже один раз доверилась человеку, который сказал, что все сделает по закону.

— Демьяну?

Она посмотрела прямо на меня.

— Нет. Не ему. Демьян Владимирович узнал обо мне позже. И когда узнал, действительно попытался защитить. Но он тоже не сказал мне всего. Он хотел, чтобы я отдала телефон и уехала в безопасное место. А я не хочу снова отдавать единственное доказательство мужчине в форме, который говорит: «Так будет правильно».

В этой фразе между нами впервые появилось не соперничество, а узнавание.

Я медленно кивнула.

— Понимаю.

Кира смотрела на меня внимательно. Наверное, пыталась понять, правда ли.

— Вчера я не хотела, чтобы он уводил меня при всех, — сказала она тише. — Я сказала, что могу уйти сама. Он решил, что в зале есть человек, который следил за мной, и что меня нужно вывести через боковой коридор. Я понимала, что это выглядит ужасно для вас, но он не позволил мне объяснить.

— Он вообще редко позволяет людям объяснять, когда уже решил.

Кира почти улыбнулась. Очень слабо.

— Да. Это заметно.

Я впервые смогла посмотреть на нее без вчерашней боли. Передо мной сидела не «чужая женщина», из-за которой мой брак треснул на глазах у людей. Передо мной сидела вдова, которая боялась, но все равно пришла. И если Демьян был с ней рядом, причина могла быть намного страшнее измены.

Но это не отменяло того, что он унизил меня молчанием.

— Кира, — сказала я, — если у вас есть запись, где упоминается фонд, вам нужно передать ее официально. Не мне, не Демьяну лично, а так, чтобы ее нельзя было потерять или объявить подделкой.

— Я знаю.

— Тогда почему вы пришли ко мне?

Она медленно расстегнула сумку и достала сложенный лист. Не документ, скорее копию страницы из блокнота. Положила на стол, но пальцев не убрала.

— Потому что в заметках Павла рядом с «Северной линией» стоит ваша фамилия. И еще одна фраза. Я не понимала ее смысла, пока вчера не увидела вас.

— Какая фраза?

Кира подвинула лист ко мне.

На копии был неровный почерк. Несколько строк, даты, сокращения. Я нашла свою фамилию почти сразу.

«Корецкая Е. П. — не в курсе? подпись через ЭК/РТ. Проверить модуль. Не давать ей подписывать новое».

Я прочитала еще раз.

ЭК.

Эльвира Ким.

РТ.

Родион Тарханцев.

Восстановительный модуль.

На секунду я перестала слышать кофейню.

Не давать ей подписывать новое.

Значит, кто-то понимал, что я могу стать помехой. Или уже стала.

— Вы знаете, что это значит? — спросила Кира.

Я заставила себя поднять глаза.

— Пока только часть. Но достаточно, чтобы понять: меня использовали.

— Я думала... — Она замолчала.

— Что?

— Я думала, вы можете быть с ними. Простите.

Это было неприятно, но честно.

— Почему тогда пришли?

Кира сжала ремешок сумки.

— Потому что вчера, когда вы сняли кольцо, у вас было лицо человека, которого предали не в первый раз, но впервые он перестал делать вид, что это нормально. Такое трудно сыграть.

Я не знала, что ответить.

Она сказала это без жалости, и потому слова попали точно.

— Мне нужно сфотографировать лист, — сказала я.

— Можно. Но оригинал не у меня.

— Где?

Кира покачала головой.

— Пока не скажу. Не потому, что не доверяю вам. Потому что доверие сейчас слишком дорого обходится всем.

Я достала телефон. Руки слушались плохо, но снимок получился четким. Мира за соседним столиком подняла глаза. Я едва заметно кивнула: все под контролем.

Кира убрала лист обратно.

— Есения Павловна, я не знаю, что вам сказал Демьян Владимирович, но он не ваш враг.

Я почувствовала, как внутри сразу поднялась защита.

— Это вы пришли сказать?

— Нет. Я пришла сказать, что он может быть не врагом и все равно причинить вред. Просто потому, что решит за вас, как лучше. С Павлом было так же. Он молчал, чтобы меня защитить. В итоге я похоронила мужа и полгода доказывала, что не придумываю его страхи.

Она говорила спокойно, но под этим спокойствием была такая усталость, что мне стало стыдно за вчерашнюю ревность. Не за боль — боль была моей и имела право быть. Но за то, что я в какой-то момент почти согласилась с чужой версией: молодая женщина, коридор, муж, значит, измена.

Иногда нас специально заставляют смотреть не туда.

— Кто, по-вашему, опасен? — спросила я.

— Тарханцев. Но, возможно, не только он. Павел говорил, что схема слишком чистая для одного человека. Еще он говорил, что если всплывет фонд, крайней сделают женщину, которая подписывала публичные отчеты.

— Меня.

— Да.

Я усмехнулась. Тихо, без радости.

— Удобно. Жена генерала, благотворительность, эмоции, ревность. Если нужно, можно сказать, что я сама проводила платежи, а когда началась проверка, устроила семейный скандал.

— Именно поэтому я написала вам сегодня. После публикации стало понятно, что вас уже готовят к этой роли.

У меня зазвонил телефон.

На экране: Демьян.

Кира увидела имя и заметно побледнела.

— Вы сказали ему?

— Нет.

Звонок продолжался. Я смотрела на экран и понимала, что любое решение сейчас будет неправильным. Ответить — значит поставить Киру под удар, если она права. Не ответить — значит окончательно идти своим путем, не спрашивая человека, с которым прожила восемь лет.

Я не ответила.

Через несколько секунд пришло сообщение.

«Где ты? Мне сообщили, что Кира ушла из безопасной квартиры».

Я медленно подняла глаза на Киру.

— Он знает, что вы ушли.

— Значит, скоро узнает, где я.

— Почему вы ушли без предупреждения, если вам действительно может угрожать опасность?

Кира впервые за весь разговор резко выдохнула.

— Потому что безопасная квартира была не безопасной, если туда пришел человек Тарханцева.

Мира поднялась из-за своего столика и подошла к нам прежде, чем я успела задать следующий вопрос. Видимо, по моему лицу поняла, что разговор перестал быть просто разговором.

— Что произошло? — спросила она.

Кира насторожилась.

— Это Мирослава Баженова, мой адвокат, — сказала я. — Если вы хотите, чтобы я вам верила, придется принять, что я больше не остаюсь в таких разговорах одна.