Роман Буряков
Портал в никуда

Пролог. Хроники необъясненного

В липецком городском паблике «Подслушано в Липецке» ровно в 9:15 вечера 27 апреля появилось сообщение, которое за ночь собрало тысячу комментариев и полторы тысячи репостов. Обычно в этом паблике обсуждали, почему не ходит троллейбус на Сырский Рудник, где купить самые дешевые огурцы на Центральном рынке и кто вчера сигналил под окнами в два часа ночи. Но здесь было нечто иное.

Сообщение написал пользователь с ником «Сергей_48» и прикрепил короткое видео. На экране дрожал пустырь. Обычный липецкий пустырь за ЛТЗ, где землю обещали отдать под жилой комплекс «Европейский квартал» еще в 2017 году, но вместо этого вырос бурьян в человеческий рост, скопились битые бутылки из-под пива и старые покрышки. И посреди этого великолепия стояла дверь.

Самая обычная дверь. Филенчатая, когда-то белая, а теперь серая от времени, с дешевой китайской ручкой-кнопкой, которая люфтила в сторону. Такие двери ставят в хрущевках на кухнях или в кладовках. На ней не было ни магических рун, ни намека на портал, ни даже таблички «не влезай — убьет». Просто дверь, прислоненная к кирпичной стене недостроенного гаража.

Сергей, парень лет двадцати пяти с уставшими глазами и татуировкой иероглифа на запястье, говорил в камеру с такой серьезностью, что даже самые отъявленные скептики на секунду задумывались.

— Народ, я не знаю, как это объяснить, — произнес Сергей, и его кадык дернулся. — Я вообще в этих ваших порталах не разбираюсь. Но я зашел туда. Понимаете? Просто взял и зашел. И оказался в 2007 году.

Он замолчал, будто сам не верил своим словам.

— Там у меня квартира была. На Университетском проспекте. Обои в цветочек, ковер на стене, холодильник «Минск». И мама живая. Она варила суп и ругалась, что я двойку по алгебре получил. Я стоял и ревел, как лось. А она повернулась и сказала: «Сереж, иди мой руки, оболтус». Я вышел обратно — и вот я здесь. Прошло три минуты. А прошлое — на шестнадцать лет назад.

В комментариях под видео творился хаос.

«Он не в себе», — писал пользователь с аватаркой в виде черепа.

«Я тоже ходила, — отвечала девушка по имени Наташа. — Оказалась в своей свадьбе в загсе на Октябрьской. Только жених был не мой, а какой-то другой. Я вышла и развелась через месяц. Дверь правду показывает».

«Не ходите туда, — писал третий, и его сообщение было набрано капслоком. — ТАМ НЕТ ВЫХОДА. ТОЛЬКО ВХОД».

Сергей через два часа выложил второе видео. Там он сидел на лавочке у подъезда с сигаретой, лицо у него было осунувшимся, а глаза — как у человека, который только что понял, что обратной дороги в детство нет, даже если дверь показывает его каждую секунду.

— Я заходил пять раз, — сказал он, затягиваясь. — Каждый раз — одно и то же. Мама, суп, двойка по алгебре. Но она меня не узнает. Она говорит то же самое, что говорила тогда. И я понимаю, что это не мама. Это картинка. Очень хорошая картинка. Но мама умерла в 2015-м. И дверь не воскрешает. Она просто показывает.

Видео набрало полтора миллиона просмотров за ночь. Липецк — город небольшой, но паблик «Подслушано» знают все. К утру следующего дня на пустыре за ЛТЗ уже стояла очередь. Человек сорок. Кто-то принес термос с чаем, кто-то — раскладной стульчик из «Ленты», кто-то — плед, потому что апрель в Липецке обманчив: днем плюс десять, а к вечеру — минус два и ветер с Матырского водохранилища. Люди перешептывались, тыкали пальцами в дверь, спорили о природе явления. Приехали полицейские, но уехали, потому что никакого состава преступления не нашли — дверь как дверь. Не взрывается, не наркотики, не нарушает общественный порядок. Правда, один сержант, молодой парень с прыщавым лицом, шепнул напарнику: «А я бы зашел. Интересно же». Напарник, мужик под пятьдесят, закатил глаза и сказал: «Ты бы еще в секту записался. Пошли отсюда».

И в этой очереди, сам того не ожидая, оказался Иван.

Глава 1. Место с запахом мазута и «Липецкого пива»

Иван узнал о двери случайно. Он листал тик-ток на кухне, пока закипал чайник, и наткнулся на нарезку с Сергеем. Обычно он пролистывал подобное — мракобесие, развод на деньги, очередной вброс для поднятия охвата. Но тут что-то зацепило. Возможно, глаза парня. Или тот факт, что в комментариях не было ни одной ссылки на «запишись к экстрасенсу». Люди просто делились своим опытом. И их опыт был слишком похожим: дверь показывала место, где ты был счастлив. Настоящее счастье, без ретуши. То самое, которое не купишь за деньги и не запланируешь в ежедневнике.

Иван поставил кружку с чаем, в котором уже плавали два куска сахара (он всегда клал два, хотя терапевт из поликлиники на Студеновской советовала один), и задумался. А где он был счастлив? В тридцать семь лет, с работой менеджера среднего звена в компании по оптовым поставкам стройматериалов (офис на улице Гагарина, серая девятиэтажка, на первом этаже — магазин «Продукты», где продают просроченные булочки), с бывшей женой Светой, которая ушла два года назад к владельцу автомойки на Казинке, с ипотекой на двушку в районе Университетского проспекта и с хроническим чувством, что жизнь проходит мимо, как трамвай номер двенадцать, на который ты опоздал.

Где то самое место? Может, в детстве, когда они с отцом ходили на рыбалку на водохранилище и отец научил его насаживать червя? Может, в институте, когда они с Леной целовались в подъезде на проспекте Победы, пока не сгорела лампочка? Может, в 2014-м, когда он первый раз сел за руль своей «Лады Весты» и почувствовал, что может уехать куда угодно, хоть в Москву, хоть в Воронеж, хоть на край света? А может, никогда и не было такого места? Может, счастье — это просто отсутствие несчастья, и он уже в нем живет, просто не замечает?

Чайник засвистел. Иван выключил плиту, залил кипяток в кружку, подумал еще минуту и написал начальнику: «Задержусь, машина не заводится». Начальник, человек без фантазии, по имени Эдуард Юрьевич, ответил через три секунды: «Ок, но отчет по KPI до 12:00. И чтобы таблицы были красивые». Иван поставил телефон на беззвучный, надел куртку, купленную три года назад на распродаже в «Спортмастере», и вышел на мороз.

На улице было минус три. Апрель в Липецке — это всегда лотерея: то солнце, то снег с дождем, то холод пронизывающий до костей, то вдруг плюс пятнадцать, и все выходят в футболках. Иван сел в свою «Ладу Весту» 2019 года выпуска, которая скрипела левым передним колесом при повороте и пахла бензином и чипсами, и поехал в сторону ЛТЗ. Дорога заняла двадцать минут, из которых пятнадцать он простоял в пробке на перекрестке улиц Советской и Зегеля, глядя, как водитель черного «Тойота Камри» сигналит женщине на «Оке», которая никак не могла выехать с прилегающей территории.

Пустырь нашелся не сразу. Иван объехал завод, проехал мимо гаражей, свернул на грунтовку, и тут его встретил запах. Запах мазута, старой резины, прелых листьев и еще чего-то неуловимого. Машину он оставил у бетонного забора и пошел пешком, хрустя битым стеклом под подошвой.

И вот она. Дверь.

Стояла в пятидесяти метрах от груды арматуры и битого шифера. Вокруг нее — человек сорок. Никакой истерики, никаких шаманов с бубнами. Обычные липецкие люди: мужчина в дорогом пальто с кожаным портфелем (наверное, какой-нибудь начальник с НЛМК), женщина с авоськой, из которой торчала буханка белого хлеба и пакет кефира, подросток в наушниках, бабушка с палочкой в цветастом платке. И парень с четками в куртке «Адидас», который перебирал деревянные бусины и смотрел на дверь взглядом снайпера, готового сделать последний выстрел.

Иван встал в конец очереди. Прямо за теткой с авоськой и парнем с четками.

— Слышь, братан, — парень обернулся. Глаза красные, щеки в разводах, под глазами мешки, но при этом какая-то странная улыбка на губах — не то усмешка, не то благодарность за боль. — Ты по делу или так, поржать пришел?

— По делу, — соврал Иван. На самом деле он все еще не решил, зачем здесь. Просто приехал. Как на экскурсию.

— Ага, — парень хмыкнул и снова отвернулся к двери. — Все вы по делу. Пока не зайдешь — не поймешь, что дело — это не то, что ты думал. Дело — это дверь. А ты — так, приложение к ней.

Перед ними стоял серьезный мужчина в костюме. Тройка, галстук в полоску, запонки с позолотой. Седые виски, дорогие часы.

— Входите, — сказала ему какая-то женщина из очереди. — Чего встали? Дверь не кусается.

Мужчина глубоко вздохнул, поправил галстук, достал из кармана платок, вытер лоб и шагнул. Открыл дверь. Шагнул через порог. И исчез.

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко на трассе М-4 гудит фура.

Прошла минута. Вторая. Третья. Четвертая. Кто-то в очереди сказал: «Все, не вернется. Еще один клиент». Но тут дверь открылась снова.

Из нее вышел мужчина. Но костюм на нем был разорван — пиджак висел на одном рукаве, галстук съехал набок и торчал из-под воротника как удавка, рубашка расстегнута до пупка, а один ботинок отсутствовал. В руке он держал детский рисунок — карандашный набросок на тетрадном листе в клетку, на котором улыбалось солнце с ресницами, стоял домик с трубой, из которой шел дым, и были нарисованы три фигурки: папа, мама и маленький человечек с огромными глазами.

Мужчина посмотрел на рисунок, потом на серое небо, потом на людей, стоящих в очереди.

— Ты чего, дядя? — спросил подросток с кудрявыми, пышными волосами, вынимая один наушник. — Дверь тебя по голове ударила?

Мужчина ничего не ответил. Он прошел мимо очереди, не глядя ни на кого, его губы шевелились, будто он разговаривал сам с собой. Он дошел до столба ЛЭП, стоящего на краю пустыря, прислонился к нему лбом и замер. Плечи его дрожали. Рисунок выпал из руки в грязный снег, смешанный с землей и золой.

— Смотри, — шепнул парень с четками Ивану, не оборачиваясь. — Вспомнил, как он ребенка упустил. Или не упустил, а просто перестал с ним видеться после развода. Или никогда не видел, потому что работа сжирала все время. Дверь всегда показывает самое больное. Или самое сладкое. Не угадаешь. Но больно будет всем.

— А ты что видел? — спросил Иван. Ему вдруг стало жарко в куртке, хотя морозец щипал щеки, а ветер задувал за шиворот.

Парень с четками помолчал. Перебрал три бусины. Потом сказал, не поворачивая головы:

— Я — как в армию попал. В 2010-м. Дедовщину. Каждую секунду. Как меня заставляли полы мыть зубной щеткой в сортире, как в казарме окна выбили и я спал в шинели, как меня били за то, что я славянский парень в роте, где кавказцев было большинство. А потом — как дембельнулся. И все заново. Я семь раз заходил. — Он поднял четки к лицу и поцеловал их. — Как наркоман. Не могу остановиться. Понимаешь, братан? Боль от прошлого — она как анестезия. Пока ты ее чувствуешь, ты жив. А без нее — так, овощ на диване перед телевизором. Сериалы смотреть и пиво жрать.

Иван молчал. Ему нечего было сказать. Он никогда не служил, потому что нашли какую-то бумажку про плоскостопие. И теперь он чувствовал себя почти виноватым.

— Но есть слух, — продолжил парень, понижая голос до шепота, так что Ивану пришлось наклониться. — Один чувак из Воронежа приезжал. Зашел — и не вернулся. Вообще. Дверь его скопировала. Или съела. Или он там остался, потому что ему там было лучше. Короче, на том свете ему выдали премиум-аккаунт. Бессмертие за бесплатно, но с одним условием: ты становишься частью двери. Смотришь на всех, кто заходит, и помнишь, что тебя самого больше нет. Как сторож на кладбище, только без зарплаты.

Тетка с авоськой, которая стояла перед ними, вдруг обернулась. Ей было лет шестьдесят пять, лицо в мелких морщинах, как печеное яблоко, глаза светлые, почти белые, как у человека, который много видел и уже ничему не удивляется. Из-под платка выбивалась седая прядь. Она сунула Ивану в руку просроченное печенье в желтой упаковке — «Юбилейное».